Старый добрый виски с колой

Когда Вселенная трещит по швам, единственным спасением становится рука, что держит тебя над бездной. Ты вцепляешься в нее, потому что больше ничего настоящего не осталось. Есть только Рик — последний барьер между тобой и бесконечной пустотой. Его глаза, голос, ладонь — то слишком ледяные, то обжигающе горячие, но вечно недостаточные. Жизнь Морти сжалась до этих двух слов: «слишком» и «недостаточно». Слишком много Рика в голове — и недостаточно места для самого себя. Слишком много страха остаться одному — и недостаточно решимости, чтобы разжать пальцы. Слишком много чужих слов на языке — и катастрофически мало веса в собственном голосе, чтобы хоть кто-то услышал его из-за спины деда. Морти оставалось лишь заполнять собой зияющие дыры, которые Рик раз за разом оставлял после себя. И вот, в один такой момент, Рик его поцеловал. От него разило кислым перегаром. Колючая щетина полоснула по коже наждаком, зубы больно лязгнули о губы, проталкивая язык. Грубо, лихорадочно — словно пытаются втиснуть лишнее в чемодан, который вот-вот лопнет. Старый алкоголик впечатался в его рот, не оставляя воздуха. Физически отвратительно, но Морти лишь крепче вцепился в холодный металл, осознавая: ничего лучше с ним в жизни еще не случалось. Он знал, что ему понравится. Конечно, знал. Четыре года самообмана рассыпались в пыль. «Мне достаточно того, что он просто рядом» — ложь. «Пусть все остается как есть» — невозможно. «Я ничего не потребую взамен» — бред. Рик навалился сверху, сминая своей тяжестью все его баррикады, и в эту брешь — в распахнутую пустоту — хлынул поцелуй. Язык прошелся по языку. Горько. Наотмашь. Стены треснули, бетон под ногами разлетелся в обломки, и Морти сорвался в бездну, намертво вцепившись в того, кто его туда столкнул В этот момент Морти вжался в него — не за спасением; в этом падении спасения не было. Инстинкты по привычке пытались погасить напор, сгладить жесткость их столкновения, пока они уже неслись прямо в ту пустоту, что была их началом. В конце концов, он был создан именно для этого. Там, где Рик оставлял зубами отметины, Морти целовал, глуша его ярость. Там, где Рик вбивал их в небытие, Морти встречал его жестокость, принимая на себя всю мощь удара. Он чувствовал напряжение чужих мышц, жар дыхания, ритм каждого движения, превращая собственное тело в амортизатор. И Рик — Морти ощутил это каждой клеткой — обрел равновесие. То, что секунду назад было неуправляемым падением, стало слаженным механизмом. Безумной физикой полета, доступной только им двоим. Они сошлись в этом поцелуе — до последней кости, до последнего вдоха — идеально. Испарились все «слишком», исчезли все «недостаточно». Грубая хватка на затылке, державшая Морти словно добычу, стала другой — тихой, глубокой, превращаясь в безусловную защиту. Вкус дешевого спирта и желчи окончательно перестал быть чужим. Морти выдохнул — тяжело, жарко — прямо в приоткрытые губы, отдаваясь этой невесомости. Он распахнулся настежь, позволяя Рику дойти до самого сердца, в безумии принимая эту секунду идеального совпадения за их новое начало. А потом Рик отшатнулся, и Морти — Морти, который секунду назад был целым, — почувствовал, как внутри что-то с хрустом разъехалось. Вернулась пустота: черная, бездонная, теперь еще масштабнее. Она обнажала пропасть между ними с безжалостной точностью. Руки Морти безвольно повисли: он все еще пытался нащупать тепло, которое исчезло, едва став реальным, но ладони сжимали только вакуум. И этот вакуум был хуже любого удара — удар хотя бы давал ощущение контакта. Морти смотрел в пустоту с той самой растерянностью, какую испытал когда-то давно, когда Рик впервые вытолкнул его в бездну космоса. Тысячи систем остались позади, но ничего не изменилось: он все еще не мог справляться с этим «недостаточно». Теперь — окончательно. От этого осознания Морти отвел взгляд и наконец огляделся. Гараж обрушился знакомой гнилью — перегаром, битым стеклом и свалкой мусора. Все снова вернулось на свои места: запой, крики, их взаимная ненависть, ставшая фоновым шумом этого места. Ничего не изменилось. Грязь въелась слишком глубоко, а поцелуя было слишком недостаточно, чтобы смыть хоть что-то из того, что они натворили. Морти вздохнул. Пиздец. Но Морти привык жить в пиздеце. Он перевел взгляд на Рика — и реальность гаража размылась. Рик стоял в полушаге, пытаясь унять судорожную дрожь в руках, и по каждому его движению читалось: он не планировал этот поцелуй. Он просто сорвался. Он выглядел как затравленный зверь, доведенный до критической точки, где единственным выходом оставался… Морти. Рик хочет… его? Взгляд Рика впился в Морти — тяжелый и почти физически ощутимый. Но под этим пряталось что-то еще. Что-то, от чего у Морти сжалось под ребрами, в самом неудобном месте, там, где всегда рождалась эта идиотская потребность все исправлять. Рик был в ужасе от того, что совершил. И Морти сразу же захотелось оправдать его, объяснить произошедшее чем-то обычным: «Это алкоголь», «Случайность», «Адреналин», «Что угодно, только не это». Таков уж Рик. Все как всегда. Все как обычно. Но теперь эта ложь выглядела особенно жалко, разбитая вдребезги так же, как этот проклятый пол. Боже, помоги — Рик правда хочет его. И Морти прошило искрами — знакомыми, теплыми, вшитыми в него годами другой потребности — лезть в эпицентр безумия. Он хотел встать рядом, прямо в самое сердце этого пиздеца. В голове билось одно: это худшая идея в его жизни. Рика несло — это был опасный, очевидный бред. Быть идиотом, влюбленным в своего деда, это одно. Спать с ним, пока он на грани — совсем другое. Нужно уходить. Сейчас. Особенно сейчас, когда Рик смотрит так, словно сам себя не узнает. Единственное разумное решение — дать ему пространство, время и чертов воздух. А тело — тело уже не слушалось. Тело уже принадлежало Рику. Оно требовало Рика. Я хочу его. Нет. Нет. Ему нужно— Ему нужен я. И я тоже этого хочу. Здесь и сейчас. И четыре еще года до этого. То, что это неправильно, Морти понимал предельно ясно. Рик не был собой. Но и Морти — тоже. Четыре утра, вонь спирта — какая тут могла быть «здоровая» логика? Они никогда не были здоровыми. Рик поцеловал его первым. Рик. Первым. Дал этот импульс. И теперь, когда они оба хотят одного и того же, ничто не имеет значения. Во вселенной вообще ничего не имеет значения. И секс… пусть это будет просто секс. Кровь стучала не в голове — кровь стучала ниже, ниже, ниже, пока мысли не стали жидкими и бесполезными. Все лицо Морти горело от поцелуя, а кожа на подбородке ныла от контакта с жесткой щетиной. Внизу разгорался знакомый, давящий жар, от которого едва держали колени. Морти хотел. Прямо сейчас, животно, примитивно, до дрожи в бедрах, до звона в ушах. Потому что адреналин. Потому что ему восемнадцать. Потому что он — Морти. И самое важное — потому что перед ним Рик. Ему нужны были его руки на затылке — жесткие, властные, вжимающие его в верстак до хруста в позвонках. Он хотел ощутить этот вес на себе, чтобы ребра ответили стоном, чтобы из легких выбило весь воздух. Хотел, чтобы Рик снова потерял контроль — не думал, не отшатывался, а просто вгрызся в него, забирая до последней капли. Он медленно облизнул губу. Спирт, желчь и что-то еще — горячее, непоправимое. Вкус Рика ударил по нервам с новой силой. Узел внизу живота натянулся до звона. Тело подалось вперед — на полдюйма, на чистом инстинкте, — ловя каждый рваный вдох Рика, словно кислород после удушья. А потом Морти моргнул, и его взгляд стал невыносимо честным, слишком открытым для мальчика, который только что рассуждал о худшей идее в своей жизни. Это было приглашение: все нормально. Если нужно падать — мы будем падать вместе. — Это… — его голос, тише шепота, дрогнул. — Это то, что случилось? Ты… ты хочешь меня? Голос звучал на удивление спокойно. Безопасно. Рука, протянутая в темноту: хватайся, Рик. Рик берет все, что видит, и сейчас он видит Морти. А Морти смотрел на Рика. Рик не даст большего, но Морти и не собирался торговаться за то, чего нельзя выторговать. Если сейчас будет «да» — Морти шагнет вперед. Он слишком давно этого хотел, чтобы разыгрывать обиженного. А раз Рик здесь и он целует его первым — почему, черт возьми, Морти должен упускать эту близость? Единственный кусочек тепла в их холодном, безумном мире? Морти хотел. Черт, как же он хотел. Каждую секунду — острее. Каждый вдох Рика в полумраке лишь подкидывал дров в костер. Он хотел Рика. Он любил Рика. Без «и он меня тоже». Морти давно перестал ждать взаимности — за четыре года надежда умерла своей смертью. Морти не строил воздушных замков. Не мечтал о признаниях при свечах. Он знал, с кем имеет дело. Рик Санчез не становился другим человеком после секса. Рик Санчез не становился другим человеком вообще. Секс — это просто секс. Утром он будет таким же — пьяным, злым, невыносимым. Возможно, стиратель памяти будет первым, к чему он потянется после рассвета. Морти принимал и это. Это же Рик. Никаких надежд. Никаких ожиданий. Завтрашний день был проблемой завтрашнего Морти. А сейчас, в четыре утра, среди пролитого спирта, они оба жаждали одного и того же. И Морти мог это дать. Он хотел это дать. Если Рику нужно было согласие — Морти кричал о нем каждым дюймом кожи, каждым выдохом. Бери. Я выдержу. Я всегда выдерживаю. Если ответ «да» — Морти готов к игре. Схема проста: Рик задает вектор, Морти встраивается, исполняет и возвращает все в норму. Коробка «секс» была понятной, доступной и предсказуемой. И только совсем чуть-чуть, самую капельку — обидной. Четыре года ноши, которую Морти тянул в одиночку, обесценились до простого инстинкта, до физиологической разрядки. До очередного пункта в бесконечном списке Риковых требований. Морти запретил себе замечать этот контраст: просто заглушил, задвинул, убедил себя, что это ерунда, не стоящая нервов. Рик любит секс — Морти любит секс. Он твердил это себе, как мантру, вбивая в голову мысль о том, что их телесная близость — это и есть высшая точка их контакта. В этом они сходились. И это было самое главное, правда? Вот она, их общая почва, их безопасный островок в хаосе. И Морти заставил себя поверить, что этого достаточно. А обиду Морти умел прятать. Это было несложно — он практиковался годами, мастерски задвигая все, что причиняет боль, в самые темные углы души. Но вот то, что случилось дальше, задвинуть не вышло. — Я хочу оттолкнуть тебя, — голос Рика прозвучал глухо, как будто ударил в пустоту. — Все, что я делаю рядом с тобой — это способ оттолкнуть тебя. «Ну конечно», — машинально отозвалось внутри. Это было привычно. Это было понятно. Это был Рик. Никаких ожиданий. Никаких надежд. Морти крепче вцепился пальцами в край верстака, пытаясь удержать привычный ход вещей. «Окей. Просто прими это. Просто дослушай, признай, что ты идиот, и забудь обо всем к утру». Рик замолчал, сглотнул, и в тишине гаража было слышно, как он с трудом дышит. — Потому что если ты останешься… — голос дрогнул и окончательно сломался, — …я не знаю, что с этим делать, Морти. Я не знаю. Внутри все резко обвалилось. Что? Слово застряло где-то в горле. Тупое, недоверчивое — как удар, от которого еще не больно, но уже ничего не соображаешь. Что? Он ожидал чего угодно: злости, сарказма, холодного «Окей, лезь на верстак, если тебе так приспичило выслужиться». Ожидал — и был готов. Ко всему был готов. Но не к этому. Пугающая, обнаженная беспомощность Рика выглядела противоестественно. Голос, сломавшийся на полуслове, лишил Морти всякой опоры. Но хуже всего было слышать «не знаю» от того, кто всегда владел всеми ответами. Во всех вселенных. Жар, который секунду назад плавил его изнутри, стал иным. Это уже не было тем тяжелым, тягучим и понятным теплом внизу живота. Жар поднялся выше, залил грудную клетку, сжал горло, обжег глаза. Морти не понимал, что с ним — ощущение было таким, будто все, из чего он состоял, внезапно рассыпалось на куски, которые он больше не мог собрать обратно Все его настройки — те, что должны были сделать этот момент простым — разом полетели к чертям. Коробка, в которой он пытался запереть происходящее, просто перестала существовать. «Секс». «Просто разрядка». Какой в этом был смысл теперь? Весь его план защиты оказался лишь детской игрушкой, которая развалилась в руках при первом же касании реальности. Мир Морти вдруг накренился. Он смотрел на Рика — на его сломанный голос, на дрожь в плечах, на этот взгляд, в котором не было ни жадности, ни контроля, только что-то голое и раненое — и чувствовал, как привычная картина мира расползается по швам, оставляя лишь невыносимую пустоту. Это похоже на… Что? Что это? Как это вообще назвать? В голове — ни одного подходящего слова. Что стояло между ними прямо сейчас, было больше, чем секс. Больше, чем их динамика. Больше, чем все, к чему Морти привык и чем научился довольствоваться. Больше, чем все, на что он соглашался все эти годы. Больше всего, что он когда-либо мог себе представить. Мысль ударила под дых. Морти пытался понять, почему вместо облегчения — только липкая, сбивающая с толку тревога. Четыре года этой влюбленности. Четыре года с осколком в груди — вросшим в плоть, ставшим частью его самого, болезненным напоминанием о невозможном. Четыре года Рик молчал, не давая ни шанса. А теперь, когда между ними что-то изменилось, законы его собственной логики кричали в уши: ты должен быть счастлив. Должен был. Но внутри вместо счастья образовался ледяной ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Морти вцепился в край верстака, чувствуя, как теряет себя. Он хотел этого. Он мечтал об этом. Он сходил по этому с ума годами. Он… Он даже не знал, взаимность ли это. «Не знаю» — это недостаточно. Слишком мало, чтобы поверить. Слишком много, чтобы отмахнуться. «Не знаю» — это не ответ. Это даже не начало ответа. Это не «ты мне нужен». Это не «я люблю тебя». Это — Рик, стоящий на краю чего-то и не способный сделать шаг. «Не знаю». Что это? Признание? Оправдание? Агония? Это могло значить все. Это могло оказаться ничем. С Риком всегда так: бросаешься в бездну, ожидая опоры, а получаешь только эхо собственной растерянности. Дело было в Рике. Всегда — в нем. В том, как он устроен. Его «не знаю» — тонкая грань: это мог быть прорыв, а мог — финальный жест перед тем, как он просто захлопнет дверь навсегда. Стиратель памяти. Портальная пушка. Новая версия Морти. У Рика всегда был выход. У Рика всегда была возможность обнулить все, что он наговорил в четыре утра в пьяном угаре этого чертового гаража. А у Морти выхода не было. Он оставался с этим эхом один на один. Сейчас Рик стоял напротив и говорил «не знаю» голосом, в котором слышалось что-то пугающе новое. И если это — взаимность… кривая, пьяная, трясущаяся, неспособная себя назвать — то весь фундамент, на котором держался Морти, переставал работать. Ведь если Рик чувствует хоть что-то в ответ — пусть уродливое, пусть перекошенное — это становится «чем-то», чего он может лишиться. Раньше исчезновение Рика было просто частью реальности: он был таким, каким был. Морти тащил свою любовь в одну сторону, как тяжелый, привычный груз — без условий, без надежд, без ожиданий. А Рик был как природное явление: мог уйти, мог замолчать, мог не заметить — и это не чувствовалось личным. Но сейчас, когда Рик произнес это «не знаю», стена рухнула. В гараже стало невыносимо тихо. Морти смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается: теперь у него больше нет оправданий для Рика. Никакого «он не понимает», никакого «он не чувствует». Только эта липкая тишина, в которой они оба стоят, зная правду, но не зная, что с ней делать. Пауза длилась вечность. А может минуту. Морти не чувствовал времени — только бешеное сердцебиение, уже не от желания, а от свободного падения. «Не знаю» Недостаточно, чтобы на этом строить. Слишком много, чтобы от этого отказаться. — Я тоже, — сказал Морти. Два слова. Слишком. Недостаточно. Как всегда.