Кедр с Мятой

Мне всегда хотелось написать какую-нибудь странную историю, где бы происходили паранормальные вещи. И вот, сейчас, у меня нашлись силы, чтобы реализовать эту истории в буквах, словах и предложениях. Но одно дело история в голове, а другое — изобразить все это на бумаге (в электронном эквиваленте). Но творчество у меня сильно зависит от настроения. Пойдут дожди за окном, будут дожди и в рассказе, а если солнце начнет припекать макушку, то и герои будут страдать от изнурительной жары. ╮ (. ❛ ᴗ ❛.) ╭

⚜ Глава 1 ⚜

Свет фар вырывал из тьмы лишь крошечный кусок асфальта и очертания бежавших навстречу по обе стороны дороги деревьев. Я вела машину одной рукой, пальцы другой бесцельно блуждали по коленям. Я думала о чем-то далеком, может быть, о теплом уютном одеяле и кружечке горячего чая, которых сейчас очень не хватало. Первые капли упали на лобовое стекло робко. Вскоре небо разверзлось, и ливень обрушился всей своей тяжестью на окружавший меня кусочек мира. Вода потекла по лобовому стеклу сплошным потоком, и пространство за ним превратился в акварель. Я и без дождя ничего не видела. А теперь все что могла сосчитать моя уставшая сетчатка, так это расплывчатые пятна деревьев, размытые отсветы фар и мокрый асфальт. Я не сбавляла скорость, так как спешила. Дворники мелькали в отчаянной суете, но не успевали. Как они не старались, лишь размазывали воду в мутную пелену. Дождь бил по крыше с такой силой, что казалось, кузов вот-вот прогнется под его ударами. Мешочек ароматизатора на зеркале заднего вида раскачивался, сначала лениво, потом все быстрее, будто отсчитывая последние секунды моего спокойствия. Его терпкий запах «кофе» смешивался со свежим озоном. Я все же решила включить дальний свет. И в этот миг из водяной завесы, словно призрак, родился силуэт. Он мог принадлежать только дереву. Оно было огромным, темным, с корнями, все еще сжимавшими комья земли. И это полено лежало поперек дороги, перекрывая ее целиком. Секунда… Мгновение… Время словно замедлилось. Стекло блеснуло мокрым блеском, и дождь вдруг стал невыносимо громким. Я успела лишь выдохнуть. Нога сама поспешила к педали «тормоза». И все же успела нажала на нее… Все застыло в этом коротком, как вздох, осознании того, что столкновение уже произошло, даже если мой мозг продолжал думать иначе. Казалось, машина еще ехала, а мое тело уже сжималось ремнем безопасности. Конец истории. А ведь все предвещало беду. Но не могла я поступить иначе… Мне нужно было добраться до этого места… Но все было против этого. В том повороте ключа зажигания утром. В том выборе не останавливаться на заправке. В той песне по радио, которую я выключила. Мир вздрогнул и мгновенно погас, а вместе с ним исчезла и я… Очнулась я не от звука, не от боли, а от тишины. Такой густой, словно кто-то заместил воздух в комнате одной лишь мягкой ватой. Первое, что я увидела был потолок. Темное дерево, резные балки и блестящие в полумраке нити паутины по углам. Я лежала на подушке, набитой, кажется, гусиным пухом. Она была слишком мягкой и высокой, не похожей на те, на которых мне приходилось ранее спасть. Оглядевшись, я обнаружила себя на огромной кровати с резной спинкой, украшенной крошечными деревянными ликами, то ли ангелов, то ли бесов. В углу комнаты темнел дубовый шкаф, на стене висел выцветший гобелен с охотничьей сценой. На ней всадники в диковинных костюмах вместе с собаками гнали оленя. Все это освещала одна-единственная лампа на прикроватной тумбочке. Ее абажур из пожелтевшего стекла отбрасывал теплый, но скупой свет, который едва добирался до дальних углов, оставляя помещение наполовину во тьме. Я попробовала пошевелиться, и тут же мой мир дернулся. Не от боли, а от осознания того, что тело перестало быть моим. Оно стало чужим, увесистым, скованным. Сквозь сонное марево я опустила взгляд и увидела бинты. Они обматывали мои плечи, ребра, руки. В нос ударил запах камфоры, йода и чего-то травяного, горьковатого, как полынь. Через слабость бренного тела я скинула одеяло и приподнялась. Внизу все также было в бинтах, а правая нога… Некто заключил ее в оковы гипса. Он был от щиколотки до колена, грубый, не стерильно белый, а какой-то сероватый, с неровными краями, будто его накладывали второпях, но с заботой. Под гипс была подложена тряпица, и даже кончики пальцев были бережно обернутые в марлю. В моей груди отозвалась глухая ноющая боль. Должно быть ребра тоже пострадали. Я выдохнула, и выдох получился тихим, уставшим от жизни. Но боль указывала на то, что я еще была жива. Жива после того, как фары выхватили изо тьмы преграду. И после того, как металл застонал и стекло рассыпалось на тысячи осколков. Живая, но где я теперь была? Чья рука наложила эти бинты? Кто заботился обо мне пока я была без сознания? За окном, за плотными шторами из тяжелого бархата, все еще шелестел дождь. Он был уже не тем бешеным ливнем, а спокойный, ровный, словно время здесь текло иначе. Лампа мигнула один раз, затем второй, и снова загорелась ровно. Это заставило меня кинуть взгляд на тумбочку, где среди пузырьков и лоскутов, лежал мой телефон. Я поначалу обрадовалась, что у меня была возможность связаться с привычным для меня миром. Но потом заметила, что его экран покрылся бесчисленными трещинами, да и сам корпус телефона деформировался за счет нескольких глубоких вмятин. Я даже подвинулась поближе и, взяв его трясущейся рукой и едва не уронив на пол, нажала на кнопку включения. Но нет… Он не пережил эту аварию… Ему пришлось безмолвно вернуться на тумбочку. Значит, я оказалась здесь и сейчас без возможности даже вызвать помощь. Мне придется положиться на милость неизвестного благодетеля… Но кто он был? Какие у него были намерения? Почему он не отвез меня в больницу? И от этого незнания, больше, чем от боли, по спине пробежал холодок страха. Я повернула голову к двери. Она была обычной, деревянной, с простой ручкой, без замочной скважины. Приглядевшись, я увидела, что дверь была приоткрыта на ладонь. И за ней царила кромешная темнота, не похожая на ночную. Я сглотнула слюну… Там явно кто-то был… Не знаю сколько прошло времени, но в какой-то момент я услышала звук. Он был похож на скрип половицы за дверью. Я замерла, боясь дышать. Мне показалось, что я ослышалась, ведь в такой тишине шаги могли быть игрой воображения, рожденной лекарствами и тревогой. Но скрип повторился, он стал более уверенным, ближе, и к нему добавился мягкий стук каблуков. А потом тьма за дверью начала отступать. Появилось нечеткое золотистое пятно, такое размытое, дрожащее. Это был свет ручного фонаря. Он скользнул по косяку, затем разлился по комнате неровным сиянием. Тени сразу же метнулись по стенам, затанцевали на гобелене, заметались в углах, как испуганные звери. Дверь отворилась со скрипом несмазанных петель. И на пороге возникла она. Женщина с короткими волосами цвета темного каштана. Густые и гладкие, они обрамляли лицо строгой, почти мальчишеской шапкой, открывая высокий лоб и острые скулы. Платье на ней было темное, без единого пятнышка, с глухим воротом и длинными рукавами. Оно сидело на ней как перчатка, не столько подчеркивая фигуру, сколько отрицая всякую попытку женской мягкости. В руке дамы был металлический фонарь с рифленой рукояткой, каких уже лет пятьдесят, наверное, не делали. Наши взгляды встретились. Женщина на мгновение замерла, словно не веря своим глазам. А затем ее лицо, до этого собранное, почти суровое, переменилось. Губы дрогнули, разомкнулись в беззвучном выдохе, уголки глаз собрались в теплые лучики морщин, которых мгновение назад никто бы не заметил. Фонарь в ее руке чуть качнулся, и свет дрожащей волной пробежал по моему телу, по бинтам, по гипсу. Одеяло-то я скинула с кровати, а вернуть его на место не смогла. — Наконец, вы очнулись… — голос у женщины оказался низким, чуть хрипловатым, но в нем не было пугающей грубости. Мне слышалась скорее, теплота, долго сдерживаемая и наконец прорвавшаяся наружу. — Слава небесам. Три дня и три ночи вы были без памяти. Я уж думала, что все мои старания будут напрасны… Не договорив, она шагнула в комнату, и фонарь сдвинулся. Теперь свет падал прямо на меня, почти участливо, высвечивая каждую складочку бинта, каждую неровность гипса, каждый кусочек неприкрытого моего тела. Да, ведь моя спасительница заботливо сняла с меня всю одежду. Женщина приблизилась к кровати, опустилась на краешек, осторожно, стараясь не задеть загипсованную ногу. Она поставила фонарь на тумбочку рядом с лампой. Два источника света теперь спорили между собой. Один был желтым и домашним, а другой белым и чужеродным, а плодом их спора стали двойные тени. — Наверное, нужно спросить, как вы себя чувствуете? — продолжила моя благодетельница. Ее рука с длинными пальцами, без колец, с коротко стриженными ногтями протянулась ко мне, но замерла в воздухе, не решившись коснуться. — Я сделала что могла. Кровотечения остановила, раны обработала, вывихи вправила и перелом загипсовала. У меня в этом есть опыт, так как приходилось во время войны заботиться о раненых. Где-нибудь болит? Воды хотите? Может, поесть? Может, в уборную? Она говорила быстро и без остановки, словно боялась, что я сейчас снова уйду в беспамятство. Вопросы нанизывались один на другой, сбиваясь в тревожный клубок. Но ее глаза карие, почти черные в этом смешанном свете, смотрели на меня с такой неприкрытой радостью, что все мои тревоги сразу же куда-то улетучились. — Со мной все в порядке, — неуверенно я начала. — И не знаю даже, как вас отблагодарить за свое спасение. Собственно, я никогда не любила полагаться на помощь других людей. Это делало меня уязвимой, заставляло быть должником. А все знают, что долг платежом красен. А у меня и так по жизни были проблемы, а тут еще вот на тебе. Приехала… — О, не стоит волноваться. Я никак иначе не могла поступить, ведь жизнь дана на добрые дела, — в тени ее губ проступила легкая улыбка. — Меня зовут Реджина Миллс. А вас как зовут? — Эмма Свон, — и мне так хотелось ей признаться в том, что я еще не видела ни одного человека, кто бы делал добро даром.

***

Время в этой комнате текло подобно песку, пересыпающемуся из одной емкости песочных часов в другую. Лампа все так же мерцала на тумбочке, дождь продолжал нескончаемо идти. Реджина выходила и возвращалась, выходила и возвращалась, каждый раз с каким-нибудь новым пузырьком или мотком бинтов. Каштановые волосы ее были гладко прилизаны, платье безупречно, даже после всех хлопот, даже после бессонных ночей она выглядела так, будто только что сошла с портрета. И вот шаги в коридоре. Теперь я узнавала их издалека. Они были мягкими, уверенными, с легким перестуком каблуков по половицам, которые пели на разные голоса. Дверь отворилась шире, пропуская не только Реджину, но и теплый, обволакивающий запах еды, от которого пустой желудок издал тихий, предательский звук. На подносе из темного дерева, покрытого трещинами, как старая карта, стояла миска с дымящимся бульоном. Он был золотистым, прозрачным, с плавающими кружочками морковки и тонкими перьями зелени. Рядом лежал ломоть белого хлеба с хрустящей корочкой. Глиняная кружка с каким-то теплым настоем, пахнущим медом и мятой. Все это было расставлено с таким вниманием, с такой тщательной заботой, будто каждая деталь имела свое место в этом только ведомом хозяйке механизме. Реджина поставила поднос на прикроватную тумбочку, смещая им пузырьки, телефон и лампу. Затем она положила мне на грудь полотенце, сложенное треугольником, прямо поверх одеяла, поверх бинтов и немного кровоточащих ран. — Как себя чувствуете? — спросила она без капли снисхождения и жалости. — Вашими стараниями, чувствую себя намного лучше, — призналась я, да и что я могла сказать? Она прекрасно знала о моем плачевном состоянии. И несмотря на то, что у меня были целые руки, способные держать ложку, все равно Реджина продолжала выполнять этот ритуал кормления. А я в уме подсчитывала примерную сумму денег, какую мне придется отвалить ей за уход. А все из-за гипса на ноге. Да еще затянутые бинтами ребра при любом лишнем движении отзывались колющей болью где-то в местах то ли ушибов, то ли переломов. И до сих пор я не могла понять, каким чудом смогла выжить в той ситуации? Было же прямое столкновение со здоровенным поленом. Я же должна была превратиться в лепешку! Но нет, лежала здесь почти целая и живая. Собственно, я до сих пор не знала, где находилась. Да и не все ли равно? Очевидно, что это был дом Реджины. Я попробовала приподняться. И тут же, поморщившись, опустилась обратно на подушку. Мои руки бессильно скользнули по одеялу. Я посмотрела на свои пальцы, а они предательски дрожали. Эту мелкую дрожь я никак не могла унять усилием воли. И все это было последствием трех дней беспамятства, одного целого дня за рулем и той роковой встречи с деревом под ливнем. — Не переживайте, вы обязательно поправитесь, — пыталась приободрить меня Реджина. Она села на край кровати, осторожно, как всегда, чтобы не потревожить мое израненное тело. Затем Реджина взяла обычную ложку из тусклого серебра, с узором на черенке в виде витых листьев и ягод. Они были почти стершимися от времени, угадывались лишь очертания. Зачерпнув бульон, моя спасительница поднесла ложку к своим губам, дунула, совсем коротко, словно выполнив какой-то известный только ей магический ритуал. — Откройте рот, — последовал строгий приказ. Я послушалась. И это было странным для меня. Чувствовать, как чужая рука подносила ложку ко рту, как теплая жидкость скользила по языку и обволакивала небо. Как питательный бульон стекал по моему горлу, неся с собой вкус моркови, сельдерея, каких-то еще трав, о которых я не знала, но от которых становилось как-то хорошо. Реджина кормила молча, терпеливо, не торопясь. Она подносила ложку, ждала, пока я проглочу порцию, затем вытирала уголки губ сложенной салфеткой, когда капли норовили скатиться по подбородку. Ее пальцы, длинные и холодные, двигались с хирургической точностью и почти материнской мягкостью. После третьей ложки я перехватила ее взгляд. Карие глаза, подсвеченные лампой, смотрели внимательно и чуть рассеянно. Морщинка между бровей. Складки у губ, не от старости, а от привычки все сжимать, все держать под контролем. — Зачем вы это делаете? — все же я не удержалась от этого вопроса. Реджина зачерпнула еще одну ложку, не ответив сразу. Поднесла к моим губам, дождалась, пока я ее проглочу. — А кто, по-вашему, должен это делать? — наконец, прозвучал ответ на мой вопрос. — Можно же вызвать помощь и отправить меня в больницу. У меня страховка есть, так что никаких проблем бы не было. — Боюсь, что это невозможно, — покачала она головой. — Почему? — удивилась я. — Из-за ливней дороги размыло, а связи с миром давно нет, — попыталась она объяснить, но по ее лицу, голосу было ясно, что часть правды была недорасказана. Ну нет, так нет. Мне оставалось лишь ждать, когда я смогу встать на ноги, хоть с костылем, хоть каким-нибудь другим образом. И дождь же должен был когда-нибудь закончится… Она кормила меня до последней капли. Хлеб раскрошила в бульон маленькими кусочками, чтобы легче было глотать. Кружку с мятным настоем подносила к губам, поддерживая мою голову свободной рукой, потому что шея ослабла за эти дни, и я не могла удерживать ее на весу даже какую-то минуту. Когда все было съедено и выпито, Реджина поправила одеяло, накрыла его им меня медленно, аккуратно, нежно. И в темноте, когда лампа снова осталась единственным светом, я почувствовала, как чужая ладонь на мгновение легла поверх моей руки. Она была влажной и холодной… — Отдыхайте, — умиротворенно проговорила Реджина. — Завтра будет легче. Вскоре все пройдет. И не переживайте, я всегда буду рядом… Шаги удалились. И дверь вновь закрылась не до конца, а в щели воцарилась кромешная тьма. И сама не зная почему, я впервые за все это время позволила себе не бояться. Возможно, мне просто надоело каждый день нервничать, ждать чего плохого, переживать по поводу невыполненных дел, а сейчас я хотела лишь закрыть глаза и провалиться в царство Морфея…