Кедр с Мятой

Я резко проснулась. Глаза открылись, мир нечетко проявился передо мной, но при этом сама оставалась в вязкой глубине. Бинты. Гипс. Усталость, пронизывающая каждую клеточку моего бренного тела. Лампа на тумбочке горела, но как-то иначе, слишком тускло, подавлено, будто воздух вокруг сгустился и не пропускал лучи ее света. И тогда я почувствовала это. Не звук. Не запах. Странное, ледяное ощущение незримого присутствия. Я почувствовала чей-то взгляд, тяжелый, голодный, направленный прямо на меня. Я медленно повернула голову к двери. Она была так же приоткрыта, как оставила ее Реджина. В проеме царила непроглядная тьма. И в этой тонкой вертикальной щели, в этом разрезе между тьмой и непроглядным мраком что-то находилось. Сначала я подумала, что мне просто чудилось спросонья. Что травы, которые я пила, были слишком крепки, а раны слишком глубокими, и мозг, измученный болью, решил поиграть со мной в жестокую игру. Но тень в дверном проеме никуда не исчезала. Наоборот, она начала просачиваться сквозь щель, медленно, неумолимо, подобно утренней мгле. Тень не плыла, не текла, а именно сочилась, протискиваясь в комнату по миллиметру, собираясь на полу в бесформенную лужу черноты. Ей не полагалось быть там, где царствовал свет. Лампа дрогнула. Ее свет должен был прогнать тьму, но тень не подчинялась законам природы. Она продолжала расти на глазах, не пропуская сквозь себя свет, не давая ему побороть себя. Я смотрела, не в силах отвести взгляд, как это пятно выползло из щели, как стелилось по половицам, как нащупывало путь к стене. Тень поползла вверх. По деревянным панелям, по гобелену с охотниками и оленем, по резным балкам. Медленно, со вкусом, наслаждаясь собственным движением. Тень не была плоской, как это полагалось ей по статусу. В ней чувствовалась тяжесть, и в ней была плоть, лишенная формы, но от того еще более страшная. Выцветшая шпалера с охотничьей сценой: всадники в камзолах цвета запекшейся крови, одинокий олень, собаки с разинутыми пастями. Мгновение назад все это казалось мне старомодным, немного наивным, вышитым прошлым, и безобидным, как сон. Но сейчас, под прикосновением тени, гобелен ожил и преобразился. Чернота не закрыла изображение своей бесформенной материей. Она проникла внутрь, в каждую нитку, в каждый стежок, перекраивая реальность на свой лад. Лица всадников, которые мгновение назад были бледными и отстраненными, вдруг обрели черты. Там, где глаза были безжизненными, теперь горели крошечные красные точки. Рты, до того просто прорезанные нитью, искривились в ужасающих оскалах. Зубов не было видно, но от этого улыбки казались еще страшнее. Они преобразились в бездонные черные глотки, ведущие в никуда. Охотники стали не людьми. Их лица вытянулись, скулы заострились, лбы налились тяжелой, свинцовой мощью. В их позах, вышитых некогда как сцена азарта и доблести, теперь читалась жестокая, первобытная жажда. Это были не люди, преследующие зверя. Это были демоны, следующие за душой. На их головах, там, где раньше я видела лишь шляпы с перьями, теперь торчали настоящие, изогнутые, багровые в свете лампы рога. Или мне это казалось? Лампа вновь мигнула, и сомнения умерли. Рука художника изобразила трех собак на гобелене, и каждая из них сейчас выглядела так, будто вырвалась из преисподней. Их пасти исказились, стали шире, чем позволяла анатомия черепа, а языки длинные, раздвоенные, как змеиные, свисали наружу. Их глаза загорелись теми же красными огоньками, как и у всадников. Собаки не бежали, они плыли над землей, вгрызаясь когтями в воздух. И все они смотрели не на оленя. Все они смотрели на меня. А олень. Бедный, несчастный олень, который в обычном свете казался благородной и чистой жертвой. Теперь он стоял на задних ногах, и шкура его была не коричневой, а пепельно-серой. Рога не ветвились, а исказились, спутались в узоры, похожие на сплетения корней мертвого дерева. Из его пасти, широко раскрытой в беззвучном крике, вырывалось нечто, похожее на пламя. Оно было черное и таким живым. Глаза оленя приобрели человеческие черты. Нет, они стали больше, чем человеческими, в них читалась бездна. Олень больше не молил о пощаде. Он проклинал. Он смотрел на меня так, будто я была охотником, будто это я загоняла его вечность, будто это по моей вине его приготовили к жатве. Но самое страшное случилось потом, когда тень полностью накрыло гобелен, поглотила его целиком. Изображение не исчезло, оно стало объемным. Нити зашевелились. Фигуры охотников начали наклоняться вперед, сходя с плоскости ткани, но не до конца, застыв на грани между вышивкой и реальностью. Их красные глаза двигались. Следили за каждым моим вздохом груди, вздрагивали вслед за каждым биением моего сердца. Один из них, тот, что был в центре, с лицом, напоминавшим козлиный череп, поднял руку. Пальцы руки стали длиннее, суставы вывернулись в не ту сторону, разжались и сжались снова, будто пересчитывая невидимые четки. И я отчетливо услышала характерный скрежет, щелканье костяшек. А затем в моей голове раздались их голоса. Нет, не голоса, они были за гранью самого понимания звука. Зазвучал хор, низкий, гортанный, на языке, которого я не знала, но который я каким-то образом понимала в глубине самого страшного сна. Хор этот не пел, он клеймил: «Ты одна. Ты всегда была одна. И ты умрешь здесь, и никто о тебе никогда не вспомнит». В этот момент тень оторвалась от гобелена и поползла дальше к потолку. Но изображение не вернулось в норму. Осталось таким: демоны в камзолах, собаки с раздвоенными языками и улыбающийся олень, который смотрел мне прямо в душу. Я не могла кричать, а могла лишь смотреть, как гобелен дышит вместе с тенью, как нити пульсируют, как красные глаза мигают в такт моему сердцу. И я совершенно не понимала, был ли это сон или галлюцинация, сотканная измученным сознанием. Тем временем тень достигла потолка. Она распласталась по нему черным пятном, похожим на пролитые чернила, а потом начала спускаться. Прямо над кроватью. Прямо надо мной, которая лежала, приклеенная к простыням неведомой силой, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни той, что в гипсе, ни той, что была целой. И в этой тени, в самом ее центре, там, где чернота казалась гуще и плотнее, открылись глаза. Я не сразу поняла, что это именно глаза. Сначала мне показалось, что в темноте вспыхнули два тусклых уголька, два пятна серого света, лишенного всякого тепла. Но потом угольки сфокусировались, и я увидела в них зрачки. Они были вертикальными, холодными. Белки неестественно белые, без единой кровяной жилки, словно их вырезали из камня и вставили в эту живую бесформенную тьму. Они смотрели прямо на меня. А я смотрела прямо в них. Они не мигали, не двигались. Просто смотрели с потолка, сверху вниз, как смотрит паук на муху, запутавшуюся в сети. Но потом я поняла, что в этом взгляде не было ни злобы, ни угрозы. Было что-то похожее на всепоглощающее любопытство. Меня рассматривали. Меня изучали. Меня пробовали на вкус, не прикасаясь. Я вновь попыталась закричать. Рот открылся, я почувствовала, как воздух коснулся кончика языка, как он прижался к небу, как напряглись голосовые связки. Но звука не было. Ни хрипа, ни всхлипа, ни шепота. Из моего рта рождалась лишь тишина. А тень смотрела на меня. А я беззвучно кричала, и мой крик умирал еще в горле, не успевая рождаться. Я попробовала двинуть рукой. Пальцы дрогнули? Нет. Рука лежала на одеяле тяжелым куском мяса, словно неживым. Я попробовала повернуть голову, но шея непослушно застыла. Даже веки не закрывались, глаза были распахнуты насильно, прикованы к этим глазам в черной массе, которая нависала надо мной, заслоняя потолок, заслоняя балки, заслоняя все на свете. Сколько это длилось? Секунду, минуту, час? Я не знала. Время исчезло, остались лишь тень и я. А потом все закончилось. Неожиданно лампа моргнула. Раз. Два. Три. Свет стал ярче. Я моргнула, впервые за это бесконечное мгновение. И когда мои веки снова поднялись, на потолке больше ничего не было. Только старые балки, паутина в углах, гобелен со сценой охоты, и ленивое дрожание света от лампы, которая горела ровно, как будто ничего не случилось. Голос вернулся вместе с резким, судорожным выдохом. И я закричала! Отчаянно, хрипло, на одной ноте, срываясь на кашель, потому что связки не слушались, потому что легкие горели, потому что страх наконец прорвался наружу, как вода сквозь треснувшую плотину. Я кричала, и в коридоре послышались быстрые шаги, взволнованные и такие знакомые. Дверь распахнулась настежь, и в комнату влетела Реджина, босиком, в длинной ночной рубашке, с растрепанными волосами и широко распахнутыми глазами. — Что случилось?! Но я не могла ответить. Я показывала дрожащей рукой то на потолок, на котором уже ничего не было, то на шпалеру с охотничьей сценой, где все действующие лица заняли свои привычные места. По моим щекам потекли слезы, обжигая бинты. Я окончательно отдалась во власть неконтролируемых чувств. Мой голос сорвался на сиплый кашель, а тело начала бить дрожь. Меня захватывали крупные, нервные волны, сотрясающие бинты, заставляющие гипс глухо стучать о пружины кровати. Мои глаза были распахнуты так широко, что, казалось, еще чуть-чуть и веки треснут по уголкам. Я смотрела на потолок, на гобелен, на стены, везде, где только что была тень, и нигде не могла найти покоя, потому что тень исчезла, но оставила после себя невидимый холодный след, как слизень противную дорожку на коже. — Там! Там только что была! — вырывалось из меня, но слова рассыпались в прах, не сложившись в смысл. Как можно было объяснить то, у чего не было имени? Как рассказать про глаза, которые смотрели из пустоты? Как поведать историю об охотниках, собаках и олене, чьи образы тронула сама рука Лукавого! Реджина не задавала вопросов. Она встала рядом, в длинной белой рубахе, с взъерошенными каштановыми волосами. В одной руке она держала подсвечник. Он был старым, тяжелым, медным, с оплывшей свечой, которую зажгли на бегу. Пламя металось, бросало дикие тени, но обычные, человеческие тени, которые вели себя согласно законам природы, и не лезли на стены с демоническими намерениями. — Тихо, — сказала Реджина, и это слово не было командой. Это было заклинание. Старое, надежное, выверенное. — Успокойся. Здесь только я и ты, и никого больше нет. Ты в полной безопасности. Она поставила подсвечник на тумбочку, рядом с лампой, два огня теперь вновь горели в комнате, но мне все равно казалось, что темнота сгущалась по углам. Мне казалось, что тьма ждала ухода моей спасительницы, чтобы вновь застать меня врасплох. Реджина опустилась на край кровати, не осторожно, как раньше, а быстро, почти резко. Она положила руки на мое лицо. Это произошло так естественно, будто эти ладони всегда там и были. Пальцы, такие длинные, прохладные, с коротко стрижеными ногтями, легли на мои щеки, охватывая их полностью, от скул до подбородка. Большие пальцы прижались к вискам, чуть выше бровей, туда, где бились тонкие, испуганные жилки. Ладони пахли воском, травяным отваром и чем-то домашним, того, что мне всегда не хватало. Я вздрогнула от прикосновения и хотела отшатнуться, потому что любое прикосновение сейчас казалось мне ловушкой. Но руки Реджины не отпустили меня. Они держали мягко, но уверенно, как держали чашу, из которой вот-вот прольется последняя капля живительной влаги посреди пустыни. — Смотри на меня, — в голосе Реджины появились нотки строгости, властного напора. — Смотри не на потолок, не на охотников, а только на меня. Я через силу повернулась в сторону лица Реджины. И встретилась с карими глазами, в которых сейчас не было ни строгости, ни выгоревшей усталости, а только огонек живого, настоящего тепла. Ее складка между бровями разгладилась. Ее губы, обычно сжатые, приоткрылись в едва заметной, ободряющей полуулыбке. — Вот так, а теперь сделай глубокий вдох, — велела она. — Вдыхай со мной. Давай. Реджина сделала вместе со мной глубокий вдох. Воздух вошел в легкие, он был горьковатым, с запахом старого дерева, которого раньше не было. Это были духи? Или запах самой Реджины? — А теперь выдох-х-х… Я выдохнула. Пальцы Реджины чуть сильнее прижались к моим вискам, массируя круговыми движениями, медленно, едва ощутимо. Тепло от этих пальцев начало растекаться по моему лицу, сначала по щекам, потом по лбу, потом спустилось к шее, хотя руки туда не дотягивались. Оно было реальным, осязаемым и таким живым. Тепло вытесняло холод, который оставила после себя тень. — Еще раз вдох… И выдох-х-х… И я дышала. Дрожь стала уменьшаться, но полностью она так и не ушла. Она затаилась под кожей, как зверек в норе, не решаясь вылезти, но и не уходя насовсем. Мои глаза все еще были влажными, на ресницах дрожали слезы, но я уже не смотрела в угол комнаты. Я смотрела только на Реджину. Прямо ей в глаза. — Это всего лишь сон, — тихо успокаивала она меня. — Просто сон. Тебе нужно время, чтобы поправиться. Все будет хорошо, ведь я рядом… Ее пальцы гладили мое лицо, большими пальцами она водила по скулам, кончиками остальных по лбу, чуть задевая корни волос, выбивавшиеся из-под бинтов. Движения были неспешными, ритмичными, как прилив и отлив. В них не было ничего лишнего. Ничего, кроме желания убрать боль. Мою боль, которая не принадлежала Реджине, но которую она брала на себя, не спросив разрешения. Ведь таким образом я никогда с ней не смогу расплатиться. — Ты в безопасности. Все хорошо. Я с тобой, — повторяла она слова-заклинания. И в этих словах было нечто такое, отчего мне стало так спокойно и легко на душе. Я почувствовала, как мои собственные руки медленно, неуверенно поднялись и легли поверх ладоней Реджины. Наши руки встретились в свете двух огней. — Прошу… Не уходи, — вырвалась из меня мольба. Мой голос стал для меня таким хрупким, как лед на весенней луже. Никогда бы не поверила, что я так низко могла пасть. Просила, почти умоляла неизвестную женщину остаться со мной на ночь. Я же была не ее любовницей и уж точно не ее ребенком. Реджина без лишних слов медленно наклонилась вперед, убирая руки с моего лица, но не отстраняясь. Ее лоб коснулся моего лба, я почувствовала прохладную кожу, которая соприкоснулась с моей горячей, а еще уловила биение пульса, которое начало биться в унисон с моим. Каштановые пряди упали на подушку, смешались с моими светлыми волосами. Мое дыхание смешалось с ее дыханием. И запах Реджины… Он был не громким, не бил в нос, как духи. Он был тихим, почти стыдливым, и именно это делало его неповторимым. Сначала чувствовался неуловимый запах коры. Такой старой, теплой, чуть влажной, коры дерева, которое росло сто лет и впитало в себя все дожди и все закаты гремучего леса. Потом улавливались нотки травы. Не одной, а целого луга, вобравшего в себя аромат холодной мяты, зверобоя с его горьковатой ноткой, вкусной ромашки, и что-то еще, может, чабреца или полыни, а может быть, просто самой природы. — Я здесь, — сказала она одними губами, без звука. — Я никуда не уйду. Реджина легла рядом, поверх одеяла, не разделяя, не нарушая хрупкого равновесия. Одна ее рука оказалась на моем плече, вторая обхватила мою кисть, сжимая ее так крепко, чтобы я знала. Она была рядом, и ее тепло реально, ее прикосновения реальны, и я все еще была жива. А тени, это просто тени, они были лишь иллюзией, плодом моего воображения. Я закрыла глаза. Дрожь утихала, с каждым вздохом оставляя тело, как уходила вода через трещину разбитого кувшина. Я чувствовала под боком чужое тепло, слышала чужое сердце, которое было таким ровным, сильным и невероятно живым. И впервые за эту ночь мне показалось, что, возможно, завтра действительно будет легче. Или послезавтра. Рано или поздно мне обязательно станет лучше.