Кедр с Мятой

Я проснулась не от звука, холода или боли в ребрах, а от странного, липкого чувства. Оно было тяжелым, как мокрая паутина, и исходило откуда-то изнутри, наваливаясь гнетущей пустотой. Сердце билось чаще, хотя сонный разум еще не понимал, где проходит грань между сном и реальностью. Я открыла глаза. Небо осталось низким и хмурым, пропитанным влагой. Дождь все шел, но он уже не казался уютным и убаюкивающим. Он стал холодным, нудным и чужим. Капли, казалось, просачивались сквозь одеяло, бинты и кожу, добираясь до самых костей. Крыльцо, на котором я уснула, изменилось: доски потемнели, стали скользкими, перила мокро блестели в темноте. Капли с крыши падали в старую кадку с монотонным стуком, похожим на тиканье часов. Реджины рядом не было. Только мокрые доски, дождь, ветер и шелест листвы составляли мне компанию. — Реджина, — испуганно позвала я. — Ты здесь? Никто не ответил. Дождь зашипел громче, будто издеваясь. Я попыталась приподняться в кресле, вцепилась в подлокотники, и ребра сразу отозвались тупой, ноющей болью. Я замерла, пережидая спазм, и огляделась. Сад исчез. Там, где днем были мокрые яблони, кусты, трава и колодец, теперь стояла непроглядная тьма, какая бывает только в глухом лесу в безлунную ночь. Даже контуры деревьев растворились в ней, лишь изредка, под дуновением ветра, в темноте проступали силуэты, похожие на сгорбленные, неподвижные фигуры… Мертвецы? Я вгляделась, пытаясь понять, что это: кусты, деревья или люди? Меня охватил холод. Не от дождя, а от осознания того, что сейчас я была одна. В ночи, на крыльце, беспомощная, с гипсом, без Реджины, которая могла бы защитить. — Реджина! — крикнула я, но голос сорвался, прозвучал тонко и жалко, как у ребенка. — Ты где?! Ты мне очень нужна! Ответом стала тишина. Даже дождь притих. Капли стали реже, ветер утих, и в этой звенящей тишине я услышала собственное дыхание, которое стало таким учащенным и прерывистым. А потом еще что-то. Шорох? Словно кто-то ступил на мокрую траву, очень близко… Там! У самого крыльца! Я медленно, боясь даже повернуть голову, перевела взгляд на ступеньки. Она стояла там. На нижней ступени. Очередная тень, но которая была не той, что я видела в комнате, не черная, не маслянистая, не ползущая по стенам. Она казалась частью самой ночи, частью дождя и лежавших подо мной мокрых досок. Она не двигалась, но она была там, на краю крыльца, и смотрела на меня. Я не могла разглядеть лица. Не могла понять, человек это, зверь или нечто безымянное. Но я чувствовала ее холодный, всепоглощающий взгляд. От него волосы на затылке зашевелились. Я попыталась крикнуть, и не смогла. Голос застрял в горле сухим спазмом. Мои пальцы вцепились в подлокотники, побелели от напряжения. Ремень, которым Реджина пристегнула меня к креслу, вдруг показался тюремными оковами. Я не могла встать, не могла убежать, не могла даже откатить кресло: колеса увязли в досках, превратившихся в мокрое месиво. — Что тебе надо? — выдавила я шепотом. Губы дрожали, зубы стучали. — Кто ты? Или что ты такое? Это был глупый вопрос, у тени не было рта, чтобы ответить. И лица в привычном смысле. Лишь изуродованный овал, исполосованный глубокими шрамами, из которых сочилась черная кровь. Глаза и рот были грубо зашиты толстыми черными нитками. Она молчала. Просто стояла неподвижно. И вдруг я поняла: за ее спиной, в глубине сада, появились другие фигуры. Сердце пропустило удар. Их было несколько. Они стояли в темноте, размытые, как тени на мокром стекле. И все они смотрели на меня. Чего-то или кого-то ждали? Я не знала. Я никого не убивала, никому не делала зла, лишь обманывала людей своими небылицами, пытаясь заработать на хлеб. Неужели из-за этого я должна страдать в этом чистилище? Да, именно так это место и выглядело… Дождь усиливался. Капли барабанили по крыше, по одеялу, по лицу, но я почти не чувствовала их. Я смотрела на тень на ступенях, пытаясь разглядеть хоть что-то в ее обезображенном лице. И когда на мгновение ветер разогнал тучи, и слабый свет упал на фигуру, я увидела достаточно. Я закричала. По-настоящему, во весь голос, срывая связки. Но крик утонул в шуме дождя, в бесконечной ночи. Никто не пришел. Реджина не появилась. Я зажмурилась, не в силах больше смотреть на это. На обезображенное тело. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала взгляд, такой ледяной, пустой, тяжелый, как камень на груди. Я не знала, сколько это длилось: минуту, час, целую вечность. Я сидела, вцепившись в подлокотник, и молилась всем богам, которых не знала. Когда я наконец осмелилась открыть глаза, ступени были пусты. Тень исчезла. Фигуры в саду тоже. Только дождь и тьма остались моими верными спутниками. Я сидела в кресле, дрожа всем телом, и смотрела в темноту, боясь пошевелиться. — Пожалуйста, — прошептала я в пустоту. — Реджина… прошу… вернись. Слова растворились в дожде, не найдя ответа. Я очнулась от собственного крика. Он оборвался на полуслове, превратившись в хриплый кашель. Грудь саднила, ребра отзывались болью. На мгновение мне показалось, что я вот-вот задохнусь, что легкие откажут и я останусь одна в этом кошмаре навсегда. Но воздух вошел в легкие. Горячий, спертый, пахнущий воском и чем-то таким родным и уютным. Я вдохнула, и мир обрел четкость. Потолок. Темные дубовые балки. Паутина в углах. Лампа на прикроватной тумбочке, та самая, с абажуром из пожелтевшего стекла. Сейчас она горела ровным, теплым светом. Шторы задвинуты, за ними слышался все тот же дождь. Закончится ли он когда-нибудь? Я не знала. Одеяло было натянуто до подбородка, укутало меня так заботливо, будто кто-то боялся, что я замерзну. Бинты все еще стягивали ребра, гипс был на месте. Все находилось там, где и полагалось. Я перевела дыхание, чувствуя, как сердце медленно, с неохотой замедляет бешеный ритм. Я вернулась в привычный мир. Никаких теней, никаких фигур, никакой твари с зашитыми глазами и ртом. — Это был лишь сон, — прошептала я, успокаивая себя. — Просто сон. Но внутри еще копошился страх. Он свернулся в клубок где-то под ребрами, терпеливо ждал, когда я снова закрою глаза. Я боялась засыпать, боялась, что Реджина не сможет мне помочь. — Реджина! — крикнула я громко и отчаянно. — Ты здесь?! И сразу послышались шаги. Топот по коридору, почти бег. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Реджина, вся растрепанная, в длинной белой рубахе, босая, со следами сна на лице. В ее темных глазах застыл испуг. — Что случилось?! — спросила она, опускаясь на край кровати, и ее руки тут же легли на мои плечи. — Прости… — вырвалось у меня. — Мне снова приснился кошмар. На крыльце… фигуры, тень. Я звала тебя, но ты не пришла. Я была одна, совсем одна, и они все смотрели на меня… Я говорила сбивчиво, захлебываясь словами, и слезы текли по щекам. Реджина слушала, не перебивая. Ее лицо менялось: сначала была растерянность, потом появилось облегчение, а затем возникла заботливая улыбка. — Успокойся, — сказала она, наклоняясь ближе. Ее руки легли на мое лицо, большие пальцы начали гладить виски. — Все хорошо. Ты в безопасности. Я рядом. — Но ты исчезла! — я всхлипнула. — Я проснулась, а тебя не было! А они стояли на ступеньках и смотрели… — Я здесь, — твердо повторила Реджина. — Смотри на меня. Я перед тобой. Я заглянула в ее глаза, которые были сейчас такими теплыми и живыми, с длинными ресницами. В них не было страха. Только усталость и бесконечная забота. Слезы все катились, но я уже не пыталась их остановить. Мне нужно было выплеснуть весь страх, который скопился внутри. — Ты была рядом… — повторила я, как заклинание. — Да, — кивнула Реджина. — И всегда буду. Просто верь. И все будет хорошо. Она убрала руки с моего лица. — Закрывай глаза, спи. Тебе нужно набираться сил, — сказала она заботливо. — Я побуду с тобой. Никаких теней больше не будет. — А ты можешь… нет, — покачала я головой. — Ты и так много сделала. Реджина на мгновение замерла, но потом мягко улыбнулась. — Хорошо, — тихо ответила она. Она легла поверх одеяла, как в ту ночь, когда тень была на потолке. Но теперь она легла ближе, почти вплотную, и тепло ее тела ощущалось даже сквозь одеяло. Она обняла меня, положив руку на мою грудь. — Только не уходи, хорошо? — прошептала я, закрывая глаза. — Если я проснусь, а тебя не… — Я здесь, — ее дыхание коснулось моего виска. — Обещаю, я никуда не уйду. — А теней больше не будет? И в саду никого? Это ведь был сон? — Да. Тени приходят только когда ты одна. А ты не одна. Тепло разливалось по подушке, по одеялу, по бинтам. Страх медленно, неохотно начал таять, растворяться в этом тепле, в этом присутствии, в этом обещании. Я не знала, сколько прошло времени. Но когда снова открыла глаза, свет лампы все так же горел желтым и теплым, а Реджина лежала рядом и смотрела на меня. — Ты еще не ушла? — прошептала я. — Я же обещала, — ответила она. — И ночь еще не кончилась. Спи… Я улыбнулась и позволила себе провалиться в сон. Он был таким спокойным, теплым, без теней и безликих фигур. И только запах мяты и кедра. И близость Реджины, охранявшей мой покой. Утро пришло не с солнцем, а с тем же ровным, монотонным дождем. Он не прекращался ни на минуту, и казалось, весь мир за стенами дома растворился в серой, мокрой пелене. Но сегодня дождь не казался мне зловещим. Он стал просто фоном, музыкой, под которую можно молчать, дышать и чувствовать себя живой. В дверях появилась Реджина, решительная, с креслом-каталкой. Колеса скрипели чуть тише: видно, она их получше смазала. — Просыпайся! — сказала она с едва заметной улыбкой. — Сегодня завтракаем на улице. — На улице? — удивилась я. — Но там дождь. — И это прекрасно, — не унывала Реджина. Я не стала спорить. Реджина все равно сделает все по-своему, но при этом в каждом ее жесте чувствовалась такая забота, что возражать просто и не хотелось. Перемещение из кровати в кресло прошло легче, чем в прошлый раз. Я привыкла к ее сильным, уверенным рукам, к запаху мяты и масла, к тому, как мир переворачивался, когда она поднимала меня. Я даже не зажмурилась, когда кресло заскрипело, принимая меня в свои объятия. На кухне меня ждали новые ароматы, а также плетеная корзинка, накрытая льняной салфеткой, и старый зеленый термос, покрытый царапинами. Реджина подхватила корзинку, взялась за ручки кресла и покатила меня к задней двери. Дверь распахнулась, и дождь ворвался свежестью. Я вдохнула полной грудью запахи мокрой листвы, сырой земли и свободы. От этого у меня даже закружилась голову. Деревянный навес надежно укрывал нас, хотя мелкие брызги все же долетали, оседая на лице, волосах и плечах. На столике, покрытом льняной скатертью, стояли две глиняные чашки с неровными краями и ваза с полевыми цветами, ромашками и колокольчиками. Они уже начали увядать, но все еще пахли, навевая забытые детские воспоминания. — Вот и приехали, — Реджина поставило кресло так, чтобы я оказалась напротив стола. — Один момент, и все будет готово к приему пищи. И вскоре на столе появились тарелки, вилки, ножи, мед и большое блюдо с пышными, горячими блинами. Пар смешивался с влажным воздухом, и запах был таким домашним, что у меня защипало в глазах. Я вдруг поняла, что такого завтрака у меня не было никогда. Даже в той жизни, до аварии, до этого дома. — Просто блины, — усмехнулась Реджина, садясь напротив. — С медом и мятным чаем. Все, как ты любишь. — С чего ты взяла, что я люблю блины с мятным чаем? — улыбнулась я. Реджина пожала плечами, но в уголках ее губ мелькнула застенчивая улыбка: — Если и не любишь, то у меня обязательно полюбишь. Я не стала спорить. Дождь шумел, капли барабанили по крыше, скатывались с навеса и падали в траву, в лужицы. Где-то в лесу крикнула птица и замолкла, словно не желая нарушать наше утро. — И все же здесь хорошо, — сказала я, прожевав блин. — Так хорошо, что даже страшно. — Не бойся, — мягко ответила Реджина. — Я рядом, поэтому тени тебя не побеспокоят. — А я боюсь другого, — призналась я. — Что это когда-нибудь закончится. Исчезнет, как сон. Реджина отложила вилку с ножом. Ее длинные пальцы блестели от меда и масла. Она посмотрела на меня пронзительно, и я смутилась. — Слушай, все когда-нибудь заканчивается, — твердо сказала она. — И дождь, и даже этот дом. Но то, что ты чувствуешь сейчас, останется с тобой навсегда. И никто не сможет у тебя это отнять. Мои щеки залились румянцем. Я не знала, что ответить. Слова просто взяли и застряли где-то в моем горле. И я просто взяла еще один блин, чтобы занять руки. Реджина, кажется, и не ждала от меня ответа. Она подлила чай в наши кружки. Мы сидели и слушали дождь, перекидываясь короткими фразами: о лесе, о рецепте блинов, о том, откуда мед… Пустяки. Именно из таких пустяков рождались самые теплые воспоминания. И мне хотелось запомнить этот момент навсегда. И плевать я хотела на тени, бесформенные фигуры и даже на ту тварь с зашитыми нитками глазами и ртом. Я смотрела на Реджину, на ее строгое темное платье, на то, как она держала чашку, и думала о том, как сильно изменилось мое отношение к этому дому, к его странностям, к ужасам, которые приходили во снах. И к самой Реджине, которая умела превращать дождливое утро в праздник. — Спасибо, — вырвалось у меня. — За что? — удивилась она. — За все. И за то, что ты есть. Она не ответила, просто улыбнулась, шире, чем обычно, открыто, по-настоящему. Эта улыбка осветила ее лицо, смыла усталость и строгость. Она была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь хмурые тучи. Я не знала, что будет завтра. Не знала, смогу ли позвонить, вернусь ли в привычную жизнь, увижу ли когда-нибудь небо без туч. Но сейчас мне казалось, что, возможно, я должна была оказаться в этих стенах именно для того, чтобы переосмыслить все. Ведь никогда не поздно начать все с начала.