Кедр с Мятой

Я смотрела на ее короткие каштановые волосы, чуть влажные у корней. И вдруг мне захотелось протянуть к ним руку и коснуться их. Меня так и тянуло, чтобы узнать какие они были на ощупь: мягкими? жесткими? А затем ощутить на кончиках пальцев их запах… Но мне не хватило силы духа, чтобы сделать это… Как всегда… Мне не хватало сил, чтобы сделать первый шаг… — Расскажи мне что-нибудь о себе, — Реджина нарушила тишину. — Ну, я могу начать с самого начала или тебя интересует что-нибудь более конкретное? — О том, почему ты оказалась одна в лесу? Куда и зачем ехала? Я совершенно не хотела рассказывать о причине поездки по ночному лесу. Ведь, если сейчас подумать, то все мои старания оказались напрасными. Я так и не смогла достичь своей цели. Огонь тем временем лизал поленья, часы на каминной полке не шли, дождь за окном продолжал тихо шуметь, создавая приятный фон для душевных бесед. А потом почему-то внутри меня появилось желание. Такое странное, словно я повстречалась с очень старой подругой и решила поделиться с ней о наболевшем. И я начала рассказывать, а Реджина внимательно слушала. Я поведала ей о том, что зарабатывала на жизнь историями и заметками в журнале, посвященном странным удивительным явлениям. Людей всегда притягивали различные небылицы, таинственные исчезновения и рассказы о призраках, что жили в старых домах. Поэтому я носилась по стране в надежде найти, услышать и увидеть какие-нибудь удивительные истории. Ведь одно дело придумать сюжет, а другое подкрепить его парочкой фотографий, набросков и зарисовок от «очевидцев». Тем самым рассказ становился чуточку правдивее. И в ту судьбоносную ночь я неслась на встречу к очередному дому с привидениями, в надежде получить в свои руки материал для нового творения. Конечно, с одной стороны я таким образом зарабатывала на хлеб с маслом, но с другой дарила людям незабываемые приключения. Когда мой рассказ начал подходить к концу, то огонь в камине уже успел прогореть до красных углей. Они изредка вспыхивали короткими языками пламени, когда смола в поленьях лопалась в последний раз. Тени на стенах успокаивались, замирали и угасали. Я смотрела на угли и думала о своем. О пустом доме, который остался где-то там, за лесом. О людях, с которыми когда-то повстречалась. И осознала себя поистине одинокой, ведь никто из них при моей пропаже не начал бы меня искать. Эта мысль пришла так внезапно, как удар кинжала прямо в сердце. Она была простая, очевидная, от которой почему-то мне стало не по себе. — Слушай, — обратилась я к Реджине, которая все еще сидела на полу у моих ног. — А у тебя есть телефон? Она ответила не сразу, ее лицо, освещенное углями, казалось сейчас таким же гладким и неподвижным, как у статуи в нише. Только глаза оставались живыми, и в них что-то мелькнуло, такая быстрая тень, которую я едва успела уловить. — Телефона здесь нет, — покачала она головой. — Как и связи с внешним миром… — Что, совсем-совсем? — удивилась я. — А как же ты… как ты живешь без телефона? — А как жили до него? — Реджина ответила вопросом на вопрос. — Раньше были лишь письма и живой язык. И я считаю, что это было не так уж и плохо. Я нахмурилась. В ее голосе было что-то странное, так и улавливалась не свойственная ей отстраненность и осторожность. И вновь мне показалось, что она что-то не договаривала. — То есть, ты хочешь сказать, что у тебя нет ни мобильного, ни стационарного телефона? — не сдавалась я. — Даже, если бы и были, то связи с внешним миром нет и быть не может, — повторила она несколько грубо. — И интернета тоже! А затем она чуть смягчилась, словно заметила, как я дернулась от ее тона: — Прости, я не хотела тебя обидеть, но здесь действительно нет связи. Никогда не было… Многие пробовали, требовали, не верили мне, но… Это место находится слишком далеко. И выждав момент, она добавила тише: — Даже радио не ловит, а мне его иногда не хватает, чтобы скрасить слишком тихие, слишком одинокие вечера. Только ветер и дождь мои вечные спутники. Я опустила голову. Мои руки лежали на одеяле, пальцы бессознательно теребили его края. Мне вдруг сделалось тесно в этом огромном доме, в этом мягком кресле, в этой тишине, которая уже не казалась уютной. — Но мне нужно позвонить, — сказала я глухо. — Мне очень важно связаться с одним человеком. Я не могу… я не могу просто исчезнуть на несколько недель! Реджина повернулась ко мне, полностью, всем телом, так что теперь сидела лицом к креслу. И затем, подобно кошке, она поднялась и уперлась руками о подлокотники кресла, тем самым ее лицо оказалось совсем рядом с моим. Ее глаза теперь были почти бездонными и немного пугающими, и я услышала ее тихое дыхание. — Кому? — спросила она. — Кому ты хочешь позвонить? Я замялась. Вопрос был простым, но почему-то трудным. Кому? Маме, которую я едва помнила? Отцу, которого у меня не было? Начальнику, который, наверное, уже уволил меня за невыполненную работу, даже не выяснив, жива ли я? Друзьям? У меня их не было… — Неважно кому, — ответила я наконец. — Важно, что нужно. — Понимаю, — кивнула Реджина и умолкла, продолжая смотреть на меня. Она словно зависла, застыла, глядя на меня такими отрешенными глазами. Я даже уже хотела спросить в чем дело? Но Реджина отвисла и вновь заговорила. — Это пока невозможно. И это не потому, что я так решила. Хотя, наверное, так и выглядит со стороны. Но нет. Просто… сейчас нет способа. Когда твое тело восстановится, и ты наберешься сил, то сможешь покинуть это место и вернуться в привычную жизнь. Не стоит беспокоиться о незаконченных делах… Пока ты здесь, все будет хорошо… Она говорила ровно, но в этой ровности была какая-то обреченность, от которой у меня похолодели кончики пальцев. — И сколько мне еще ждать этого восстановления? — поинтересовалась я. — Когда я смогу покинуть это место? А может, нужно было меня оставить там? В моей искореженной машине? — Возможно, ты права, — печально кивнула Реджина. — Не стоило мне тащить тебя. Несколько километров по лесу, под дождем, да с тобой на плече. А потом еще тратить силы на то, чтобы выходить тебя… Мне стало не по себе… Я закрыла глаза, и вдруг представила себе эту картину: ночь, ливень, женщина в плаще тащила меня, беспомощную, израненную, сквозь грязь и корни, без фонаря, только свет молний. А вокруг на многие километры лишь лес и ни единой живой души… — Прости… — виновато буркнула я. — Я действительно не самый лучший кандидат на спасение. Поэтому, возможно, тебе лучше было спасти еще кого-нибудь. — И глупости не говори! — возразила Реджина. — А как же твои читатели? Ведь они ждут твоих историй? Что они будут делать, если тебя не станет? — Не знаю… — вздохнула я. — Порой мне кажется, что меня никто не читает. В моем личном блоге нет обсуждений, в конце моих историй нет комментариев и отзывов. Несколько лайков и редкие пожелания, вот мой удел «писаки». — Но тебя же читают? — Реджина продолжала допрос. — Да, — согласилась я, ведь если б не читали, то уже давно выгнали бы с работы и нашли другого писаря. — Следовательно, не вешай нос! — попыталась подбодрить меня моя спасительница. — Вот увидишь, все будет хорошо. Угли в камине шипели, догорали, рассыпались в пепел. Но в гостиной стало почему-то теплее, возможно, от этих слов. — И все же, скажи, пожалуйста, кому ты так хочешь позвонить? — Реджина вернула разговор на прошлый путь. — Может быть, я смогу помочь иначе. Передать сообщение с помощью письма или, если закончится дождь, то в ближайшем поселке. Я посмотрела на нее, на ее темные круги под глазами, на сжатые губы, да и она до сих пор находилась в непосредственной близости ко мне, продолжала нависать… Она ждала моего ответа, ведь я сама так настаивала на этот дурацком звонке. А все из-за того… я до сих пор ей не доверяла. — Я обещала позвонить одному человеку. Хотела как-нибудь встретиться с ним вечером… и выпить пива в баре. Сказала, что позвоню, как только вернусь. А если не позвоню, то он, наверное, подумает… ах, уже неважно. — Как неважно! — возразила Реджина. — Обещания очень важно. И не переживай, твой кавалер, если любит тебя, то обязательно дождется твоего возвращения! Она встала, отряхнула платье, подошла к окну. За мутным стеклом было серо и тоскливо, деревья стояли мокрыми призраками. — Как его зовут? — продолжила она выпытывать, не оборачиваясь. — Киллиан… Киллиан Джонс, — неохотно ответила я. — Не переживай, он обязательно дождется твоего возращения. — Вот, ты уже начала решать за меня! А если я не хочу уже с ним встречаться? — Тогда скажешь ему это при встрече, — не унывала Реджина. — Прости, Киллиан, я наша другого человека с кем хочу провести всю оставшуюся жизнь. Она повернулась, и в ее глазах я увидела странную нежность и загадочную улыбку — Но пока, — добавила Реджина, подходя к креслу и берясь за ручки, — пока ты здесь, телефон и интернет тебе не понадобятся, ведь все это придумано для одиноких людей. А ты не одна. — Да… действительно, больше не одинока, — согласилась я с ней. Она толкнула кресло, и мы поехали обратно. Я кинула последний взгляд на камин и в его затухающем свете мне вдруг почудилось, что одно из лиц на дереве, крайнее слева, приоткрыло рот. Беззвучно, словно оно хотело предупредить меня о чем-то, чего я пока не понимала. Заднее крыльцо встретило нас запахом мокрой листвы и свободы. Дверь, которую Реджина открыла с усилием, была старой. Она поддалась с протяжным, утробным стоном, при этом пропуская внутрь серый, размытый свет. Я зажмурилась на миг, привыкая к прохладе, которая хлынула навстречу, остужая разгоряченное у камина лицо. За порогом был самый настоящий живой дышащий мир, которого мне так не хватало все эти дни. Крыльцо оказалось просторным. Ее укрывал деревянный настил из темных, выщербленных временем досок, по бокам стояли перила, увитые диким виноградом, чьи листья зеленели от бесконечных дождей. Тут и там громоздились глиняные горшки с чем-то засохшим, похожим на цветы, но сейчас от них остались лишь сухие стебли, чернеющие в сырости. И в углу, как вишенка на торте, лежал старый сломанный зонт, с вывернутыми спицами, похожий на скелет птицы. А дождь все шел. Но он был не тем яростным ливнем, что обрушился на мою машину, а спокойным, ровным, почти убаюкивающим. Крупные капли падали с неба медленно, тяжело, оставляя на досках темные следы, которые тут же исчезали, смешиваясь с соседними. В воздухе я почувствовала тот особенный запах, который был только во время летнего дождя в лесу: смесь хвои, прелой листвы и земли, которая пила уже который день подряд воду, и нечто свежее, как первый глоток после долгой прогулки по пустыне. Я вдохнула глубоко, так глубоко, как позволяли бинты на ребрах, и почувствовала, как внутри меня что-то переломилось. Сжатый комок, который жил в груди со дня аварии, начал медленно таять, растворяться в этом влажном, прохладном воздухе. Гипс вдруг перестал быть таким тяжелым, а бинты такими душными. — Как же здесь хорошо! — выдохнула я, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Дождь касался моего лица мельчайшими брызгами, ветер доносил их до самого крыльца, и они оседали на коже, на ресницах, на губах. Я открыла рот и поймала несколько капель. Холодная, живая вода скатилась по языку, освежила мое небо. Я вдруг осознала, что за все дни ни разу не чувствовала себя так легко и так свободно. Я обернулась, чтобы поделиться радостью с Реджиной. Она стояла рядом, чуть позади, опершись на перила. Ее взгляд был обращен в сторону сада, но краем глаза она продолжала следить за мной. — Нравится? — она одарила меня кроткой улыбкой. — Да, очень! — ответила я. — Здесь так легко и свободно! Хоть и небо такое серое, но оно есть. А в доме лишь потолок и стены… — Не переживай, небо никуда не уйдет. Даже когда его не видно, оно все равно всегда будет над головой. Где бы мы ни были, оно всегда останется молчаливым свидетелем наших дел. И от него нельзя скрыться даже под землей… А ведь некоторые люди думают, что если их не видно, то небо ничего не узнает. Реджина обошла меня стороной и встала у самого края крыльца впереди. Ее силуэт теперь казался для меня вырезанным из серого картона. Вот, ее острые плечи, короткие волосы, стройный стан. Но голос у Реджины был мягким, почти нежным, что так не вязалось с ее обычно строгим видом. — Ты прекрасна, — вырвалось из меня. — Что? Я не расслышала, — обернулась она. — А?! Я хотела сказать, что у тебя прекрасный сад, — я поспешно отвела от нее взгляд, устремляя его в мокрую зелень. Перед ними простирался старый сад. Он не был ухоженным в городском смысле, дорожки заросли травой, кусты разрослись, превратившись в дикие заросли, яблони стояли кривые, покрытые мхом и лишайником. Но в этом запустении была своя красота. Какая-то дикая, первобытная грация, которую не тронула рука садовника. Ветви деревьев наклонялись к земле под тяжестью мокрых листьев, и капли стекали с них, падая в высокую траву с тихим, почти музыкальным звоном. Где-то в глубине сада, там за вон тем деревом, я видела контуры колодца. — Это заповедный сад, — пояснила Реджина. — Его нельзя трогать, но в него можно добавлять что-нибудь новое. Первоначально в нем были лишь яблони, но затем добавились груши, сливы, вишни, кусты смородины, а теперь все разрослось и смешалось. Они сами растут, а я только собираю то, что мне позволено собирать. — Здесь должно быть красиво летом, — заметила я, прислушиваясь к шороху дождя. — Летом… наверное, да, летом бы здесь было здорово, — согласилась Реджина. — Хотела бы я показать тебе, что тут бывает в разные времена. Я снова закрыла глаза, подставив лицо дождю. Капли падали на мои щеки, на переносицу, на закрытые веки, и я не отворачивалась. Я дышала этим воздухом, пахнущим мокрой корой, сырой землей и самой первозданной жизнью. — Спасибо, что вывезла меня, — прошептала я, не открывая глаз. — Правда. Я уже думала, что никогда не увижу неба. — Ты увидишь его еще много раз. А когда встанешь, я покажу тебе дорогу к озеру. Вода там черная и холодная, но такая спокойная… И ты не захочешь уходить отсюда… — Хорошо, как будет тебе угодно, — кивнула я, надеясь, что Реджине можно было довериться. Дождь шуршал. Вода стекала с крыши, капли от нее падали прямо перед крыльцом, в старую кадку, давно заросшую мхом. Этот звук был как колыбельная, монотонный, успокаивающий, стирающий границу между реальностью и сном. Я почувствовала, как мои веки тяжелели. Не от усталости, а от покоя. От того, что впервые за долгое время я не ждала удара, не прислушивалась к шорохам, не боялась тени за спиной. Вокруг были только дождь, Реджина, и ее сад. — Я, кажется, засыпаю, — я сопротивлялась, как могла. — Спи, — услышала я знакомый нежный голос, от которого было уютно даже под дождем. — Сон лечит… Я перестала сопротивляться… И перед тем, как провалиться в легкий, без сновидений сон, я уловила рядом с собой, совсем близко чье-то дыхание. Оно было ровным, спокойным. Я не была одна... И этого сейчас было достаточно...