Крысы

Дурная и совсем ошалевшая осень била тяжелыми порывами ветра. Я еле плелся, пряча голову под капюшон. По пути ночь выдавала мне острые запахи гнили от дворовой помойки и сырой почвы вокруг увядших клумб. Природа застывала в ожидании зимы и мои плечи непроизвольно дернулись, сбрасывая с себя холодные мурашки. Сегодня я крыса. Это значило, что охота должна была пройти как по маслу. Многие в подвале меня недолюбливали, но зато охотно разбирали себе мой улов. Я умел пробираться совсем бесшумно и не оставлять после себя следов. Я всё делал тихо. За что и получил свое прозвище. Тихий. Но сегодня я отчего-то нарочно оттягивал момент. Долго бродил между лабиринтов многоэтажек, осторожно заглядывал за углы домов и сторонился детских площадок. Если бы к этому добавился скрип качели, задетой дуновением ветра, всё превратилось бы в жуткий фильм ужасов. Один из тех, которые отец любил смотреть на ночь, засыпая перед телевизором. Я часто удивлялся, как это зрелище могло убаюкивать, потому как я еще подолгу лежал и не мог сомкнуть глаз в ожидании острого крюка безумного однорукого убийцы. Хруст сухой ветки под моей ногой добавил ужаса в зудящее сознание и я отпрыгнул в сторону, попутно прикладываясь об бетонную плиту панельки, покрытую россыпью каменной крошки. Ткань и без того тонкой куртки с треском порвалась в районе рукава, выставляя напоказ засаленную черную водолазку. Но меня тут же отвлек хлопок двери в угловом подъезде и я повернул назад, в поисках более удачного для "захода" места. Снова петлял между домами в виде букв Г и П, нырял в залитые кромешной тьмой арки и перебегал от одной панельки к другой. Охота затягивалась. Пора было определяться, и я по наитию забежал в случайный подъезд, прислушиваясь к любым шорохам. В такие моменты выручала задержка дыхания, которую я тренировал не один месяц. Как и раньше, мне это здорово помогало выживать в суровой реальности, без подтекста о спокойствии. В этом подъезде пахло сухими свежевымытыми лестничными площадками и чьей-то вечерней выпечкой. Здесь я еще не был, что определенно радовало. Лампочка на первом этаже не горела, а слева от меня стояло несколько прогулочных колясок и новенький велосипед. Таких подъездов в нашем районе можно было пересчитать по пальцам. Обычно они не радовали своим убранством, и самое большее, что они могли предложить, это откровенный запах кошачьей мочи и разлитого липкого пива на ступенях лестницы. Поднимаясь от первого этажа ко второму, я по привычке заглянул наверх, в пространство между металлических перил. Это еще одно правило, которое иногда предотвращало опасную ловушку. Я сразу вспомнил Дикаря с его нелепой привычкой быть неосмотрительным. Он тогда легко отделался: пара зарубцевавшихся ям на правой щеке под глазом от тушения сигарет и перелом руки - это считалась небольшой платой за вторжение на чужую территорию охоты. Именно эта девятиэтажка, как я помнил, принадлежала нам. И хоть район был хорошо изучен, всё равно стоило всегда быть начеку. В полутьме я по привычке пробежался пальцами по почтовым ящикам. Не все они были целыми, попадались и вывернутые или вовсе оторванные дверки. В конце второго рядя, вблизи трубы мусоропровода я заметил ящик до отказу набитый газетами и парой писем. 35. Двузначное число въелось в мою память не зря. После пережитого я часто возвращался к нему в мыслях и тщетно отматывал время назад. Как многое можно было бы изменить. Тогда же, прибавив шаг, я уверенно начал двигаться наверх по лестнице. Каждый раз останавливаясь на площадках между этажами и проверяя обстановку. Где-то на седьмом, за дверью, обшитой узорчатой тканью, послышался едва различимый бубнеж телевизора. Он постепенно затих, когда я оказался на подходе к девятому. Последнему этажу, который венчал запертый, выкрашенный в грязно-серый, люк на крышу. На площадке находилось всего четыре квартиры, и хоть моя первая цель была предопределена, я всё равно по привычке присмотрелся к остальным входным дверям, к каждой поочередно. С полным погружением, с задержкой дыхания, ступая предельно аккуратно. Все двери были совершенно разные: первая - металлическая, вторая - обшитая дермантином, третья - с деревянными реечками, в форме ромба, густо залитыми лаком, а вот четвертая казалась на их фоне менее приметной. Покрытая сплошным фанерным листом буро-зеленого оттенка, в полумраке верхнего этажа она создавала впечатление совсем черной. Я подошел к ней со всей осознанностью. С решимостью, которая на тот момент и стала роковой. Ладошка даже в тканевой перчатке покрылась нестерпимым зудом и я, наконец, дотронулся до дверной ручки и надавил вниз легким неслышным движением. Она оказалась не заперта.