Боль не нуждается в сравнительном анализе, чтобы быть настоящей

Вот только Тойе больно. Больно каждую чёртову секунду. И эта боль стала чем-то настолько обыденным, что въелась в тело как должное. Как сопровождающее каждый шаг ощущение, которое не пройдёт и которое не вылечить никому, кто бы за него не взялся.  — Ты не думай что сможешь вслед за телом разворотить и мою душу. Фраза упала в тишину комнаты как обугленный кусок плоти, отвалившийся от живого — с глухим, влажным шлепком, догорая уже на земле. Даби не повысил голос. Сейчас ему не нужно было кричать, чтобы быть услышанным. Кейго уловил фразу даже не слухом — перьями. Каждое микроскопическое колебание воздуха, каждый импульс тепла, исходящий от стоящего напротив человека, плашмя врезались в его сенсорную систему. Крылья за спиной едва заметно дрогнули. Пух на предплечьях, тонкий и почти невидимый глазу, поднялся дыбом, как у птицы, почуявшей грозу за много миль до первых раскатов грома. — А я и не думаю, — его губы растянулись в подобии улыбки, но глаза остались холодными. — Я вообще стараюсь не думать о том, что у тебя внутри. Слишком много возни. Слишком много... — он сделал паузу, подбирая слово, но так и не подобрав прикрыл рот.  г р я з и Но Даби не был грязным. Ястреб заметил это не сразу, будучи ослепленным общим впечатлением чудовищности. Но соколиный взор, натренированный на деталях, не мог упустить правду. Кожа вокруг скреп, там, где еще были нервные окончания, была тщательно, почти маниакально очищена. Никакой грязи под краями металла, никаких пыльных зазоров. Он видел чистые ногти на руках, обработанную кутикулу. Он видел, как аккуратно сложена одежда на стуле. Ни запаха пота, ни жирных волос — только этот жуткий, сладковатый запах тления, доносящийся изнутри. Тойя мог сжечь себя дотла, но тень воспитания, аристократическая брезгливость к хаосу, осталась въевшейся в подкорку. Это было единственное, что он унаследовал от отца, не считая огня, что он не смог бы в себе уничтожить даже при всём желании. Организм всё равно отторгает инородную плоть практически постоянно, вытесняет, кровоточит на местах стыка, жжёт, пульсирует и ноет. Непрекращающаяся война иммунитета против собственной оболочки. Теперь это видно так близко, что можно глазами пробежаться по паутине некротических узоров, расползающихся от шеи к скулам, разглядеть воспалённые края ран, которые никогда не заживали до конца, и заметить пирсинг, тускло поблёскивающий в полумраке, — единственное, пожалуй, что может дать понять, что у этого человека есть некий контроль над собственным телом. Даби осмотрел Кейго с той же дотошностью, с какой сам Ястреб минуту назад изучал его швы. От него веяло жаром, мёртвенным, как от нагретого солнцем надгробия. Жалость Кейго не испытывал уже лет десять, с тех пор как Комиссия вытравила её хирургически, вместе с прочими бесполезными для агента рефлексами, а может и с самого детства. Но сейчас жалости в его взгляде и не было, было треклятое у з н а в а н и е. Смотришь на человека, и понимаешь: у вас один и тот же завод-изготовитель. У вас общая маркировка под кожей. Дисциплина. Самоконтроль. Умение упаковывать внутренний ад в аккуратную коробку и завязывать бантик, чтобы никто не заметил подпалин. Кто-кто, а Ястреб слишком хорошо знал, что такое дисциплина, навязанная извне и въевшаяся в мозг, запечённая тавром на самой подкорке, ну чтобы уже наверняка. И увидеть её здесь, у человека, который декларировал хаос, было сродни тому, чтобы заметить собственное отражение в закопчённом от крови клинке. Он мог бы уйти. Мог бы отпустить какую-нибудь дежурную колкость, развернуться на каблуках и выпорхнуть в окно, оставив за собой только запах ветра и разочарования. Это было бы правильно. Это было бы разумно. Но всё это шло не от разума — разум бы остановил. Всё шло откуда-то изнутри, из того самого тёмного подвала души, куда он годами сбрасывал всё, что мешало быть идеальным солдатом. Даби сделал шаг вперёд. Всего один, но Кейго почувствовал, как температура в помещении скакнула на пару градусов вверх. От швов на предплечьях поднимался едва заметный пар, а воздух вокруг него начинал дрожать, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень. Он пошевелил рукой, и фиолетовая кожа на запястье, стянутая грубыми металлическими скобами, издала влажный, нехарактерный для этой части тела звук. На стыках, там, где мертвая, спекшаяся ткань встречалась с еще живой, розовой и воспаленной, сочилась лимфа. Это было видно лишь вблизи. Тело всегда реагировало раньше сознания. Эмоция — и вот уже скобы нагреваются, впиваясь в живую плоть, напоминая о себе тупой, ухающей му́кой. — Ты знаешь, что такое фантомная боль? — внезапно спросил Даби после тянущегося минутного молчания. — Когда болит то, чего больше нет. Моя кожа, — он кивнул на фиолетовые разводы, стянутые скрепками, — она мёртвая. Она не чувствует. Но вот здесь, — он постучал пальцем по виску, — она всё ещё горит. Каждую секунду. Я помню, как она горела тогда, и этот фантом не проходит. "Собеседник" молчал. Не потому, что нечего было сказать на этот монолог — сказать можно было многое. Слишком многое. Слова роились где-то у основания крыльев, там, где нервные окончания сплетались в тугой горючий узел, но ни одно не долетало до губ что бы вырваться в звук. Отступить сейчас значило признать поражение в игре, правил которой не знал до конца даже сам судья. Ястреб медленно, почти лениво склонил голову набок, в фирменный жест, отточенный годами работы перед камерами. Только вот сейчас в этом движении не было ничего напускного и показушного. Так хищник разглядывает раненого зверя, почти с таксидермической пристальностью прикидывая, способен ли тот ещё на бросок. Оценивает размах плеч, угол наклона подбородка, рисунок вен на предплечьях. Медленное, въедливое, лишённое привычной спешки изучение. Расстояние между ними сошло на нет, хотя никто и не подумал сдвинуться. То ли виной тому жар, исходящий от Даби, который обжигал лицо, заставлял щуриться. Зрачки сузились до размеров булавочной головки — хищная, нечеловеческая реакция на близость опасности. — И ты ещё меня называл распиздяем. Шаг, два, тёплая широкая ладонь ложиться на чужую грудь, прямо туда, где начинается противостояние двух натур. Пальцы обводят металлический ряд, ведут к боку, и тут же губы припадают к обожженному участку. Это не было похотью. Не было даже нежностью в привычном понимании этого слова.  Даби не дёрнулся. Только выдохнул — длинно, с присвистом, выпуская воздух из пробитого лёгкого. Пальцы двинулись. Сухие, горячие, от грудины вбок, к рёбрам, туда, где швы уходили под мышку, скрываясь от посторонних глаз. Кейго не смотрел на свою руку. Он смотрел в лицо Даби — прямо, упрямо, как в дуло пистолета, готовясь ловить пулю ртом. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — голос Даби прозвучал хрипло, и где-то в его глубине отозвался противный скрип сущностей, пытающихся договориться. — Нет, — честно ответил Кейго, не отстраняясь, пряча хищную улыбку склонившись к торсу. В отместку Даби нырнул ладонью за спину — туда, где крылья крепились к лопаткам. Пальцы прошлись по короткому жёсткому пуху у самого основания, там, где перья ещё не начинались, а только закладывались — тонкие, почти прозрачные трубочки, пробивающиеся сквозь кожу. — Пришёл разворотить моё нутро, — произнёс он, и его пальцы на затылке Кейго чуть сжались, зарываясь в пух. — А в итоге я смотрю, как наизнанку выворачивается твоё. И Кейго вновь не нашёлся, что ответить. Потому что это было правдой. Их паттерны жили не в сознании. Они жили в нервной системе, в теле, в автоматических реакциях, которые срабатывали быстрее, чем успевала включиться мысль. Его привычка отшучиваться. Его привычка сжигать мосты. Его привычка быть быстрее всех, чтобы не дать себя догнать. И его привычка сжигать себя, чтобы не дать себе надеяться. Всё это было встроено в них так глубоко, что отделить человека от реакции не представлялось возможным. Средний палец двинулся — медленно, с нажимом, — раздвигая пух у самого позвоночника. Кейго почувствовал это всей спиной: как ноготь проходится вдоль стержня пера, как задевает чувствительную рассыпающуюся на перхоть капсулу, обволакивающую молодое перо. Это было похоже на прикосновение к оголённому нерву — не больно, но чересчур. Слишком. Крылья дрогнули, распахнулись на полразмаха и снова опали, задев Даби по бокам. Чужая рука ушла ниже, проезжая по напряжённым лопаткам. Сейчас Кейго не дёрнулся — только все перья мелко тряхнуло, а потом наступила чистая звериная дрожь, которую не скрыть. Он не подпускает к основанию крыльев никого. Никогда. Это глубже привычки, глубже памяти. А сейчас он чувствовал как там эти грёбаные пальцы шарят, лезут дальше, вдоль кожи, к ямке между лопатками, где у человека просто позвонки обрываются, а у него тянется твёрдая, живая, дико чувствительная кость на которой завязана вся крыльевая жила. Потом они вжались глубже, раздвигая пёрышки, считывая как под кончиками тлеющая плоть покрывается мурашками. Все мелкие волосья вокруг встали от прикосновения дыбом. Кейго стиснул челюсти так, что зубы заныли. Туда никто никогда не лез. Не столько из похоти, сколько из удручающего интереса и жажди мести, Ястреб в паузе языком мажет по стыку металлических скоб, когда Тойя чуть теряет бдительность, и инородно тут ощущаются уже далеко не они — те две разных плоти, которые пытались скрепить ими воедино, объединить в одного человека.  Загодя глупо было надеяться, что это обернется успехом, однако сосуществовать у двух людей в одном теле всё же изредка получается, с тошнотворным скрипом и желанием уничтожить другого, выжечь из собственной оболочки все остатки иной натуры, но получается Даби хмыкнул и запустил пальцы в волосы Кейго, требовательно сгребая их в кулак и оттягивая назад, вынуждая запрокинуть голову. Он не спрашивал, нравится ли Кейго то, что тот чувствует под языком. Ему было далеко плевать на чужие вкусовые рецепторы.  Кожа не чувствовала. Но Даби чувствовал. Не телом — чем-то другим, тем, что он давно похоронил под слоем пепла и злобы. Дыхание перехватило. Где-то под диафрагмой что-то сжалось, внутри что-то плавно сместилось, как съезжает с места тектоническая плита, веками копившая напряжение. Он даже не заметил, когда именно исчезла дистанция. Его рука снова легла на грудь Даби, туда, где мокро блестел обслюнявленный металл скрепок. Ладонь скользнула ниже, по краю рёбер а губы снова коснулись стыка — теперь другого, чуть ниже. В тишине, без свидетелей, Даби становился... медленным. Тяжёлым. Его тело, вечно борющееся с самим собой, наконец позволяло себе принять горизонталь. Он лежал под Кейго, и его дыхание было глубоким, лёгкие обжигались собственным жаром. Веки опустились на полсантиметра, пряча голубые глаза в тени белёсых ресниц. Здесь Тойя. Здесь Даби. Здесь скоба, которая держит их вместе, как-то иначе — развалятся. — Ты затихаешь, когда никто не видит, — заметил Кейго, и это не было насмешкой. Некстати, конечно, что, промолвясь о тишине, он вылизывает границу, которую нельзя пересечь без визы. Кейго отстранился ровно настолько, чтобы видеть Даби целиком: грудную клетку с металлической россыпью скрепок, влажный блеск воспалённых границ, поджатый живот, дорожку плешиво-редких белых волос, исчезающую под ремнём. Он не торопился. Брезгливость, въевшаяся в него вместе с армейской привычкой проверять амуницию, требовала одного: чистоты. Но он уже знал — здесь чисто. Пахло антисептиком и палёным сахаром. Никакого пота. Никакой грязи. Только тление, с которым ничего нельзя поделать. Даби смотрел на него снизу, не моргая. Он знал, что происходит. Знал и не мешал. Не помешал и когда Кейго взялся за его ремень. Пряжка звякнула глухо. Кожаный язычок вытянулся из петли медленно, ладонь легла поверх заправляющих здесь пальцев. Не остановила — направила. Даби повёл его руку вниз, на себя, заставляя прижаться основанием ладони к выступающей кости таза. Горячо. Сухо. Кожа здесь была живой, и она горела температурой, от которой у обычного человека уже начинался жар. Кейго хмыкнул и освободил запястье, чтобы стянуть брюки с его бёдер. Ткань сошла вместе с бельём. Он не стал стягивать полностью. Только приспустил до середины бёдер, ровно настолько, чтобы Даби пришлось чуть раздвинуть колени, приспосабливаясь. — Раздвинь, — бросил он без интонации. Даби не ответил. Вместо этого сам закинул одну ногу Кейго на плечо — лодыжка легла у основания шеи, пятка задела изгиб крыла. Движение вышло скупым, отработанным, словно он делал так сотню раз до этого. Возможно, делал. Кейго не спрашивал. Ему незачем. Только перехватил его под колено и прижал крепче, фиксируя. Другую ногу оставил согнутой на диване, колено смотрело в сторону. Открытая поза. Беззащитная — для кого угодно, только не для него. Даби и в этом положении не выглядел уязвимым. Он выглядел как человек, который дал себя уложить ровно настолько, насколько сам посчитал нужным. Кейго опустил взгляд. Между бёдер Даби было чисто. Никакой растительности — но не потому, что он брился, а потому что там просто ничего не росло. Фолликулы выжгло, ещё когда пламя впервые вышло из-под контроля. Кожа гладкая, восковая, с тонкими прожилками старых рубцов. Он провёл по ней пальцами — сухо, без смазки. Он вытянул латексный кружок из обёртки, но не стал натягивать сразу. Вместо этого развернул полностью и провёл языком по внутренней стороне — длинно, от края до резервуара. Даби наблюдал за этим без тени смущения, только зрачки расширились ещё на миллиметр. Это было странно. Изощрённо. Натянул на два пальца, один предварительно подогнув. На опережение процесса. — У тебя фетиш на стерильность, или ты просто выебываешься? — спросил Даби. — Первое — точно. Насчёт второго не уверен. Даби не отводил взгляда. Дыхание стало на полтона громче, но лицо оставалось бесстрастным. Только когда первый палец толкнулся внутрь — медленно, с нажимом, он позволил вéкам дрогнуть и опуститься на секунду.  Кейго разрабатывал его методично. Второй палец вошёл почти сразу, отгибая и растягивая латекс в сторону. Внутри было горячо, узко, но податливо. Кейго двигал кистью, разводя пальцы, растягивая. Своей смазки не было — хоть тресни. Кейго выдавил из открытого фольгированного блистера остатки фабричного лубриканта, обвёл край, надавил, и когда фаланги в презервативе погрузились до костяшек, Даби замер. Нога на плече Кейго напряглась, лодыжка впечаталась в пух, и несколько перьев дрогнули, посылая по телу Ястреба ещё одну волну мурашек. Пальцы продолжили фрикции в размеренном ритме, не ускоряясь, не замедляясь. Было видно, как фиолетовые ожоги на боках Даби идут волнами от дыхания. Кисть, переминавшая обивку дивана, скользнула вниз, к собственному животу, и, пройдя пупок, нырнула ниже, туда, где всё уже напряглось и потяжелело, сжимая у основания, перекрывая разрядку. Контроль. Всегда чёртов контроль. Даби фыркнул и вторую руку сместил с рёбер на грудь Кейго сразу же сжимая в кулак и выкручивая короткие волосы спиралью. Боль отрезвляла. Возвращала в тело, которое вечно норовило сбежать от ощущений. Внутри у каждого критик сейчас молчал. Может, впервые за долгое время. Презерватив стянули с пальцев, и обвисшей бесформенной материей приставили к основанию, захватывая головку, обжимая резинку ладонью, растягивая, давая латексу плотно облепить плоть, и только потом, миллиметр за миллиметром, спустил кольцо ниже, к основанию. Пальцы обхватили член Кейго поверх, без тени смущения, сжимая, проверяя твёрдость. Большой палец мазнул по головке, надавил на уретру через прозрачный барьер размазывая остатки смазки, и направил вниз, в себя. Ястреб наклонился ниже, ловя губами пирсинг под его губой, и потянул. Металл царапнул эмаль. Даби выдохнул ему в лицо — горячо, с привкусом гари, — и сомкнул ноги на талии Кейго, прижимая ближе, глубже, вводя до упора. Кейго начал двигаться. Медленно. Почти лениво. Он выходил оставляя внутри только головку, растягивающую сфинктер, и снова погружался — глубже, с нажимом, с тем самым контролем, который он так ненавидел терять. Его крылья, сложенные за спиной, дрожали от каждого толчка. Волос на пояснице промок насквозь, слипся в тёмно-русые завитки, и капли пота скатывались по позвоночнику, задерживаясь в ложбинке между крыльевыми креплениями. Смазка чавкнула в тишине, и этот звук был единственным, что наполняло комнату, кроме их дыхания. Даби дышал ртом. Его грудная клетка ходила ходуном, и скрепки поблёскивали в такт движению, натягивая фиолетовую кожу вместе с родной, бежевой. Кейго опустил взгляд и зафиксировал как собственный член исчезает в чужом теле, как рука, привыкшая к хронической боли и научившияся отделять её от ощущений, всё ещё лежит на его основании, контролируя глубину, как резина блестит от влаги, как мышцы живота Даби сокращаются при каждом толчке. И тогда Кейго перехватил его за бёдра. Развёл чужие колени шире, задирая их почти к груди, меняя угол проникновения. Теперь каждый толчок приходился глубже, туда, где стенки кишечника сужались, где внутри всё сжимается от запредельной, почти невыносимой наполненности Он чувствовал, как ногти Даби впиваются в бока до бордовых полумесяцев, как мышцы сжимаются вокруг него в спазме, который невозможно подделать. При очередном толчке Кейго вышел полностью, и Даби почувствовал, как сжатое отверстие пытается сомкнуться обратно, но не успевает — Кейго толкнулся снова, и на этот раз с ним вошло немного воздуха. Влажный, непристойный звук — движение газа в пустом пространстве энтерона. Никто не покраснел. Не смутился. Лишь ногти глубже впились в бока Кейго. Перистальтика работала против вторжения, выталкивала, сокращалась волнами, и эти волны Кейго ощущал всей обтянутой поверхностью. У начала собиралась смазка — уже мутная, с желтоватым оттенком, смешанная с тем, что кишечник выделял в ответ на раздражение. Кейго чувствовал, как скользить внутри уже легче, но всё равно с характерным натяжением, которое говорило: здесь не ждали гостей. Даби не готовился. Не подмывался. Не думал о том, что кто-то в него войдёт. И от осознания этого Кейго вбивался глубже — не назло, а потому что так было честно. Никакой парадной чистоты. Два тела с их грязью, шрамами, и плевать хотелось на мораль. Всё было видно: как припухла кожа вокруг растянутого отверстия, как анус обхватывает латекс, не желая уступать, как при каждом выходе внутренняя слизистая на долю секунды выворачивалась наружу, влажно блестя, прежде чем снова исчезнуть внутри, проталкивая за собой мутную каёмку из естественной слизи, смешанной с остатками того, что не успело опорожниться. Это не было красиво. Это было мерзко в своей откровенности. Ещё раз, до упора, и на этот раз никто из них не сдержал звука — короткого, гортанного. Член Даби дёрнулся, оставляя на животе новую влажную дорожку. С головки свисала прозрачная нить, которая при каждом толчке раскачивалась, не обрываясь. Там, где рёбра расходились веером под кожей, где не было перьев, только гладкая, горячая кожа и волосы, завивающиеся от испарины, ногти оставили белые полосы, которые через секунду налились розовым. Кейго не обратил на это внимания. Ему было плевать на комфорт — чужой и собственный. Своя шкура ближе к телу? Разумеется, но его шкура сейчас не требовала ничего сверх необходимого. Только простого, плотского движения.  Он вышел почти полностью, оставляя внутри только головку, обтянутую резинкой, и снова толкнулся. Глубже. Диван под ними скрипнул, и этот звук был новым аккомпанементом их сбитому дыханию. Кейго смотрел на это. На качающийся член. На муть на месту соприкосновения тел. На пальцы, которые с новой страстью впивались ему в бока, оставляя синяки поверх недавних царапин, а потом он замедлился, растягивая каждое движение до предела, и зашипел сквозь зубы, потому что это было хуже. Медленнее значило больше. Больше значило глубже. А для Даби глубже значило, что он чувствовал всё: каждый сантиметр чужой плоти внутри, каждое сокращение собственных мышц, каждый удар пульса, который колотился не только в груди, но и в паху, и в горле. Мерзко. Грязно. Честно. — Здесь. — сказал Даби тихо.  Кейго опустил взгляд. Его член всё ещё был внутри, а чужая ладонь лежала на животе, прощупывая очертания головки через слои плоти. Это было извращённо. Неуместно. И абсолютно в их стиле. Следующий толчок вышел влажным, почти хлюпающим — где-то внутри наконец скопилось достаточно выделений, чтобы движение стало куда легче. Но края всё ещё были сухими, и кожа вокруг ануса покраснела, воспалилась от трения. Даби чувствовал это как жжение, которое наслаивалось на привычную фоновую боль. Ещё один слой. Ещё один уровень дискомфорта, к которому он давно привык. Кейго продолжал двигаться ещё с минуту, растягивая свой оргазм, и когда финал настиг его — резко, под дых, — он упал лбом в изголовье дивана и замер, всё ещё внутри. Всем нутром чувствовал, как его собственная плоть пульсирует, наполняя резину теплом. Через несколько толчков он вышел — на этот раз полностью, — и по презервативу, от головки до основания, потянулась тонкая, полупрозрачная нить. Она лопнула, когда он отстранился слишком далеко, и упала Даби на промежность. Тот даже не удосужился вздрогнуть или скорчить отвращение. Только опустил взгляд на влажный след на собственной коже, и усмехнулся. А потом Кейго толкнулся внутрь снова — проталкивая эту мутноватую мерзость внутрь, в горячее, размозжённое нутро, нетерпеливо толкающееся навстречу. Вбиваясь глубже, он чувствовал, как скользит головкой по слизистой, как пальцы на его боках сжимаются в предпоследний раз, оставляя восемь алых полумесяцев на коже. Даби терпел. Выдержки ему было не занимать. Но на третьем медленном толчке его дыхание сбилось, мышцы мелко задрожали вбирая в себя максимум ощущения. Ястреб сделал ещё несколько фрикций под этим же углом, уж что бы точно накрыло. Теперь концентрированный оргазм прошиб и Даби. Это было далеко от дешёвых сцен порнофильмов, где актёры кончают с криками мешая слащавые стоны с дрожью, лишь бы потешить публику гиперболизированными состояниями. Всё случилось молча: он сжался вокруг Кейго до спазма, и его рука, та самая, что лежала на боку, выдрала алое перо. Кейго почувствовал боль только краем сознания. Остальное сознание было занято тем, как Тойя смотрел на него в каком-то странном, почти пьяном удивлении, словно сам не ожидал, что ещё способен на такое. Можно быть рядом, можно быть надёжным, можно быть полезным. Но быть по-настоящему увиденным в своей слабости, растерянности, боли — не каждый человек по-настоящему умеет. И в этом будет огромная плата за выстроенную вековую крепость.