Боже

Тяжёлый воздух прорезали глухие удары барабанов. Вилась сладковатая дымка благовоний, мешаясь с едким дымом ритуальных костров, тянулась к самым звёздам. Тягучие, утробные, низкие голоса младших жрецов взывали к милости их бога – безжалостного, ужасающего, но завораживающего в своей неотвратимости. Тела адептов, точно крылья мотыльков, затрепетали у костра не в танце, но в экстатических судорогах. Звон амулетов на их шеях слился с монотонным гулом голосов и дробью барабанов. Красные блики плясали на покрытых потом лицах людей, на обсидиановом алтаре, на лезвии ритуального клинка. Верховный жрец возвышался над распластанным на чёрной каменной поверхности телом. Он возвёл руки в тяжёлых браслетах к небу. Все звуки мгновенно стихли – лишь завывал безумно ветер. Чёрные, словно беззвёздная ночь, одеяния жреца не развевались на ветру, лишь послушно стекали по плечам к самой земле. Жрец поднял клинок. Когда кровь начала оставлять холодеющее тело, заполнять густой, липкой субстанцией вырезанные в камне руны, пламя костров угрожающе взметнулось до самых звёзд, затянутых плотными тучами, затрещало, запело. Вслед за кострами шумом взорвалась и толпа. Их пляски стали ещё быстрее, резче, ритуальные песни – громче. Но это всеобъемлющее безумие жрец уже не узрел – его тонкая фигура скрылась в храме, в ожидании Того, кто встречает в конце пути.