Боже

Неверное пламя факелов дрожало, отбрасывая причудливые тени. Они вытягивались, искажались, тянули свои когтистые лапы к Верховному жрецу. С каждым гулким шагом тени становились всё гуще, всё чернее, хотя, казалось, это уже невозможно. Голоса, барабаны, треск огня – все звуки медленно затихали, оставляя после себя лишь удушающую тишину. Присутствие Моргота подавляло, не только физически, но и морально. Другие жрецы боялись и благоговели перед его силой. Тар-Майрон хотел стать частью этой силы. Когда жрец оказался в самом сердце храма – в круглой зале, совершенно пустой за исключением каменного алтаря, с куполом, что возвышался в десятках метров над головой и окружённой колоннадой с застывшими в камне изваяниями – ритуальные одежды были сброшены. Перед своим единственным богом прозванный Восхитительным был обнажён и телом, и разумом, и душой. Перед алтарём стояла подготовленная заранее тара с водой, пропахшей ладаном и ароматными травами. Зачерпнув воды в обе ладони, Майрон принялся тщательно смывать с себя сажу, охру, кровь – рисунки, которые десятки младших жрецов наносили на его тело перед жертвоприношением. Бауглиру вся эта грязь не нравилась, он, парадоксально, ценил чистоту во время их особого таинства. Как только Майрон опустился на холодную, гладкую от сотен и тысяч прикосновений поверхность, по помещению ласкающим, но ледяным касанием прошёлся ветер – факелы мгновенно погасли, погружая залу в кромешную тьму. Сердце жреца мгновенно забилось с удвоенной силой, будто бы желая вырваться из тесной клетки рёбер. Он прикрыл глаза, полностью отдаваясь иным доступным чувствам: холодный мрамор под ним, медленно нагревающийся от его собственного тепла, остаточные завывания ветра в глубинах коридоров, запах озона, разгорячённого металла и свежего снега, что всегда наполнял ноздри перед Его появлением. Когда он наконец открыл глаза, плотную, почти осязаемую тьму прорезали два тлеющих уголька где-то далеко перед ним. Майрон судорожно прошёлся языком по сухим губам. Спустя, казалось, целую вечность два угля начали приближаться, обрели очертания глаз, и вот перед Майроном уже возвышалась широкоплечая, бледная фигура Мелькора. Дыхание сбилось. Бурлящую от возбуждения кровь переполняли восторг, первобытный ужас и неукротимое желание стать с этим могуществом одним целым. Мелькор не торопился. Он внимательно впитывал каждую линию, каждый изгиб изящного тела жреца, и его взор сопровождала дорожка мурашек. Майрон не пытался укрыться от этого вечно голодного взгляда. Стыд, неловкость – Мелькор не знал этих понятий и знать не желал. Лишь красота, которой он хотел обладать. Только жизнь, которую он познавал через боль и удовольствие, через безумный экстаз, электрическими разрядами пробегающий по телу. Майрон не смог сдержать дрожи, когда ледяная ладонь Мелькора легла ему на живот, прочертила инеем дорожку к груди, остановилась на шее. Не дожидаясь словесного приказа, Майрон опустил голову на поверхность алтаря. Мелькор завороженно наблюдал за тем, как огненные кудри растекаются по чёрному мрамору, прислушивался к тому, как отчаянно, живо трепещет под ладонью человеческая кровь в жилке на шее. Он склонился над своим жрецом, рассматривая изысканные черты его лица. Выразительные глаза, прикрытые сейчас длинными смоляными ресницами, отбрасывающими дрожащие тени, очаровательный румянец на щеках, идеально очерченные скулы. Но из раза в раз его взгляд всегда цепляли эти невозможные уста. Из бледных и сухих он мечтал сделать их алыми, влажными, в стонах ни с чем несравнимого наслаждения распахивающимися в совершенном "О". Поцелуи Смерти ощущались как ледяной, колючий порыв ветра зимой. Как концентрированная тьма, что разъедает само понятие "Я", размывает границы личности, жадно поглощает без остатка. Майрон не боялся быть поглощённым этой тьмой. Напротив, он жаждал этого больше всего прочего. Поэтому он охотно подчинялся своему богу в этом медленном, тягучем и сладком, будто мёд, танце тел, податливо извивался в формах, которые придавал ему Мелькор, выгибал безупречную дугу в безуспешных попытках слиться, вплавиться в окутанную тьмой фигуру. Боль на грани с удовольствием и абсолютное счастье – этот водоворот чувств заставлял солёные ручьи слёз безостановочно течь по щекам, а тело замирать в сладких судорогах снова и снова. С искусанных губ срывались дрожащие стоны и всхлипы, шею обжигало хриплое дыхание Мелькора. Весь мир сузился до этого храма, до этого алтаря, до этой мощи, что обволакивала со всех сторон. Когда ощущения стали невыносимы, когда он понял, что заполнен ими, заполнен Им до краёв, а тело предательски замерло в конечной, опустошающей судороге, глаза застлала жгучая белая пелена и собственный, искажённый наслаждением вскрик донёсся до слуха будто приглушённым толщей воды. Ослабший, расслабленный и как никогда счастливый, он позволил, как позволял всегда, укрыть, объять тьме его разум.

***

Мелькор ушёл, растворился в тенях, когда первые робкие лучи солнца начали проникать через узкие окна в куполе храма. Лёжа на остывающем алтаре, Майрон безумно и бездумно улыбался, глядя в потолок пустым взглядом. Его пальцы коротко касались наливающихся синевой отметин на бёдрах, кистях, ключицах и плечах, проходились по краям рваных ран от укусов. Он поднялся, только когда услышал эхо голосов рабочего люда. Неторопливо накинул мантию, вернул на изящные пальцы тяжёлые золотые перстни, скрыл хрупкие запястья за широкими браслетами, повесил на тонкую шею резное ожерелье. Высокий воротник скроет все метки, тело излечит маленькие несовершенства. Но мыслями своими жрец будет снова и снова возвращаться к воспоминаниям о ночи, когда он снова стал чуть ближе к богу и с нетерпением думать о следующем новолунии, когда Он вновь снизойдёт к нему и только нему.