Невеста моего жениха

      Жизнь Елисея и Квакушки обратилась сплошным ожиданием. Будто звезда с неба упала в протянутые человеческие длани али лапы драконьи. Да не загостилась под срединным небом, а обратно в синюю высь поднялась. Но скучно на небесах стало златой звёздочке. Нет там озёр прозрачных, густых, шумящих дубрав, цветиков разноцветных, шёпота мягких трав, не укрывают звезду еловые лапы, источающие хвойный аромат. А может и по людям она скучает, что обитают в Нави. Так или иначе Огница с Козулей стали всё чаще наведываться в лес. День, прожитый без варяжки, казался обитателям избушки пустым, серым и бессмысленным. Зато когда любознательная девица появлялась, то даже пасмурное небо казалось ярче радужного моста. Елисей вообще был поразительно недогадлив в некоторых вещах. Он и подумать не мог, что Квакушка может испытывать нежные чувства к человеческой девке. Он же дракон. Быстро забыл незадачливый отшельник, что сам змей рождён женщиной, хоть и оборотницей. И в нём человеческая кровушка текла. А способности любить, сострадать, переживать и жертвовать собой поболее, чем в иных людях было. Но до поры до времени византиец был слеп и глух. Жил он только приходами Огницы. Даже к растениям своим любимым охладел. На что ему былые зелёные друзья, если дочь викинга к ним равнодушна. По лесным тропкам бродили да место для нового озера искали. Нелёгкая задача стояла перед Елисеем. Много энергии нужно было, чтобы сыскать подходящую землю. Вначале ромей возрадовался, когда почувствовал первый источник. Под раскидистым дубом скрывалась неведомая сила. Но срубить, а тем более выкорчевать дерево Перуна значило нарушить вековые запреты. Не только дерево, но и сам громовержец мог помститься кощунникам. Но на всякий случай Огница повязала синюю шёлковую ленточку, чтобы знать, что это древо особенное. — Вероятно, здесь некогда было старое капище. Вот кабы молния ударила в дуб. Тогда бы можно было заселить сюда мавок. А так только большую беду на свою голову навлечём. Что же! Теперь понял Елисей, что с незнаемыми духами, богами и ворожбой придётся считаться. Однако он не имел ничего против поисков. Почти месяц бродили по лесу. До дня Купалы, который в иных землях величает Ивановым днём. Потому у Иванушки был двойной праздник. Именины и плотский разгул. Теперь-то Огница понимала, что скорее всего парень оказался славянином не только по матери, но и по отцу. Вот и прижился у кривичей быстрее, чем пересаженная яблонька в вырытой, политой и удобренной лунке. Именно в этот день девушка и пристала к Елисею с расспросами. — Как ты здесь оказался? Почему Иванушку с собой взял? Что с отцом и мачехой случилось? Горестно вздохнул её уже хороший знакомый. — Печальная то история. — Так ты уже поведал её большую часть. И всегда уходишь от ответа. Значит, тебе есть, что утаивать от меня. Огница даже в гневе ногой притопнула. Она-то всё о себе поведала иноземцу пришлому. А тот молчит, будто воды в рот набрал. Квакушка и тот без утайки о себе поведал. — Тут нечего говорить. Страшный гнев я ощутил, когда базилевс Роман решил судьбу сестёр. Вдовая базилисса Елена умоляла сына смилостивиться, но тот слушал только молодую жену. А та лишь злорадно улыбалась. Добилась своего, паскуда. И тут я не выдержал. Я в последние дни слишком много думал о твоих словах… И о тебе. Ты права. Любой дар, талант, хыст, как говорят в здешних землях, надо использовать с умом. Но моя вера осуждает колдовство, ворожбу и в то же время приветствует толкование снов. Мы верим в блазней. Ведь являлась тень пророка Самуила царю Саулу. Сам Иисус Христос творил такие чудеса, что в наши дни его бы сочли колдуном. Я совершенно запутался. Огница беспечно засмеялась. Стрибожьи внучата шевелили спутанные косы, в которых застряла хвоя, запутались мелкие травинки, загостились берёзовые листочки. В непроглядной черноте этих дивных волос виднелись вплетённые цветы — синие лоскутницы, белолепестковые нивяницы с солнечной серёдкой, розовый и светлый трилистник. Елисею казалось, что цветы в этих смолокудрых волосах никогда не вянут. Будто их обладательница была самой Праматерью землёй. Геей, как говорили древние греки. Мать-Сыра-Земля как величали её славяне. С тех пор как колдовская дева украсила деревья своими ленточками, так и начала вплетать цветочки в косы. И они прижились в копне цвета безлунного неба. Словно и вправду в дочери сурового ярла, прибывшего издалека текла кровь альвов. — Немудрено. Я и сама путаюсь во всех суевериях нашей земли. Одни старцы говорят одно. Волхвы совсем в другом убеждают. Иные говорят, что без варягов житьё-бытьё более славным было. Зачем тогда надо было их призывать в нашу землю? А я к ним отношусь как к вот этому репейнику. И девушка, всё так же смеясь, принялась стряхивать репей, почти сроднившийся с её синей поневой, на которой были вышиты золотой нитью узоры Даждьбога. — Красивая работа, — похвалил вышивку ромей. — Да? Сама вышивала. Матушка меня обучала. Она не только доступной женщиной была, но и рукодельницей, каких поискать. Но худая слава бежит впереди человека. Огница тряхнула темноволосой растрёпанной головкой, стараясь прогнать грусть. Негоже кручиниться в такой день. Уж сегодня им должно повезти. Не озеро создадут, так папоротниковый цвет безжалостно оборвут. Тогда можно будет покинуть опостылевший отчий дом. Человек, который сможет отыскать клады, нигде не пропадёт. Но то лишь мечты. Проще море до дна испить, чем взять цветок папоротника. — Ну так как твой дар проявился? — с наигранной весёлостью спросила красна девица. — Посмотрел я на Теофанию и изрёк, что собственную погибель в руках базилевс держит. И тебе будет горе, злая женщина, — так воскликнул я. — Тебя тоже насильно в монастырь поволокут. И там ты будешь проклинать свой удел. — Прям так и сказал, — ахнула Козуля. — Я сам был поражён своим словам. Будто сам Люцифер меня под язык толкал. Чуть сознания не лишился. Хотели было меня под стражу взять, но базилисса Елена за меня вступилась. Сказала, что я не ведаю, что говорю. Дескать, разум от таких известий не только у неё с дочерьми помутился. Замолчал дерзкий византиец. Его спутники тоже безмолвствовали. Лишь стрекотание неугомонных кузнечиков нарушало тишину. Казалось вечность прошла прежде, чем он заговорил. — Отправили в поместье к отцу. Тот, как говорят у вас, поедом меня ел. А мачеха испугалась. Как в воду глядела. Вскоре душа базилиссы Елены отправилась в Рай. Надеюсь, что её душа встретилась с душой базилевса Константина. Не всегда справедливы бывают правители, но я о них ничего дурного не могу сказать. Будто железный обруч сдавил моё сердце. Дышать стало тяжело. То предчувствие опасности было. Мачеха уговорила отца уехать в другую страну. Но было уже поздно. Это случилось поздней ночью. Я проснулся, как от затрещины. Я почувствовал, что смерть рядом. Это невозможно описать словами. Я помню крики, запах крови и гари, голоса. А потом видение рассеялось. Но я понимал, что скоро оно станет реальностью. Я понял, что нужно бежать. — А ты не попытался предупредить отца, мачеху, слуг? — спросила взволнованная Огница. — Зачем? Они были чужими людьми. В минуту опасности своя рубашка к телу ближе. Если бы была жива матушка… То я бы попытался спасти и её. А так… Какой смысл рисковать головой ради чужих людей? Я был обычным юношей. Не героем, не пророком, не мучеником. Я чертовски хотел жить. Козуля кивнула. Вновь в светловолосой головке шевельнулись злые мысли. Гремислав нашёл своё подобие в этом христианине. — Что же врут ваши миссионеры, говоря, что человек должен возлюбить ближнего, как самого себя? — съязвила вредная нянька. — Так и есть. Но разве были убийцы матери моими ближними? Не тебе, язычница, меня судить. На твоих руках тоже пятна крови. Я же спасал свою жизнь. — Ну да! Твоя жизнь — яхонт бесценный. А… — Разве ты не так поступала, бежав от разорённой веси? Мы не герои исландских саг. Только Иоанн за мной увязался. Всё крутился около меня, глупый ребёнок. Спрашивал про дворец, про придворных, про убранство покоев. Не спалось ему и в ту ночь. А когда я заметил, было поздно поворачивать назад. На всё божья воля. Но и за нами шла погоня. Пред нами расстилалось лиловое поле шалфея. Я вспомнил легенду о том, как это скромное растеньице укрыло Деву Марию и младенца Иисуса от преследования солдат царя Ирода. Роза и гвоздика не отверзли свой слух к мольбам малых сих. За это роскошные цветы были наказаны. Гвоздика потеряла восхитительный аромат, а роза вдобавок к красе получила шипы. Хотя не такое это страшное наказание. Красота не должна быть беззащитна. А шалфей за свою отзывчивость стал целебным растением. Вот и мы с названым братом укрылись в зарослях. Если бы ребёнок закричал, то я не колеблясь, перерезал бы ему горло. Огница ахнула. Хотя чему она дивится? Елисей и от Квакушки отрёкся, точно рыбак Пётр от Иисуса Христа. А если такие люди становятся Святыми, то что ожидать от юноши, боявшегося смерти? Но как-то гадко было сиё слушать. Поставить свою жизнь выше жизни невинного ребятёнка. Огница не могла осудить Елисея за то, что тот предал и бросил отца. В какой-то мере их доли походили друг на друга, как одуванчики, выросшие на одном лугу. Вечная разлука с любимыми матерями, ненавистные отцы, жизнь, разрушенная по прихоти сильных мира сего. Но Огница всегда старалась стать на защиту более слабых и обездоленных. Хотя у неё была сила карать злодеев. А у ромейского юноши была только воля и любовь к существованию. Звериное стремление. Но и она не готова расстаться с жизнью по доброй воле. Ведь в Яви великое множество горестей, но и радостей не меньше. И всё же страшно было представлять сильную юношескую руку, сжимающую рукоять ножичка булатного, готового оборвать хрупкую нить детской жизни. Елисей же не замечал выражения брезгливости на округлом лице, словно выточенном из золота. Страшные воспоминания, словно зловещие птицы, перенесли византийца в бесславное былое. Горбоносное лицо казалось бледным, как полотно. — Но Иоанн был хитёр и сообразителен. В матушку пошёл, стервец. Только в это утро он и стал моим истинным братом. Опасность нас сплотила лучше родимой крови. А дальше я сыскал тех корабелов, с которыми родители Иоанна договаривались. Те, конечно, цену хорошую заломили. Просекли, шельмы, в чём дело. Пришлось расплачиваться перстнем. Единственный дар матушки отдал в руки ушлым варангам. И не жалею. Жизнь дороже. Напоследок сорвал несколько росточков любимых растений. Чувствовал себя Ноем. Только сей праведник спасался от потопа, а я от гнева базилиссы. Иоанн да эта молодая поросль — вот всё, что осталось у меня от прежней жизни. Теперь огромные блестящие глаза колдовки глядели с неким сочувствием. — А отец с мачехой? — Погибли из-за моего длинного языка. Я многажды желал смерти Марии и Василию, но не ощутил никакого торжества. Печали я тоже не почувствовал. — И они не являлись к тебе? — сдавленно спросила Козуля. — Нет. Путешествие запомнилось мне очень смутно. А вот Иоанн был крайне оживлённым, весёлым и шебутным. Когда мы сошли на берег перстень матушки снова оказался в моих руках. — Всё же совесть у этих корабельщиков проснулась! — с некоторой наивностью заметила Огница. — Да! Жди-дожидайся, — ворчала Козуля. — Урманские длани, будто липовым мёдом намазаны. Что пристанет — во веки веков не оторвёшь. — Это у моего младшего братишки природные наклонности пробудились. Взял да украл перстенёк драгоценный. Мне протягивает и улыбается, знаете ли, так невинно. Я, — говорит, — заметил, как он тебе дорог. Искушение было слишком велико. Да и норманнские мореходы могли озлиться, что какой-то мальчишка ловчее их оказался. Вот за это Господь меня и покарал. Не сумел я воспитать братишку в страхе божьем. Сей сорочий сын всё тянул, что плохо лежит. Разговоры не помогали, а рука на него не поднималась. Как постарше стал перестал воровать. — Хоть одно радует, — с облегчением заметила Козуля. Непонаслышке знала нянюшка, как тяжело воспитывать детей. Не всякому даётся подобная премудрость. — Нечему тут радоваться. Стал Иоанн обманывать честных людей. Раньше руками загребущими работал. Теперь язык бескостный в ход пустил. Тут издали раздался напев Иванушки-дурачка. — Люли-люлюшки-люли. Девки красные пришли. Внезапно напев сменился криком, полным неподдельным боли. Квакушка первым поспешил на помощь к родичу названному. Виной был всё тот же зловредный пущевик. Подговорил кикимору оборотиться девкой красной. Это её приманивал непутёвый Иванушка песней. Да оказался беспечный охотник дичью для нежити. Побежал за своей новой ненаглядой, тут-то злокозненный пущевик и столкнул парнишку в овраг, что раньше болотцем был. Пересохло то болото ещё во времена стародавние. Только камыши частоколом возвышались около оврага да мошкара кровососущая время от времени попискивала. Пущевик решил, что коли глаза доброму молодцу выколет, то его вина будет слишком явной. А так перебрал медовухи красень, в овраг свалился да сгинул там. Какой с нежити спрос? Неча по лесам глухим шастать да под ноженьки резвые смотреть надобно. Но вновь просчитался дух бедственный. Завопил обманутый юноша громче петуха из кощуны, которого лиса несёт в тёмные леса. Только заместо кота и дрозда прилетел дракон. С превеликим аппетитом Квакушка скушал пущевика. Кикимора еле успела кривенькие ножки из смоленских лесов унести. Уцепился плачущий Иванушка за змееву шею. Вынес верный Квакушка доброго молодца на своих ярких крыльях из пагубного местечка. Удалась Купальская ночка. Но нет худа без добра. Елисей сразу почувствовал силу немеряную, таившуюся на дне пересохшей топи. Улыбнулся скорбно. Вот и всё. Даже мысль промелькнула. Не соврать ли? Но византиец мог обманывать себя, но не иных людей. Хотя разве проведёшь Огницу? Только спокойно взглянула большими бархатными глазами да тихо промолвила: — Здесь! Тот только кивнул, бессильно опустившись на мягкий тёмно-зелёный мох. Легче оленухи грациозной скользнула дева глазастая на дно оврага. Начала тоненькими ручками копать землю. Ногти удлинились, с них вода закапала. Постепенно вода прибывала, но девица не тонула, а каталась на озёрных волнах. Ни разу ещё Елисей не видал такого дива. — Fluctuat nec mergitur, — прошептал византиец. Тут же вода успокоилась. Озадаченная Огница вопросила: — Что ты сказал? — Он качается, но воды не губят его. Захохотала чародейка да выскочила из гостеприимных вод. Свистом покликала мавок. Так хоробр подзывает верного коня. Те гурьбой помчались на новое место. Засмеялись счастливо. Теперь у них есть новый дом и берегиня тут как тут. Елисей невольно заулыбался чужой радости. А потом едва ли не моторошно сделалось. Тоскливо. Так тоскливо. Хоть самому в омут кидайся. И всё же нужно сохранить хотя бы подобие гордости, чести и достоинства. Не к лицу потомку знатного рода перед девкой унижаться. Хотя он бы и унизился, если бы в этом был хотя бы малейший смысл. Спина, прямая, как спица, лицо холодное, как земля в месяце сечене. А лицо — краше на краду кладут. Огница почувствовала перемену в странном иноземце. Игриво до холодной руки дотронулась. — Чему ты так опечалился, ромей? Далече твоя избушка от нового обиталища мавок. Не заслышишь ты их напевов, не придёшь гостем непрошеным на игрища ночные. — Именно это меня печалит и разума лишает. Последний раз я тебя вижу. Эти слова Елисей, словно выдавил из себя. Месяц назад Козуля так же жалобно говорила. Только киевлянка не хотела вспоминать о прошлом, а византийца страшило будущее. — Отчего же? — Потому что я уже искупил свою невольную вину и… Огница бросила на него лукавый взгляд. Только она могла смотреть так, что сердце мгновенно начинало выплясывать, как славница в хороводе. — И больше не хочешь видеть меня, не так ли? — Я? Скорее ты забудешь дорогу к моей избушке. Зачем тебе чужинец, который во всём неудачу терпит. — Оно и видно, — рассмеялась Огница, указывая на озеро. — Не наговаривай на себя, Лис Патрикиевич. Без тебя не было бы Лисьего озера. Раньше здесь было болото Комариное. Мы не сыскали папоротниковый цвет. Но за время поисков обрели совсем иное. — Ты сейчас не про озеро говоришь? — чужеземец не мог поверить своему счастью. — Всему своё время, — загадочно ответила Огница. Но счастливый ромей, позабыв о присутствии мавок счастливо подхватил на руки дочь ярла и мастерицы, ставшей волочайкой. Больше не вспоминал Елисей о правилах и достойном поведении. К чему все условности? Всегда он был плохим христианином. Не таким как его матушка. Одним грехом больше, одним меньше. Какая разница. Квакушка обиженно отвернулся. Иванушка потихоньку начал в себя приходить. Много чародейской силы Огница из болота выпустила. Часть Иванушка впитал в себя, потому ушибы парня перестали болеть. Зато братец его подивил. В тихом омуте мавки водятся. Вот уж точно. Подмигнул красивым утопницам да зажал полынь в кулаке. Ни одна красотка, не стоит, чтобы ради неё с жизнью проститься. — Поклянись, что никогда меня не оставишь, — прошептал ромей недоверчивый. — Дожили, — проворчала Козуля. — Ирий в лесной избушке. Совсем девка ума решилась. — Этого я не могу обещать, — погрустнела чернокосая резвушка. — Никто не может знать, какую кудель спряли для него суденицы. Но могу дать страшную клятву. Что бы ни случилось, каждый Иванов день мы будем проводить вместе. — Иванов день, — едва не плача, проговорила Козуля. — Эх, дурочка. Она уже и праздники не по-нашенски величает. Эх, пропала девка ни за веверицу. — но тут же хитроумная нянька спохватилась и коварно вопросила: — А как же с водяным быть? Где хозяина вод возьмёте. Хорошенькие личики мавок сморщились: — Вот ещё! Нам и так неплохо. — Без старичка пузатого. — Много о себе возомнил, лентяй. — Мы и без него пару на сладкую ночку себе найдём. — Пусть под землёй обретается, крот старый. — Не хотим нового. Так мавки и устроили матриархат в отдельно взятом озере. Квакушка же подлетел к Елисею и отчётливо проговорил. — Коли станешь забижать её, то я тебя в озеро брошу. Тот воспринял змеевы слова как шутку. — Она сама, кого хошь в бараний рог скрутит. — В озеро. Оно бы неплохо, — тихо сказала Козуля. — Только дождёшься от тебя. Хотя… Чем юды не шутят? Вон как ловко поужинал лесным разбойником. Тут бы и сказочке конец, но вмешался удалец. Звали этого удальца Солнцесвет.