Девяносто девять к одному

«Первая встречная, люби меня вечно Люби меня вечно, люби меня вечно»

***

«Чужая маска не спасет от мук, когда по шрамам бьет знакомый звук».

Если бы Се Лянь знал, чем обернется тот злополучный спор, он бы скорее откусил себе язык, чем согласился на эту авантюру. Но время вспять не повернуть, и теперь расплата настигла его, как запоздалая лавина, грозящая погрести под собой остатки его спокойной жизни. — Ну давай же, братец! Тебе что, сложно?! – голос Ци Жуна эхом отскакивал от стен гостиной, напоминая визг застрявшей в заборе псины. Он мерил шагами комнату, агрессивно размахивая руками. – Это же просто сраный благотворительный вечер! Скука смертная! Там будут одни напыщенные индюки с их унылыми постными рожами. Тебе даже делать ни хрена не придется, понимаешь? Просто стой красиво, пей шампанское на халяву и кивай с умным видом. — Я не пью алкоголь, – не отрывая взгляда от книги, холодно отозвался Се Лянь. Страница была заложена ровно на середине, но он уже битый час не мог продвинуться дальше абзаца. — Ну сок. Воду. Колу. Мне насрать, бери что хочешь! – Ци Жун всплеснул руками так резко, что едва не снес настольную лампу. – Смысл в том, что ты просто будешь там физически присутствовать. Моя тушка нужна, а не душа! — И снова нет, – Се Лянь аккуратно перевернул страницу. – Найди себе другую «тушку». Я пас. — Да какого хрена, Се Лянь?! – взвыл Ци Жун, с размаху падая на диван напротив. – Меня предки с потрохами сожрут, если я там не появлюсь! А у меня, между прочим, планы! Очень важные, мать их, планы! — Твои «важные планы» обычно заканчиваются приводом в полицию или похмельем, от которого ты потом сутки скулишь на моем ковре, – саркастично парировал Се Лянь, изящно перекидывая ногу на ногу. – Я не собираюсь тратить свой вечер на то, чтобы изображать тебя перед толпой снобов. Ци Жун замолк. Тишина продлилась ровно три секунды – за эти три секунды Се Лянь успел мысленно поставить галочку в графе «Ожидать подвоха». А затем на губах его брата расцвела до боли знакомая, хищная ухмылка. — Ах, значит, «нет»? – протянул он с наигранным разочарованием. – А мне почему-то казалось, мой дорогой братец, что ты мне кое-что должен. Одно желание, помнишь? Се Лянь замер. Пальцы, сжимавшие край страницы, чуть побелели. Он мысленно застонал, обрушив на свою голову все известные человечеству проклятия. Какой черт погнал его тогда спорить? Он же прекрасно знал свою удачу. Он знал, что если в этой вселенной где-то можно было проиграть – он обязательно проиграет. Тогда они поспорили на результат какого-то идиотского онлайн-розыгрыша. Се Лянь, решив перестраховаться математически, скупил девяносто девять лотерейных билетов из ста возможных. Ци Жун исключительно ради шутки забрал оставшийся один, самый последний, даже не взглянув на номер. Разумеется, система выбрала именно его. В тот день Се Лянь окончательно убедился, что вселенная над ним изощренно глумится. — Это было год назад, – процедил Се Лянь, всё ещё отказываясь поднимать взгляд. – Срок годности желаний уже истек. — Не истек! – радостно оскалился Ци Жун. – Я специально не тратил. Копил на что-то важное. И вот оно – важное. Он спрыгнул с дивана и внезапно сложил ладони в умоляющем жесте, хотя его глаза откровенно и злорадно смеялись. — Се Лянь, ну пожалуйста. Предки достали. Если я не появлюсь на этом ебучем благотворительном вечере, они лишат меня доступа к семейному счету. А я еще не наигрался в богатого бездельника. — Какая трагедия, – бесстрастно отозвался Се Лянь, всем своим видом демонстрируя, что судьба банковских карт брата волнует его меньше, чем пыль на подоконнике. Он тяжело вздохнул и предпринял еще одну попытку вырваться. – Послушай, мы с тобой совершенно не похожи. Ничего не выйдет. Твои родители и их знакомые сразу всё поймут. Се Лянь сам осознавал всю абсурдность этой фразы. Смотреть на Ци Жуна было всё равно что смотреть в зеркало. Разница крылась только в мелочах, которые ни один посторонний человек в жизни не заметит: например, Ци Жун был чуть выше, а Се Лянь привык чуть сутулиться, чтобы незаметно сливаться с толпой. Но если одеть их одинаково, причесать и поставить рядом… да родная мать не разберет. Но попытка не пытка. Ци Жун даже не стал утруждать себя спорами. Он просто молча достал из кармана свой смартфон, наклонился и бесцеремонно поднес его к лицу Се Ляня. Экран приветственно мигнул. Face ID мгновенно считал знакомые черты и без колебаний разблокировал устройство. Се Лянь снова мысленно застонал. И крыть нечем. — Ну да, ну да, совершенно не похожи, – заржал Ци Жун, убирая телефон обратно. – Как две капли воды, братец. Никто там вглядываться не будет. Костюм я тебе подгоню, волосы уложим как надо – хрен кто отличит! — Допустим, внешность похожа, – сказал он, делая последнюю, уже совершенно отчаянную попытку отмазаться. – Но характеры? Поведение? Ци Жун, мы с тобой полярно разные люди. Если ко мне кто-нибудь подойдет, я не смогу общаться в твоем стиле. Я физически не способен извергать столько грязи за одну минуту. — Братец, так это вообще не проблема! – просиял Ци Жун, отбрасывая телефон на диван. – Я тебя научу! Се Лянь скептически поднял одну бровь. — А почему нет? Я хороший учитель, – гордо заявил Ци Жун, начиная расхаживать по комнате как лектор. – Запоминай: есть три кита матерного мира. Первый кит – это… — Слушай, – перебил его Се Лянь, захлопывая книгу и понижая голос до опасного полушепота. – Давай ты наймешь какого-нибудь актера? Я знаю пару человек, они недорого возьмут… Но Ци Жун вдруг остановился. Вся его клоунская спесь слетела в одно мгновение, оставив лишь жесткий, прямой взгляд. — Не хочу актера. Хочу тебя. – Он посмотрел на Се Ляня с неожиданной, пугающей серьезностью. – Се Лянь, я тебя прикрывал весь прошлый год. Ты забыл? Кто тебе помог с документами? Кто устроил ту историю со съемной квартирой? Кто вытащил тебя из той передряги с… — Хватит, – резко оборвал его Се Лянь. Он помнил. Он всё прекрасно помнил. И это было в сто раз хуже, чем просто проигранный спор. Это была целая липкая сеть маленьких одолжений и долгов, которые копились, как снежный ком, и теперь грозили окончательно его похоронить. Как бы сильно его ни раздражал Ци Жун, отрицать очевидное было глупо: когда мир Се Ляня рушился, этот невыносимый придурок оказался единственным, кто встрял и помог. Повисла тяжелая пауза. Се Лянь закрыл глаза, массируя переносицу, и почувствовал, как остатки его спокойного вечера рассыпаются в прах. — Один вечер, – наконец сдался Се Лянь. Голос его звучал глухо, так, будто он только что добровольно подписал себе смертный приговор. – Один. Вечер. — Два, – тут же начал торговаться Ци Жун, блеснув глазами. – Там же программа на все выходные! — Один. Я сказал, один, – с нажимом повторил Се Лянь, открыв глаза и наградив брата ледяным взглядом. — Ну считай, что это полтора! – не сдавался Ци Жун. – Завтрашняя тусовка растянется до глубокой ночи. Там ужин, потом фуршет, потом какой-то дурацкий аукцион. Ты даже не заметишь, как пролетит время. — Я замечу, – мрачно пообещал Се Лянь. – Я каждую минуту буду считать, как проклятый. И у меня есть жесткие условия. — Да какие угодно! – подпрыгнул Ци Жун, готовый расцеловать его от радости. — Во-первых, – Се Лянь поднял палец, окатив брата ледяным взглядом, от которого даже Ци Жуну стало не по себе. – Я не буду напиваться, вести себя как животное и прыгать в фонтаны. Во-вторых, я буду молчать в девяноста процентах случаев, списывая это на скверное настроение. В-третьих, если меня все-таки раскусят – это твои проблемы, и выкручиваться перед родителями будешь сам. Я просто разворачиваюсь и ухожу. И плевать я хотел на твой семейный счет. — Договорились! – Ци Жун победно хлопнул в ладоши. – Завтра в семь у меня. С этими словами Ци Жун развернулся и, весело насвистывая, направился к выходу из комнаты, оставив за собой легкий шлейф дорогого парфюма. Се Лянь лишь мрачно проводил его взглядом. Интуиция вопила, что этот «скучный благотворительный вечер» принесет ему гораздо больше проблем, чем просто пара часов потерянного времени.

***

День пролетел с той безжалостной, неотвратимой скоростью, какая бывает только в преддверии неминуемой катастрофы. Се Лянь заметил это ещё утром, когда проснулся раньше обычного, а за окном было подозрительно ярко – почти издевательски солнечно. Такие дни, по его глубокому убеждению, должны были быть пасмурными и дождливыми – хотя бы в знак солидарности вселенной с его положением. Но вселенная, как обычно, предпочла глумиться. В назначенный час Се Лянь стоял посреди чужой гостиной, обводя потухшим взглядом эпический масштаб разрушений, и совершенно искренне не знал, смеяться ему сейчас или плакать. Вся комната – диван, кресла, спинки стульев и даже бедный торшер – была погребена под горами разбросанной одежды. За последний час он перемерил больше костюмов, чем за всю свою предыдущую жизнь, включая школьные выпускные и театральные постановки. И каждый, абсолютно каждый вариант браковался требовательным модельером в лице Ци Жуна. — Нет, – раздался с дивана капризный голос Ци Жуна, и очередной пиджак полетел в общую кучу, даже не удостоившись примерки. – Слишком светлый. Я в таком был в прошлом месяце. — Ты серьёзно? – Се Лянь медленно обернулся. В руках у него был уже десятый по счёту костюм. – Ты помнишь, в каком пиджаке ты был месяц назад? — Конечно, помню. Там была эта скучная благотворительная хрень у Цзюней, и эта дура в розовом облила меня шампанским. Я тот костюм потом выкинул. – Ци Жун лениво покрутил пальцем в воздухе. – Давай следующий. Се Лянь прикрыл глаза и досчитал про себя до десяти. Потом до двадцати. Не помогло. — Слишком широкие плечи. — Слишком узкие лацканы. — Этот вообще на старика какой-то. — Фу, этот мятый, ты что, его из-под кровати достал? Се Лянь с размаху опустился на край кровати, едва не сев на гору брюк, и уставился в потолок с видом мученика, которого вот-вот пригвоздят к кресту, но предварительно заставят перемерить ещё три комплекта терновых венцов. — Ты издеваешься, – сквозь зубы процедил Се Лянь, стаскивая с себя очередной пиджак. – Он не мятый, просто ткань такая. — Вот именно. Ткань такая, что выглядит как мятая. И оттенок этот дебильный. Кислотный какой-то. — Да как тебе может не нравиться оттенок?! – наконец вспыхнул Се Лянь, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз. – Если они тут все зеленые! И это была чистая правда. Гардероб Ци Жуна представлял собой выставку всех существующих в природе, преимущественно тошнотворных, оттенков зелени. Изумрудно-зелёный. Тёмно-зелёный, почти чёрный. Зелёный с серебристым отливом. Фисташковый, который Се Лянь отказался мерить категорически. Лаймовый – и зачем вообще этот цвет существует в природе мужских костюмов? Они все были разные, но при этом невыносимо зелёные. К слову, Се Лянь терпеть не мог этот цвет. Ненавидел его с детства, с того самого момента, когда отец подарил ему на день рождения ядовито-зелёный школьный рюкзак, за который его потом дразнили целый год. Каждая примерка этого костюмированного безумия отдавалась где-то под ложечкой тошнотворным чувством унижения, пережитого много лет назад. Прямо сейчас ему хотелось просто свернуться в клубочек прямо на этом ковре, накрыться каким-нибудь пиджаком и тихонько заплакать. Это было невыносимо. Он еще даже не переступил порог чертова благотворительного банкета, а его жизненные силы уже стремились к отрицательным значениям. — Ну знаешь, – Ци Жун неопределённо повёл плечом, – есть разные оттенки. Этот, например, слишком травяной. А мне нужен оттенок «дорогой наследник старинного рода, трахни меня». Се Лянь моргнул. — Что? — Ничего. А ну-ка, примерь вот этот… Ци Жун кинул ему легкий летний пиджак без рукавов болотного оттенка, а следом – полупрозрачную черную рубашку из тончайшего шифона. Се Лянь машинально поймал вещи, но, едва взглянув на просвечивающую ткань и открытый фасон пиджака, тут же, как от ожога, отбросил их обратно на диван. — Нет, – отрезал он быстрее, чем собирался. — Почему? Ткань дорогая, цвет отличный. Будет не жарко. — Я сказал – нет. Ци Жун прищурился. — Да ладно тебе, в чём проблема? Слишком откровенно для нашего скромника? Но Се Лянь уже отвернулся к зеркалу, делая вид, что поправляет воротник. Ци Жун проследил за его движениями и вдруг осёкся. Его взгляд упал на запястья брата, которые тот инстинктивно прикрыл манжетами. В комнате повисла тишина. Ци Жун открыл было рот, словно собираясь возразить, но тут же передумал. Он знал. Конечно, знал. Просто предпочитал об этом не помнить. Или делал вид, что забыл, потому что так было проще им обоим. Шрамы на руках Се Ляня – старая, некрасивая история. Неровные, бледные линии, оплетающие предплечья от запястий до локтей, словно карта давно минувшей катастрофы. Ци Жун никогда не спрашивал о них напрямую – не тот у них был тип отношений, чтобы лезть в душу с расспросами. Но однажды, года три назад, он застал брата без рубашки, когда они случайно столкнулись на общей кухне дачного домика их деда. Се Лянь тогда так резко отшатнулся и прижал руки к груди, будто его застали за чем-то постыдным. А потом просто ушёл. И они никогда это не обсуждали. Ци Жун знал лишь то, что эти шрамы остались после одного очень тёмного периода в жизни брата. Периода, когда Се Лянь на несколько месяцев просто исчез с радаров – не отвечал на звонки, не открывал двери, забросил учёбу. А когда вернулся... вернулся уже с этими линиями на руках, которые теперь всегда прятал под длинными рукавами, даже в самую жуткую жару. — Ладно. Забудь, – голос Ци Жуна прозвучал неожиданно глухо. Он быстро отвернулся, сделав вид, что роется в ворохе галстуков. – И правда херня. Бери следующий. Вон тот, тёмный. С длинными рукавами. Се Лянь ничего не ответил. Только плечи его, до этого напряженные, медленно, с едва слышным судорожным выдохом опустились. Он был искренне благодарен за то, что Ци Жун не стал ковырять эту рану и позволил неловкости просто утихнуть. Опасный момент миновал, и липкая тревога начала отступать. Но стоило Се Ляню перевести взгляд с брата на очередную предложенную зеленую вешалку, а затем – на эпическую гору забракованных шмоток, погребших под собой всю комнату, как внутри что-то с глухим щелчком оборвалось. Спасенное чувство безопасности мгновенно смыло волной чистого раздражения. Он торчит здесь уже который час, переодеваясь, как безвольная кукла, ради чужого дурацкого маскарада! Терпение Се Ляня лопнуло окончательно. Он глубоко вдохнул, резким движением отбросил вешалку в общую кучу и ледяным тоном отчеканил: — Значит так. Либо я сейчас надеваю то, что выберу сам, либо ты отправляешься на свой маскарад в гордом одиночестве. Я считаю до трёх. Раз... — Но я... — Два. — Ладно-ладно! – Ци Жун вскинул руки, сдаваясь. – Выбирай сам! Только прошу, выбери нормальный. Там фотографы будут! Се Лянь не удостоил его ответом. Он отвернулся от зеркала и решительно, без колебаний вытащил из кучи тёмно-зелёный, почти чёрный костюм, который примерил первым. Тот, в котором Ци Жун сказал «слишком скучно». Костюм сидел безупречно – может быть, потому что сам Се Лянь был чуть стройнее брата, и плечи пиджака ложились ровно, без лишнего объёма. Или, может быть, потому что этот цвет, глубокий, как хвоя в сумерках, меньше всего напоминал о том проклятом школьном рюкзаке. Так или иначе, Се Лянь принял решение. Через пять минут он уже стоял перед зеркалом полностью одетый – тёмно-зелёный костюм-тройка, белая рубашка, чёрные туфли, которые Ци Жун притащил отдельно и которые, к удивлению Се Ляня, подошли по размеру. Из зеркала на него смотрел кто угодно, только не он сам. Чужой цвет, чужой фасон, чужой образ. Хотя, стоило признать, сидели вещи безупречно. Впрочем, кому бы не пошел дорогой, идеально скроенный классический костюм? — Идеально, – выдохнул Ци Жун, обходя его по кругу с видом художника, оценивающего законченный шедевр. – Просто зашибись. Только одна деталь... — Что ещё? – насторожился Се Лянь. — Глаза. — Что – глаза? — Подвести надо. Се Лянь застыл. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на брата с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Нет. — Да! — Нет. Ты не говорил про макияж. — Потому что это очевидно! – Ци Жун всплеснул руками, отскочив на безопасное расстояние. – Я всегда так хожу! Это моя фишка! Если я припрусь с голыми глазами, предки сразу поймут, что тут что-то не чисто. — Я не буду подводить глаза зелёным, – с нажимом отчеканил Се Лянь, мысленно готовясь к рукопашной. — А кто говорит про зелёный? Чёрный! Но с зелёным отливом. У меня есть специальный карандаш. Слушай, это быстро. Пять секунд. Садись. И Се Лянь, проклиная себя, свой характер, свою неспособность отказывать до конца и тот дурацкий спор годичной давности, позорно сел. Пять секунд растянулись в пять минут. Се Лянь сидел неподвижно, терпеливо позволяя двоюродному брату творить своё сомнительное искусство. Лишь иногда его бровь едва заметно дёргалась, когда карандаш в руках Ци Жуна приближался слишком близко к глазу. Сам же Ци Жун орудовал им с той же бесцеремонностью, с какой делал всё в этой жизни. Он придерживал лицо брата за подбородок, то и дело поворачивая его к свету. — Не дёргайся. — Я не дёргаюсь. — Дёргаешься. У тебя веко дрожит. — Это нервное. Ци Жун хмыкнул, но ничего не сказал. Когда экзекуция закончилась, Се Лянь открыл глаза и посмотрел в зеркало. Из отражения на него глядел всё тот же незнакомец в тёмно-зелёном костюме, но теперь его глаза были обведены тонкой, едва заметной линией, которая в полутьме комнаты и правда отливала зеленоватым. Это было... не то чтобы плохо. Даже, наверное, красиво. Но до жути чуждо. — Видишь? – просиял Ци Жун, убирая карандаш в карман. – Высший класс. Теперь волосы. Се Лянь вопросительно приподнял бровь. — Уложить надо. У меня причёска, вообще-то, а не воронье гнездо. Следующие двадцать минут Се Лянь провёл, стиснув зубы, пока брат колдовал над его головой, создавая небрежно-идеальную укладку, которая у Ци Жуна держалась сама собой, а над головой Се Ляня требовала, кажется, пары литров лака и жертвоприношения. Горячий воздух обжигал кожу, расчёска царапала затылок, и где-то на пятой минуте Се Лянь перестал чувствовать что-либо, кроме тупой, всепоглощающей обречённости. Наконец Ци Жун отошёл на шаг, окинул его взглядом и удовлетворённо хмыкнул. — Ну ни хрена себе, братец. Иди глянь. Се Лянь поднялся. Ноги затекли, спина ныла, но в зеркале стоял человек, которого даже родная мать, наверное, не отличила бы от Ци Жуна с первого взгляда. Тот же рост, если не сутулиться. Те же черты лица, теперь подчёркнутые тёмной линией век. Та же небрежная причёска, которую на самом деле создавали полчаса кропотливой работы. Тот же костюм. Тот же... — Машина ждёт, – Ци Жун глянул в телефон и подтолкнул его к выходу. – Давай-давай, братец, время – деньги. Точнее – мои деньги. Адрес у тебя есть. Пропуск в нагрудном кармане. Веди себя как я, только не переигрывай. И ради всего святого, если кто-то спросит тебя про биржевые сводки, говори «рынок нестабилен» и многозначительно молчи. Все сразу отстанут. Он продолжал сыпать указаниями, но Се Лянь уже не слушал. Он подошёл к двери, взялся за ручку и наградил брата таким тяжелым взглядом из-под подведенных глаз, что слова застряли у Ци Жуна где-то в горле. Не дослушав этот напутственный монолог, Се Лянь развернулся на каблуках дорогих туфель и молча вышел из квартиры. Дверь за ним захлопнулась чуть сильнее, чем требовали правила приличия. На улице его встретил прохладный вечерний воздух – первое приятное событие за весь день. Се Лянь остановился на ступеньках подъезда и глубоко вдохнул. Воздух пах весной, мокрым после недавнего дождя асфальтом и едва уловимым дымом от соседней пекарни. Се Лянь закрыл глаза и живо представил себе альтернативную реальность: ту, где он сейчас сидит в своих старых, вытянутых трениках, заваривает дешевый, но вкусный жасминовый чай, кутается в плед и включает фильм, наслаждаясь благословенной, абсолютной тишиной. Он мысленно и с почестями оплакал этот так и не случившийся идеальный вечер. Затем глубоко вздохнул, натянул на лицо маску надменного равнодушия, столь свойственную его брату, и потянул на себя ручку дверцы ожидающего его черного автомобиля премиум-класса. Шоу начиналось.

***

Дорога до места назначения заняла куда больше времени, чем Се Лянь предполагал. Черный автомобиль плавно, но неумолимо увозил его всё дальше от шумного центра города, пока огни мегаполиса не сменились густым, непроглядным лесом. — Долго ещё? – негромко спросил Се Лянь, впервые за всю поездку подав голос. Водитель мельком глянул в зеркало заднего вида. — Минут пятнадцать, господин Ци. Поместье Шэнь, старая усадьба, туда одна дорога через лес. Не заблудитесь. Се Лянь кивнул и снова отвернулся к окну. Поместье семьи Шэнь, где проходил благотворительный вечер, располагалось вдали от любопытных глаз, надежно укрытое стеной вековых сосен. Место это славилось среди местной элиты не только своими масштабами, но и весьма поэтичной историей. Говорили, что в конце девятнадцатого века один безумно богатый и столь же безумно влюбленный промышленник выстроил этот загородный дворец для своей молодой жены, страдавшей от тяжелой болезни легких. Врачи предписали ей свежий лесной воздух и абсолютный покой. Промышленник не поскупился: мрамор везли из Италии, хрусталь – из Богемии, а сад проектировали лучшие умы Европы. Увы, деньги не смогли купить время, и девушка скончалась всего через год после завершения строительства. Убитый горем вдовец запер двери поместья и больше никогда туда не возвращался. Лишь спустя полвека наследники продали усадьбу, и теперь её залы, когда-то созданные для тишины и покоя, сотрясались от басов элитных вечеринок и звона бокалов с коллекционным шампанским. Когда машина наконец плавно затормозила у парадного входа, Се Лянь едва подавил нервный вздох. Это был не просто дом в привычном понимании этого слова – это был целый мир, заключённый в серый камень и оплетённый густыми плетями старого плюща. Величественное трёхэтажное здание, построенное в духе поздней неоготики, возвышалось над окружающим пейзажем, словно сошедшее со страниц старинной легенды. Остроконечные шпили башенок пронзали сгущающиеся сумерки, а высокие стрельчатые окна мерцали тёплым янтарным светом, создавая иллюзию, будто особняк наблюдает за прибывающими гостями десятками внимательных светящихся глаз. Фасад из потемневшего от времени камня украшала тонкая резьба, в которой причудливо переплетались цветочные узоры, мифические существа и забытые гербы. Массивные дубовые двери с тяжёлыми коваными петлями хранили память о десятилетиях, а может, и столетиях чужих шагов, встреч и тайн. По обе стороны парадного входа застыли две каменные горгульи. Время оставило на них свои следы – сколы, трещины и следы непогоды, – но даже теперь в их звериных мордах читалось то же мрачное, почти высокомерное достоинство, словно они по-прежнему несли безмолвную стражу над этим древним местом. Се Лянь вышел из машины, и прохладный лесной воздух ударил в лицо, принеся с собой запах сырой земли, хвои и едва уловимый аромат ночных цветов. Он на мгновение замер, глядя на величественный фасад, и против воли почувствовал что-то похожее на трепет. Архитектура была и правда впечатляющая. Впрочем, времени на то, чтобы стоять с открытым ртом, не было. Он одёрнул пиджак, проверил, ровно ли сидит платок в нагрудном кармане, и уверенной походкой направился к входу, мысленно умоляя вселенную, чтобы его не раскусили прямо здесь, на ступеньках. У массивных дверей его встретил невозмутимый швейцар в тёмно-зелёной ливрее, расшитой серебряным галуном. Рядом стояли двое охранников – не слишком демонстративно, но достаточно, чтобы напомнить гостям о серьёзности мероприятия. Се Лянь, стараясь не выдать внутренней дрожи, молча протянул пригласительный билет, который Ци Жун сунул ему перед выходом. Швейцар пробежал глазами по плотной бумаге, сверился со списком в планшете и едва заметно кивнул. — Добро пожаловать, господин Ци. Вечер начинается в главном бальном зале, прошу вас. Се Лянь хотел было сказать «спасибо» – это слово уже сформировалось где-то на языке, привычное, автоматическое, – но в последний момент он осёкся. Ци Жун не говорил «спасибо». Ци Жун вообще вряд ли знал это слово, а если и знал, то никогда не использовал по назначению. Се Лянь сглотнул рвущуюся наружу вежливость, презрительно скривил губы и просто сухо кивнул, проходя мимо. Уже оказавшись внутри, он подумал, что даже этот кивок был непозволительной роскошью для репертуара его брата. Внутри особняк оказался ещё более впечатляющим, чем снаружи. Огромный холл с высоченным сводчатым потолком встречал гостей мягким сиянием хрустальных люстр, свисающих на длинных цепях. Каждая люстра была размером с хороший автомобиль и мерцала сотнями подвесок, отбрасывая радужные блики на стены, обитые тёмным деревом. Пол из чёрно-белого мрамора был выложен сложным геометрическим узором, напоминающим шахматную доску, но настолько замысловатую, что от одного взгляда на неё начинала кружиться голова. Широкая парадная лестница изгибалась двумя симметричными крыльями, обитыми бордовым бархатом, и вела на второй этаж, где располагались, по всей видимости, приватные залы и галереи. Перила были отлиты из чугуна и изображали переплетённые виноградные лозы – каждая веточка, каждый листок были проработаны с такой тщательностью, что, казалось, вот-вот зашелестят от сквозняка. Стены холла украшали огромные портреты в тяжёлых золочёных рамах. С полотен на гостей взирали предки рода Шэнь – мужчины в строгих сюртуках, с бакенбардами и цепкими взглядами, женщины в шёлковых платьях, с высокими причёсками и загадочными полуулыбками. Каждый портрет, казалось, следил за происходящим, и Се Лянь, проходя мимо, невольно поёжился под этими нарисованными взглядами. Повсюду сновали официанты с серебряными подносами, уставленными бокалами шампанского и крошечными канапе, которые выглядели скорее как произведения искусства, нежели как еда. Публика собралась самая разношёрстная, но при этом однородная в своей дороговизне: мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях, сверкающих драгоценностями. Се Лянь машинально прикинул стоимость некоторых украшений и мысленно присвистнул – на иные ожерелья можно было купить квартиру в центре города, и не самую скромную. Он взял с подноса бокал с чем-то золотистым – судя по пузырькам, шампанское, – но пить не стал, помня своё условие. Просто держал в руке как реквизит. Первые несколько минут он просто бродил по залу, привыкая к обстановке и стараясь не выдать себя нервными движениями. Ци Жун двигался иначе – свободнее, развязнее, с особой грацией человека, которому плевать на мнение окружающих. Се Лянь же привык быть незаметным, сливаться с фоном, и сейчас ему приходилось буквально заставлять себя расправить плечи и поднять подбородок. — Ци Жун! Дружище! Внутренности Се Ляня сжались в ледяной ком. Он медленно обернулся на голос, стараясь придать лицу выражение скучающего высокомерия, с которым его брат смотрел на окружающий мир. К нему, широко улыбаясь, направлялся молодой мужчина лет двадцати пяти – худощавый, с нервными движениями и прилизанными тёмными волосами. Одет он был в тёмно-синий костюм, который сидел на нём немного мешковато, выдавая либо отсутствие личного портного, либо недавнюю потерю веса. Се Лянь лихорадочно перебирал в памяти обрывки разговоров с Ци Жуном, пытаясь опознать этого человека. Имя всплыло с трудом, но всплыло: Вэнь Нин. Кажется, младший сын какого-то промышленника, с которым у Ци Жуна были общие дела – или общие безобразия. Вэнь Нин всегда слегка заискивал перед Ци Жуном, считая того эталоном крутости, и Ци Жун этим беззастенчиво пользовался. — Здорово, Вэнь Нин, – бросил Се Лянь, стараясь воспроизвести небрежную интонацию брата. Получилось не идеально, но, кажется, сойдёт. Вэнь Нин, впрочем, ничего не заметил. Он подскочил ближе и, понизив голос до заговорщического полушепота, спросил: — Ты уже видел, кто здесь? Сам Цзян Чэн! И сестра его, Цзян Яньли. Говорят, они лично решили посетить этот вечер. Это же такой шанс! Се Лянь понятия не имел, о каком шансе идёт речь, но на всякий случай кивнул с видом человека, который и так всё знает. — Ну да, – сказал он, неопределённо поведя плечом. – Посмотрим. — А ты чего такой... тихий сегодня? – Вэнь Нин вдруг прищурился, и у Се Ляня внутри всё оборвалось. – Обычно ты уже успевал кому-нибудь нахамить и минимум три бокала опрокинуть. — Настроения нет, – отрезал Се Лянь, пожалуй, чуть более резко, чем требовалось. Но это, как ни странно, сработало. Вэнь Нин понимающе кивнул и даже чуть отступил на шаг. — А, понимаю. Лучше тебя не трогать. Но ты всё равно загляни в восточную гостиную, там кое-кто из наших. Будет весело. Он подмигнул и растворился в толпе прежде, чем Се Лянь успел придумать ответ. «Кое-кто из наших»... Это могло означать что угодно. Деловые партнёры? Собутыльники? Сомнительные личности, от которых лучше держаться подальше? Се Лянь решил, что в восточную гостиную он точно не пойдёт. Он двинулся дальше, попутно отмечая, что гостей и правда собралось изрядно. Пожилые пары чинно прогуливались под руку, обсуждая, судя по обрывкам фраз, последние биржевые новости и предстоящий аукцион. Группа молодых людей в дизайнерских костюмах что-то оживлённо обсуждала у фуршетного стола. Дама в алом платье, сверкающая бриллиантами, звонко смеялась шутке своего спутника. Се Лянь скользил между ними, как рыба в мутной воде, стараясь ни с кем не встречаться взглядом дольше необходимого. Пару раз он ловил на себе оценивающие взгляды – кто-то явно узнавал Ци Жуна (или думал, что узнаёт) и либо почтительно кивал, либо, наоборот, спешил отойти подальше. Последнее, пожалуй, было даже к лучшему. В какой-то момент к нему подплыла женщина лет сорока, в строгом чёрном платье и с выражением лица школьной директрисы, которая поймала ученика за курением в туалете. Она цепко ухватила Се Ляня за локоть и поинтересовалась: — Господин Ци, вы, кажется, обещали моему мужу обсудить условия контракта до конца месяца? Он уже несколько раз пытался с вами связаться, но ваш секретарь отвечает, что вы... э-э-э... «вне зоны доступа на Бали». Вы же не были на Бали? Се Лянь растерялся ровно на секунду. Затем, собрав волю в кулак, посмотрел на женщину с тем самым выражением «трахни меня», о котором говорил Ци Жун, и холодно произнёс: — Рынок нестабилен. Женщина моргнула. — Простите? — Я сказал: рынок нестабилен. Когда стабилизируется – тогда и обсудим. А пока пусть ваш муж наберётся терпения. И, не дожидаясь ответа, Се Лянь развернулся и отошёл прочь, чувствуя спиной изумлённый взгляд собеседницы. Кажется, сработало. Или нет – не важно. Главное, что она отстала. «Рынок нестабилен», – мысленно повторил он и едва сдержал нервный смешок. Если весь вечер пройдёт под этим девизом, он, возможно, даже выживет. Он миновал анфиладу комнат – каждую со своей темой и настроением. В одной, обставленной в восточном стиле, курили кальян и обсуждали что-то на кантонском диалекте. В другой, похожей на библиотеку, несколько человек тихо беседовали, листая какие-то документы. В третьей, самой дальней, играла тихая музыка и были накрыты столы для желающих перекусить. И везде – везде! – были люди. Много людей. Слишком много. Се Лянь уже начинал думать, что ему удастся пережить этот вечер, просто бродя по поместью и изображая вселенскую скуку, как вдруг заметил нечто, заставившее его кровь похолодеть. На лестнице, ведущей на второй этаж, мелькнули два знакомых силуэта. Он не видел лиц, только спины, удаляющиеся вверх по ступеням, покрытым бархатной дорожкой, но этого было достаточно. Осанка, поворот головы, характерный жест – всё это было до боли узнаваемо. Родители Ци Жуна. А значит, и его собственные дядя и тётя. Се Лянь резко отвернулся, делая вид, что увлечённо изучает ближайший портрет. Какая-то прабабка рода Шэнь с удивительно кислым выражением лица. Он уставился на неё так пристально, словно пытался запомнить каждую деталь кружевного воротника, а сердце тем временем колотилось где-то в горле. Пока что они его не заметили. Но вечер только начинался, и Се Лянь нутром чуял, что это лишь вопрос времени.

***

Два часа и двадцать три минуты. Се Лянь знал это совершенно точно, потому что считал каждую проклятую секунду. За это время он успел поклясться себе всем святым, что больше никогда в жизни не будет спорить с Ци Жуном. Да и вообще ни с кем. Никогда. Даже если на кону будет стоять спасение мира или его собственная жизнь. За эти сто сорок три минуты маскарада он успел пережить несколько эпизодов, достойных отдельной комедии абсурда. Во-первых, он послал к черту какого-то самонадеянного инвестора, глубокомысленно заявив, что его стартап – «полная херня» (инвестор почему-то восхитился его деловой хваткой и прямотой). Во-вторых, чуть не задохнулся, когда престарелый лорд попытался угостить его кубинской сигарой, и Се Ляню пришлось изобразить приступ астмы, чтобы сбежать. И, наконец, какая-то экзальтированная девица в платье цвета фуксии приняла его за Ци Жуна и с разбегу повисла у него на шее, восклицая что-то про «ту незабываемую ночь на яхте». Се Лянь, понятия не имевший ни о какой яхте, ни о какой ночи, сумел отцепить её от себя только после пяти минут лихорадочных оправданий в духе «рынок нестабилен, яхты тоже нестабильны, всё нестабильно». Девица обиделась и удалилась, пообещав «больше никогда с тобой не спать», что Се Ляня, честно говоря, только порадовало. В общем, Ци Жун мог бы им гордиться. Но всё это меркло на фоне одной, куда более серьезной проблемы. Точнее – одного человека. Почти с самого момента появления Се Ляня в зале, этот мужчина не сводил с него глаз. Это был тяжелый, темный, почти осязаемый взгляд, от которого между лопатками неприятно чесалось. Игнорировать такое внимание было физически невозможно. Как и не заметить самого мужчину. Незнакомец выделялся из пестрой толпы гостей так же сильно, как хищный волк среди стаи пуделей. На вид ему было не больше двадцати пяти, но в его осанке и манере держаться сквозила уверенность человека, привыкшего властвовать. Высокий, пугающе красивый, с бледной алебастровой кожей и темными, как вороново крыло, волосами, часть которых была небрежно собрана на затылке. На нем был безупречно скроенный костюм насыщенного черного цвета, подчеркивающий широкие плечи, а на шее тускло поблескивала серебряная цепочка. Но больше всего внимания привлекали его глаза – глубокие, черные, с опасным прищуром. И эти два глаза смотрели исключительно на Се Ляня. Не отрываясь. Каждую клятую минуту. Се Лянь нервно одёрнул манжет рубашки и заставил себя отвести взгляд. Зачем этот тип на него смотрит? Знает Ци Жуна? Вряд ли. Ци Жун, при всех его недостатках, имел весьма узкий круг общения – в основном, такие же прожигатели жизни и сомнительные дельцы. Этот же мужчина явно принадлежал к иной категории. Если бы Ци Жун знал такого человека, он бы точно упомянул. Или похвастался знакомством. Или пожаловался. В любом случае, молчать бы не стал. Значит, не знает. Но тогда почему он так смотрит? Спустя еще десять минут этой невыносимой пытки зрительным контактом нервы Се Ляня сдали. Он отвернулся к колонне, достал телефон и притворился, что кому-то звонит. Приложив аппарат к уху, он скосил глаза и, как ему казалось, совершенно незаметно сделал фото незнакомца. Открыв чат с братом, он быстро отправил снимок с короткой подписью: «Кто это?» Ответ пришёл на удивление быстро – видимо, Ци Жун как раз сидел в телефоне, прожигая своё бесценное время. «Я ебу? Ты где его нашел?» Се Лянь нахмурился. Пальцы быстро забегали по экрану: «Здесь, на вечере. Сидит и смотрит на меня. Точнее, на тебя. Ты его не знаешь?» Три точки мигали пару секунд, затем пришёл ответ: «Первый раз вижу. Какой-то ещё один богатый сноб, хз. Таких тут полно. А чё он на меня смотрит? Мы с ним спали что ли?» Се Лянь с отвращением заблокировал телефон. Вот уж помощь, так помощь. Итак, Ци Жун его не знает. Тогда почему? Что этому человеку нужно? Се Лянь глубоко вдохнул, собираясь с духом, и выглянул из-за колонны, чтобы ещё раз взглянуть на незнакомца. Кресло было пустым. Он нахмурился, скользя взглядом по залу. Нигде. Словно растворился в воздухе. Словно и не было его вовсе. Странное, неприятное чувство кольнуло где-то в груди. Облегчение? Или разочарование? Се Лянь и сам не мог понять. Он уже хотел было двинуться обратно в центр зала, как вдруг громкий, поставленный голос разрезал гул толпы. — Дамы и господа! Прошу минуту вашего внимания! Все головы повернулись к сцене в дальнем конце бального зала. Там, у задрапированного бархатом возвышения, стоял человек в строгом костюме – судя по всему, ведущий или распорядитель мероприятия. Рядом с ним возвышался чёрный рояль, который Се Лянь раньше не замечал, хотя он стоял на самом виду. — Мы безмерно рады сообщить вам, – продолжал ведущий, и его голос разносился под сводами, отражаясь от стен, – что сегодня наш скромный вечер почтил своим присутствием человек, чьё имя известно далеко за пределами нашей страны. Выдающийся музыкант, композитор, чей талант признан во всём мире... Се Лянь слушал вполуха, размышляя, куда мог деться загадочный незнакомец. — ...человек, чьи концерты собирают полные залы в Вене, Лондоне и Нью-Йорке. Для нас огромная честь, что сегодня он согласился не только посетить этот вечер, но и порадовать нас своим искусством! По залу пробежал возбуждённый шёпот. Кто-то зааплодировал. — Дамы и господа! Прошу поприветствовать всемирно известного пианиста и композитора... Господин Хуа Чэн! Зал взорвался вежливыми, но восторженными аплодисментами. Се Лянь удивленно моргнул. Из тени к черному, матово блестящему роялю, стоявшему в центре зала на небольшом возвышении, уверенно шагнул тот самый незнакомец в черном костюме. Хуа Чэн. Тот самый Хуа Чэн. Даже Се Лянь, далёкий от светской жизни и музыкальных новостей, слышал это имя. Пианист-виртуоз. Композитор. Феномен. О нём писали газеты, его записи расходились миллионными тиражами, а билеты на его концерты раскупались за считанные минуты. Говорили, что он редко появляется на публике, ведёт затворнический образ жизни и никогда не даёт интервью. И этот человек весь вечер смотрел на него. Нет. Он смотрел не на него. Он смотрел на Ци Жуна. Или... всё-таки на него? Хуа Чэн тем временем поднялся на сцену. Двигался он с той же ленивой, кошачьей грацией, которую Се Лянь успел отметить раньше. Ни тени смущения или волнения. Он подошёл к роялю, и по рядам пробежал последний, затихающий шёпот. Хуа Чэн сел за инструмент, изящно откинул полы пиджака и на секунду замер. Зал затаил дыхание. А затем его длинные, выразительные пальцы опустились на клавиши. С первых же, казалось бы, простых и монотонных нот Се Лянь перестал дышать. Удар сердца пропустил такт, а затем забился где-то в горле. Он узнал её мгновенно. Музыка началась плавно, почти осторожно, словно робкое, невесомое прикосновение к старым ранам. Она не пыталась поразить слушателя сложными пассажами с первых секунд – она вкрадчиво забиралась под кожу, гипнотизируя своим повторяющимся, неизменным ритмом. Как равномерный стук капель дождя по стеклу. Как мерное тиканье часов в абсолютно пустой квартире. В своей прошлой жизни, до того как всё окончательно пошло прахом, Се Лянь занимался фортепиано. Он безумно любил играть, он знал этот инструмент и понимал язык музыки лучше, чем язык людей. Но всё это осталось в прошлом. Он прикрыл глаза, безвольно прислонившись затылком к прохладной мраморной колонне, и реальность бального зала начала растворяться, уступая место болезненным призракам памяти. Каждая нота, чистая и безжалостная, словно отматывала время назад, срывая с него годы, как сухие листья. Эта мелодия… Боже, почему именно она? В самые беспросветные, черные дни, когда мир Се Ляня сузился до размеров одной комнаты эта мелодия была его единственным спасательным кругом. Он помнил, как садился за старое пианино. Помнил, как дрожали пальцы, как тянуло и дергало свежие, еще кровоточащие разрезы на предплечьях при каждом аккорде. Белые бинты быстро пачкались алым, но он продолжал играть. Снова и снова. До стертых в кровь подушечек пальцев, до звона в ушах. Только этот безжалостный, нарастающий ритм мог заглушить крик внутри него. Только эта музыка заставляла его забыть о том, что он сломан. Музыка была его убежищем – единственным местом, где никто не мог его достать. Где никто не смеялся над ним. Где он не был «тем самым странным Се Лянем», а был просто мальчиком, чья душа истекала кровью прямо на клавиши. А Хуа Чэн всё играл. Его пальцы летали над клавишами, и в этой музыке было всё: и свет, и тьма, и любовь, и утрата. Се Лянь слушал и чувствовал, как мелодия проникает под кожу, безжалостно вскрывая старые, затянувшиеся шрамы – не только те уродливые бледные линии на запястьях, которые он сейчас прятал под дорогим пиджаком, но и те, что скрывались гораздо глубже, в самой сердцевине души. Мелодия была как воспоминание. Как болезненный, прекрасный сон, который видишь на грани пробуждения и никак не можешь удержать. Тем временем на сцене музыка начала набирать силу. Теперь она звучала в полную мощь – страстно, отчаянно. Хуа Чэн вкладывал в клавиши какую-то пугающую, первобытную ярость. Это был уже не шёпот, а крик. Крик о чём-то безвозвратно потерянном. О чём-то, что уже не вернуть, как бы сильно ты этого ни желал. И в этом крике было столько боли, что у Се Ляня мучительно защемило где-то глубоко внутри, под рёбрами, в том самом месте, где жила его собственная, застарелая боль. Се Лянь крепче стиснул зубы. Под веками предательски защипало. Он почувствовал, как одна-единственная, обжигающе горячая слеза сорвалась с ресниц и скользнула по щеке, оставляя за собой влажную дорожку, наверняка смазывая дурацкий зеленый карандаш Ци Жуна. Ему было плевать. Он растворился в этих звуках, полностью забыв, где находится, кого изображает и зачем вообще сюда пришел. Он снова был тем изломанным мальчишкой в пустой квартире, истекающим кровью над клавишами. А потом музыка начала угасать. Так же постепенно, как и родилась. Слои снимались один за другим, оставляя лишь простую, прозрачную мелодию, с которой всё началось. Она звучала теперь тихо, почти смирённо. Как человек, который прошёл через всё – через радость, через муку, через надежду и отчаяние – и в конце концов принял свою судьбу. Не сдался. Но принял. Последний аккорд повис в воздухе, как прощальный вздох. А затем медленно, очень медленно растаял, оставив после себя оглушительную тишину, которая секундой позже взорвалась неистовыми овациями. Но Се Лянь даже не шелохнулся. Он всё так же стоял с закрытыми глазами, пытаясь справиться с внутренней дрожью и заставить легкие снова принимать кислород. Ему нужно было еще хотя бы мгновение, чтобы собрать себя по кускам. Затолкать свои шрамы – и те, что на руках, и те, что на душе – обратно вглубь. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, пять. Аплодисменты стихли, гул голосов возобновился – вечер продолжался. Но Се Лянь всё стоял, боясь открыть глаза. — Вам понравилось? Тихий, глубокий голос раздался совсем рядом, буквально в паре шагов. Се Лянь вздрогнул от неожиданности, но глаз не открыл. Его разум, всё ещё окутанный музыкой, работал медленно. Кто-то спрашивает. Кто-то хочет знать его мнение. Его, Се Ляня, мнение о музыке. О музыке, которую он когда-то любил. О музыке, которую он когда-то понимал. И прежде чем внутренний цензор успел одёрнуть его, прежде чем он вспомнил, что играет роль, – он ответил. Тихо, задумчиво, почти машинально: — Неплохо… но темп был откровенно форсирован. Пианист взял его чуть выше оригинала, из-за чего во второй части пропала хрупкая меланхолия и начался бег с препятствиями. А в кульминации… остинато в левой руке звучало слишком агрессивно. Он акцентировал сильные доли так, словно не по клавишам бил, а рубил с плеча. Словно пытался не смириться со своей болью, а захлебывался в ней в приступе неконтролируемой ярости. Переход к финалу вышел смазанным из-за лишнего рубато. Технически это было безупречно, но эмоционально… исполнитель словно пытался разрушить этот инструмент, а не заставить его петь. Слова повисли в воздухе. Се Лянь медленно выдохнул. И тут его прошибло ледяным потом. Господи. Что он делает? Что он, чёрт возьми, сейчас сказал?! Остинато? Рубато? Форсированный темп?! Ци Жун никогда бы этого не произнес. Ци Жун в жизни не слышал таких слов. Для Ци Жуна вершиной музыкального искусства был гитарист, разбивающий гитару об усилитель. Ци Жун не стоит с закрытыми глазами, разбирая неоклассику на музыкальные термины! Се Лянь в животном ужасе распахнул глаза и резко повернул голову. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стоял Хуа Чэн. Тёмные, бездонные глаза смотрели прямо на него. В них не было удивления. В них тлело что-то бесконечно глубокое, острое и пугающе… понимающее. Он смотрел не на размазанный карандаш вокруг глаз. Он смотрел сквозь эту дешевую маску, прямо в обнаженную, беззащитную душу Се Ляня. На губах Хуа Чэна медленно, очень медленно расцвела улыбка. Тонкая. Опасная. — Вот как, – тихо произнес Хуа Чэн, чуть склонив голову, отчего несколько темных прядей упали ему на лицо. – Значит, лишнее рубато. И я пытался разрушить инструмент. Как...интересно. Се Лянь стоял, парализованный, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. В голове, перекрывая гул крови в ушах, билась только одна обреченная мысль. «Твою мать».