Девяносто девять к одному

«Настолько коварно разные

Своей душою чёрной

полюбил кроваво-красное»

***

«Фальшивые ноты сгорают дотла,

Ведь ставка сегодня на душу была».

«Твою мать». Мысль билась в голове набатом, заглушая и затихающие аплодисменты, и светские разговоры, и далёкий звон бокалов. Се Лянь стоял, вжавшись спиной в холодный мрамор колонны, и смотрел в тёмные, смеющиеся глаза человека, который только что разнёс всю его легенду в пух и прах, даже не притронувшись к ней пальцем. Пока он лихорадочно соображал, смеяться ему сейчас или плакать – а внутренний голос настойчиво советовал выбрать третий вариант, а именно: развернуться и бежать, не оглядываясь, прямо через витражные окна в ночной лес, – Хуа Чэн с нескрываемым удовольствием его разглядывал. Не так, как раньше – пристально и тяжело. Теперь в его взгляде читался живой, почти мальчишеский азарт. Так смотрят на редкого зверька, случайно забредшего в силки. Так смотрят на головоломку, которая внезапно оказалась куда интереснее, чем казалось на первый взгляд. Взгляд Хуа Чэна неспешно скользнул по его лицу, считал судорожное напряжение застывших плеч и спустился ниже, задерживаясь на побелевших пальцах, которые всё ещё мертвой хваткой вцеплялись в ткань пиджака. Музыкант чуть склонил голову набок, словно изучал редкую, внезапно ожившую скульптуру. — Надо же, господин Ци… – мягкий, обволакивающий голос Хуа Чэна прервал его метания. Мужчина сделал полшага ближе, отчего запах дорогого парфюма стал ощутимее. – А светские слухи о вас, оказывается, нагло лгут. Се Лянь сглотнул, всё ещё не находя слов. — Я слышал, вы весьма… – Хуа Чэн сделал изящную паузу, подбирая слово, – посредственная личность. Отнюдь. Се Лянь молчал. Да и что тут можно было сказать? «Простите, я не тот, за кого себя выдаю, я проспорил своему брату-идиоту желание, и теперь я тут, в чужом костюме, с подведёнными глазами и с катастрофическим желанием провалиться сквозь паркет»? Нет, это не годилось. Пока он перебирал в голове варианты отступления – один бредовее другого, – в черепной коробке царил полный хаос. Можно притвориться, что у него внезапно сел голос. Или что он иностранец и вообще не понимает по-китайски. Ni hao, wo bu dong zhongwen. Или схватиться за сердце и изобразить приступ. Или сказать, что ему срочно нужно ответить на очень важный звонок, и быстро уйти. А может, просто упасть в обморок? Нет, Ци Жун в обморок не падал. Ци Жун сам доводил людей до обморока. Хуа Чэн, казалось, видел всю эту паническую битву, отражающуюся на его лице. И, кажется, это его искренне забавляло. Наконец, смилостивившись над бедолагой, он задал вопрос, который направил разговор в новое, не менее опасное русло: — Вы играете, господин Ци? Эти слова выдернули Се Ляня из транса. Он заставил себя посмотреть Хуа Чэну прямо в глаза и, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно и безразлично, ответил: — Нет. Хуа Чэн медленно, с невыразимой иронией изогнул левую бровь. Этот жест так и кричал: «Вы не играете, но только что с пугающим профессионализмом разобрали по косточкам мою технику?» Осознав всю абсурдность своего ответа, Се Лянь мысленно отвесил себе звонкую пощечину. — То есть… уже не играю, – поправился он. Это, по крайней мере, было чистой правдой. – Давно. — Вот как, – задумчиво протянул Хуа Чэн. В его темных глазах мелькнуло что-то похожее на неподдельный интерес. – И почему же перестали, если не секрет? От этого простого вопроса сердце тяжело рухнуло куда-то в желудок. Фантомная боль обожгла запястья, словно по ним снова провели чем-то невыносимо холодным и острым. Ослепительный свет софитов смазался и померк, и Се Лянь в мгновение ока оказался заперт в удушающей тишине четырех стен своей старой комнаты. Один на один со своим главным кошмаром. С тем самым днем, когда он окончательно сдался. Днем, когда музыка замолчала. Днем, когда он тонул, даже не пытаясь плыть. Се Лянь судорожно сглотнул, силой выталкивая себя из душного омута воспоминаний. Стены банкетного зала рывком вернулись на место, хотя бешено колотящееся сердце всё ещё стояло комом в горле. Взгляд зацепился за вызывающе-зелёный рукав пиджака, и эта деталь сработала как ледяной душ. Точно. Ци Жун. Он ведь сейчас Ци Жун, чёрт возьми! А Ци Жун не оправдывается перед случайными снобами у колонн. Почувствовав под ногами твердую почву, Се Лянь расправил плечи, высокомерно вздёрнул подбородок и, натянув на лицо самую наглую ухмылку из своего арсенала, грубо отрезал: — Секрет фирмы. Да и вам-то вообще какая разница? Мы здесь что, на допросе? Идите докопайтесь до кого-нибудь другого, у кого уши свободны. Он был уверен, что подобное откровенное хамство мгновенно оттолкнет утонченного музыканта. Любой нормальный человек из высшего общества фыркнул бы, оскорбился и удалился. Но Хуа Чэн не был нормальным. Он моргнул, а затем… рассмеялся. Это был глубокий, искренний смех, от которого у Се Ляня по спине пробежали мурашки. Хуа Чэн смеялся так, словно выходка Се Ляня была самой очаровательной вещью, которую он видел за весь этот унылый вечер. Се Лянь стоял, совершенно не зная, плакать ему или смеяться вместе с ним. Почему. Ну почему это сработало не так, как должно было? Лучше бы он действительно был немым. Всё ведь шло так хорошо. Ну, насколько «хорошо» вообще применимо к ситуации, где ты изображаешь собственного брата-скандалиста. Он был почти уверен, что сможет пережить этот бал. Спокойно стоять в углу, притворяться скучающим, отвечать «рынок нестабилен» на любые вопросы, выпить три бокала сока и незаметно сбежать до полуночи. А тут появился Хуа Чэн. Со своими тёмными глазами, со своей проклятой мелодией и со своим невыносимым любопытством. Почему он вообще пристал именно к нему? В зале сотни гостей, и все готовы петь ему дифирамбы. Неужели обязательно было выбирать самого неудобного? Отсмеявшись, Хуа Чэн примирительно поднял руку, хотя в глазах всё ещё плясали веселые искры: — Простите мне мою невоспитанность. Вы правы, это действительно не мое дело. Я вовсе не хотел вас обидеть. — Забудьте, – буркнул Се Лянь, скрестив руки на груди и отводя взгляд. – Я... – Он хотел добавить «я не обиделся», но вовремя осёкся, вспомнив, что Ци Жун никогда бы не стал успокаивать чьи-то чувства. Поэтому просто пожал плечами и отвёл взгляд. – Проехали. Хуа Чэн чуть заметно улыбнулся краешком губ, и что-то в этой полуулыбке подсказывало Се Ляню, что разговор далеко не закончен. Скорее наоборот – только начался. — И всё же, господин Ци, – продолжил Хуа Чэн, беря с подноса проходящего мимо официанта два бокала с шампанским. Один он оставил себе, второй с непринуждённым изяществом протянул Се Ляню. Тот машинально взял, хотя пить по-прежнему не собирался. – Я вынужден признать, что вы меня заинтриговали. Знаете, обычно люди в моём присутствии либо робеют и рассыпаются в комплиментах, либо делают вид, что им всё равно. И то, и другое – смертельная скука. А вы... – Он сделал глоток, не отрывая глаз от Се Ляня. – Вы слушали так, словно музыка причиняет вам физическую боль. И раскритиковали так, словно имеете на это полное право. Это...освежает. Се Лянь мысленно застонал. Да что ж такое. Он хамит ему в лицо, а этот тип только сильнее заинтересовывается. Может, если бы он начал петь дифирамбы, Хуа Чэн, наоборот, сразу бы потерял к нему интерес? — Ну, знаете ли, – Се Лянь отчаянно пытался нащупать нужную интонацию, что-то среднее между хамством и светской небрежностью, – может, вы просто не тех людей вокруг себя собираете. Попробуйте кого-нибудь, кому на вас плевать. Весьма освежает, как вы выразились. Хуа Чэн не удержался и снова тихо рассмеялся. Этот смех определённо звучал слишком часто для человека, которому только что нагрубили дважды за пять минут. — Возможно, вы правы. Надо будет пересмотреть круг общения. – Он отсалютовал Се Ляню бокалом, и в этом движении было что-то до невозможности элегантное. – Кстати, о круге общения. Знаете, я бы хотел вам предложить... Но закончить фразу он не успел. На плечо Се Ляня внезапно легла тяжёлая, панибратская рука, и чей-то громкий, слегка заплетающийся голос разорвал тишину их диалога: — Ци Жун! Вот ты где, дружище! Я тебя по всему залу ищу, какого хрена ты тут прячешься?! Обернувшись, Се Лянь обнаружил очередного раскрасневшегося от шампанского «дружка» в нелепом синем галстуке, съехавшем набок. Судя по лёгкому запаху виски и отчаянному блеску в глазах, он уже успел изрядно приложиться к бару. Имени его Се Лянь не помнил – кажется, ещё один обитатель восточной гостиной, куда он благоразумно не пошёл. — Аукцион через пятнадцать минут! – продолжал пьяный друг, хлопая его по плечу с силой, от которой у Се Ляня чуть не подкосились ноги. – Там лоты эти, слышь, предки твои уже место заняли в первых рядах. Спрашивали, где ты. Ты как хочешь, но я бы на твоём месте пошёл, а то они тебе потом весь мозг выжрут. Ну ты знаешь. Се Лянь мысленно вознёс молитву всем богам, в которых когда-либо верил, и ещё парочке на всякий случай. Будда, Гуаньинь, Нефритовый император, кто угодно – спасибо. Спасибо за этого пьяного придурка, который явился именно в тот момент, когда нужно было срочно и красиво сбежать. — Иду, – коротко бросил он, и это «иду» прозвучало едва ли не самым искренним словом за весь вечер. Он повернулся обратно к Хуа Чэну. Привычка быть вежливым Се Лянем взвыла внутри: ему хотелось слегка поклониться, сказать что-то вроде «Прошу меня простить, обстоятельства требуют моего присутствия, был рад знакомству». Но он – Ци Жун. Поэтому Се Лянь сжал челюсти, сделал шаг вперед и, подняв руку, со всей силы, с каким-то отчаянным энтузиазмом хлопнул всемирно известного пианиста по плечу. Удар вышел громким и весьма увесистым. — Бывай, маэстро! – криво оскалился Се Лянь, стараясь звучать как можно более развязно. – Не скучай тут! С этими словами он резко развернулся на каблуках и, подхватив под локоть пьяного дружка, поспешно зашагал в сторону главных дверей зала, почти переходя на бег. Хуа Чэн мягко говоря остался стоять в легком ступоре. Он посмотрел на своё плечо, по которому его только что так бесцеремонно приложили, затем перевел взгляд на стремительно удаляющуюся спину в темно-зеленом пиджаке. Изумление на его лице быстро сменилось широкой и абсолютно очарованной улыбкой. А Се Лянь тем временем несся сквозь толпу, чувствуя, как горит кожа под рубашкой. «Ничего страшного, – лихорадочно успокаивал он сам себя, протискиваясь между гостями. – Всё нормально. Худшее позади. Сейчас я просто постою на этом идиотском аукционе, покиваю с умным видом, а потом сразу свалю домой. Никто меня не раскусил. Просто надо дожить до конца вечера!»

***

Зал для проведения аукциона поражал своими масштабами, превосходя даже ту роскошь, что Се Лянь видел в холле. Это было огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, расписанными под ночное небо. Прямо по центру возвышалась круглая сцена, ярко освещенная софитами, а вокруг неё, образуя элегантный амфитеатр, располагались места для гостей – изящные стулья с резными спинками и небольшие бархатные диванчики, разделенные низкими столиками с шампанским. Пока Се Лянь, спасаясь бегством, обменивался любезностями с Хуа Чэном и пытался отвязаться от пьяного дружка Ци Жуна, зал успел заполниться почти до отказа. Гости рассаживались, перешептывались, шелестели программками, готовясь к главной ярмарке тщеславия этого вечера. Се Лянь остановился у входа и быстро просканировал помещение. Пустых мест оставалось всего три. Первое находилось в первом ряду, прямо у самой сцены. Казалось бы, идеальный вариант для такого выскочки, как Ци Жун, если бы не одна катастрофическая деталь. Рядом с этим пустующим креслом сидела женщина с высокой прической и суровым профилем, а по другую сторону – грузный мужчина с недовольным лицом. Его дражайшие дядя и тётя собственной персоной. Родители Ци Жуна. Се Лянь мысленно поставил на этом варианте огромный красный крест. Слишком близко. Слишком опасно. Одно неверное движение, и его раскусят еще до того, как ведущий объявит первый лот. К счастью, два других свободных места – небольшой двухместный диванчик – находились в самом конце зала, в приятной полутени, подальше от сцены и любопытных глаз. Оттуда открывался откровенно плохой обзор на сцену, зато открывался отличный обзор на дверь. И на путь к отступлению. Выбор был очевиден. Стараясь не привлекать к себе внимания, Се Лянь скользнул вдоль стены и с облегчением опустился на мягкий темный бархат. Он вытянул ноги, поправил свой проклятый пиджак и позволил себе наконец выдохнуть. Никогда, сколько себя помнил, Се Лянь не любил таких сборищ. Ещё в детстве, когда отец таскал его по каким-то дальним родственникам и званым ужинам, он чувствовал себя не в своей тарелке. Все эти люди жили в каком-то другом мире, где он был чужим. Ему всегда было неуютно среди них. Хотелось забиться в угол, накрыться с головой и читать книгу, пока никто не трогает. Сейчас, пятнадцать лет спустя, ничего не изменилось. Он лениво размышлял о том, какой лот сегодня будет на аукционе. Ци Жун, конечно, не удосужился посвятить его в детали – брат вообще редко посвящал кого-то во что-то, кроме своих пьяных похождений. Может, какой-нибудь антиквариат? Картины художников, чьи имена он не сможет даже выговорить? Ваза эпохи Мин? Или что-то совсем нелепое, вроде чучела павлина, которое богатые снобы будут покупать за бешеные деньги просто потому, что могут? Се Лянь не собирался ничего покупать – во-первых, денег у него всё равно не было, во-вторых, даже если бы и были, он не имел права тратить деньги Ци Жуна на какие-то дурацкие лоты. Но наблюдать за этим цирком было действительно интересно. В конце концов, когда ещё представится возможность увидеть, как толстосумы с каменными лицами поднимают таблички, торгуясь за жуткие проклятые ожерелья с историей в стиле «владелец сошел с ума и бросился в море»? Его уединенные размышления прервало робкое покашливание. Се Лянь поднял глаза и увидел перед собой молодого человека с бейджем организатора на лацкане. Парень нервно сжимал в руках планшет и смотрел на него так, словно Се Лянь был заложенной бомбой. — Г-господин… – заикаясь, начал организатор, обильно потея. – П-прошу меня простить за дерзость, но… не могли бы вы пересесть? Дело в том, что эти места были заранее забронированы для… для других гостей. Се Лянь нахмурился. С одной стороны, Ци Жун сейчас должен был бы устроить скандал, послать парня к черту и закинуть ноги на столик. С другой стороны – у Се Ляня совершенно не было сил играть в эту игру. К тому же, если он устроит сцену, это привлечет внимание дяди и тети в первом ряду. «Ладно, поправлю корону и постою у стеночки, не развалюсь», – философски рассудил Се Лянь и уже положил руку на подлокотник, собираясь встать. Но тут из-за спины несчастного организатора раздался тихий и до ужаса знакомый голос: — Я думаю, в этом нет никакой проблемы. Се Лянь замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной скоростью. Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Организатор пискнул и отступил в сторону. Перед диванчиком, заложив руки в карманы черных брюк, стоял Хуа Чэн. На его губах играла всё та же невыносимо очаровательная полуулыбка. Рядом с ним возвышался еще один мужчина – высокий, одетый в строгий, абсолютно черный костюм, который делал его похожим на гробовщика. Выражение его бледного лица было настолько мрачным и недовольным, что Се Ляню на секунду показалось, будто этот человек прямо сейчас высасывает радость из всего зала. — Хэ Сюань ведь не против уступить свое место и пересесть вперед, правда? – мягко, но с явным металлом в голосе поинтересовался Хуа Чэн, не отрывая взгляда от Се Ляня. Мужчина в черном – Хэ Сюань – медленно повернул голову к Хуа Чэну. Если бы взглядом можно было убивать, от всемирно известного пианиста осталась бы только кучка пепла и бордовый галстук. Хуа Чэн в ответ только улыбнулся и чуть приподнял бровь – так, словно спрашивал: «Ну? Какие-то проблемы?» Несколько секунд они сверлили друг друга глазами. Потом Хэ Сюань шумно выдохнул – так выдыхают люди, которые давно смирились с тем, что их лучший друг – невыносимый придурок, но продолжают с этим жить. — Разумеется, – процедил он сквозь зубы. – Никаких проблем. Я сяду спереди. После чего мужчина в черном круто развернулся и, чеканя шаг, направился прямо к сцене. Се Лянь с неподдельным ужасом наблюдал, как Хэ Сюань доходит до первого ряда и, не говоря ни слова, тяжело опускается на единственное свободное кресло – прямо между тетей и дядей Ци Жуна. — Благодарю, – Хуа Чэн изящно кивнул бледному организатору. Тот, кажется, был готов упасть в обморок от облегчения, и тут же испарился. А затем Хуа Чэн плавно, с кошачьей грацией опустился на диван. Прямо рядом с Се Лянем. Се Лянь не знал, смеяться ему сейчас или плакать. Надо было сесть в первый ряд. Плевать на тётю с дядей. Плевать на риск. Вытерпеть родителей Ци Жуна было бы в сто раз легче, чем этого чёртового музыканта. По крайней мере, тётя не смотрела бы на него так, словно он – самая интересная головоломка в её жизни. Некоторое время они сидели молча. Се Лянь делал вид, что увлечённо изучает сцену, занавески, собственные туфли – всё что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с человеком, сидящим в полуметре от него. — Знаете… – голос Хуа Чэна, тихий и вибрирующий смехом, вторгся в его паническое личное пространство. Мужчина чуть наклонился к нему. – Этот маэстро уже успел заскучать по вашей компании. Се Лянь мысленно застонал, чувствуя, как лицо начинает предательски гореть. Ему припомнили всё. За одно короткое предложение Хуа Чэн умудрился и поиздеваться над его бегством, и вернуть подачу. Господи, за что ему всё это. Что он сделал не так в прошлой жизни? Убил монаха? Ограбил храм? Нет, серьёзно, должна же быть какая-то причина, по которой вселенная так упорно и методично над ним издевается. Се Лянь скосил глаза и бросил тоскливый, полный зависти взгляд на первый ряд. Там, между двумя родственниками, сидел Хэ Сюань с лицом человека, который хочет убивать. «Поменяйся со мной местами, умоляю», – мысленно послал Се Лянь крик о помощи в черную спину. Но чуда не произошло. Судьба в этот вечер явно решила развлечься по полной, и Се Лянь был главным клоуном на этой арене. Аукцион тем временем начался. На сцену поднялся ведущий, и зал постепенно затих. Первые лоты пошли один за другим, и, надо признать, ничего особо захватывающего среди них не было. — Лот номер один! Изысканная фарфоровая ваза эпохи Цин, расписанная вручную, с изображением цветущих пионов. Начальная цена... — Лот номер два! Коллекционный набор серебряных чайных ложек. Ручная работа, девятнадцатый век... — Лот номер три! Пейзаж кисти неизвестного мастера, предположительно, школа Гохуа... Се Лянь наблюдал за происходящим с ленивым интересом. Публика вяло перешёптывалась, некоторые нехотя поднимали таблички, но в целом атмосфера была скорее скучающей. Никто не горел желанием сражаться за фарфор и серебро. Хуа Чэн тоже, казалось, не проявлял к торгам ни малейшего интереса. Он сидел, чуть откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу с небрежной элегантностью, которая, видимо, была у него врождённой, и время от времени бросал короткие взгляды на Се Ляня. Тот упорно делал вид, что не замечает. — Планируете сегодня что-нибудь приобрести, господин Ци? – тихо спросил Хуа Чэн, когда со сцены объявили очередной лот – на этот раз какую-то нефритовую статуэтку. Се Лянь на секунду задумался. Какой ответ дал бы настоящий Ци Жун? Наверняка что-то заносчивое и туманное. Чтобы не говорить ни «да», ни «нет», но оставить себе пространство для манёвра. — Может быть, – ответил он и сам поразился тому, насколько по-цижуновски это прозвучало: небрежно, с лёгкой тенью высокомерия. Хуа Чэн чуть улыбнулся краешком губ и слегка повернул голову в его сторону. — Может быть, – повторил он задумчиво, пробуя это слово на вкус. – Какая точная формулировка. — А вы? – Се Лянь решил, что лучшая защита – это нападение, и перевёл разговор на собеседника. – Сами планируете что-то забрать? Хуа Чэн выдержал короткую паузу, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то трудноуловимое. — Может быть, – произнёс он ровно тем же тоном, каким Се Лянь сказал это минутой раньше. Се Лянь моргнул. Затем медленно повернул голову и посмотрел на Хуа Чэна. Хуа Чэн посмотрел на него в ответ. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами, и Се Лянь с раздражением заметил, как в глубине глаз Хуа Чэна пляшут смешливые искры, которые он уже начинал тихо ненавидеть. — Блестящий ответ, – сухо прокомментировал Се Лянь, отводя взгляд. — Благодарю, – скромно отозвался Хуа Чэн. – Я учился у лучших. Се Лянь едва подавил смешок, замаскировав его под вежливое покашливание. Что за невыносимый тип. Аукцион набирал обороты. После череды скучных лотов, не вызвавших у публики ничего, кроме вежливого зевка, на сцену вынесли следующий предмет, и зал внезапно оживился. — Лот номер восемь! – объявил ведущий, и в его голосе появились особые, вкрадчивые нотки, которые обычно предвещают начало настоящих торгов. – Картина кисти современного мастера. Название: «Внутренний крик». Полотно, масло. Размер – сто на сто пятьдесят сантиметров. Стартовая цена... Се Лянь, до этого момента рассеянно рассматривавший собственные манжеты, поднял голову. Ему стало любопытно – что же это за шедевр, ради которого ведущий сменил тон с похоронно-скучного на торжественно-возбуждённый. На сцену вынесли холст. Установили на мольберт. Сняли покрывало. И Се Лянь едва не подавился воздухом. Это было... нечто. Огромный холст, залитый мутно-серой краской, поверх которой кто-то, видимо, в порыве творческого отчаяния, плеснул три ярко-красных пятна. Ни композиции, ни смысла, ни намёка на художественный замысел. Просто серый фон и три кляксы. Одна побольше, две поменьше. Всё. Это было всё. Но зал, к его глубочайшему изумлению, не рассмеялся. Напротив – публика подалась вперёд, зашелестела программками, зашепталась с явным оживлением. Кто-то уже поднимал табличку. — Пять миллионов! – выкрикнул мужчина в первом ряду. — Пять с половиной! – тут же отозвалась дама в жемчугах. — Шесть! — Семь! Се Лянь смотрел на происходящее, и его глаза всё шире и шире раскрывались от изумления. Он машинально прикинул в уме цифры, и не поверил сам себе. Семь миллионов. За серую тряпку с тремя красными пятнами. — Восемь! – раздалось откуда-то слева. — Десять миллионов! – перебил кто-то из центра зала. Десять. Десять миллионов. Се Лянь почувствовал, как у него начинает дёргаться веко. Он, конечно, знал, что мир современного искусства бывает... своеобразным. Но это. Это сейчас переходило все границы. А ведь он искренне, по-настоящему любил живопись. В прошлой жизни, он мог часами пропадать в музейных залах, заворожённо разглядывая полотна старых мастеров, и даже робко мечтал когда-нибудь купить собственную картину. Разумеется, совсем не такую, как это серое недоразумение на сцене. Он грезил о чём-то подлинно прекрасном – о холсте, в который творец вдохнул душу, а не просто выплеснул ведро краски, завершив композицию тремя случайными брызгами. — Двенадцать миллионов! – прозвенел чей-то голос. Се Лянь не выдержал. Он повернулся к Хуа Чэну и выпалил с совершенно искренним, неподдельным возмущением: — Отдавать такие деньги за... это? – он выразительно указал на картину, даже не пытаясь скрыть брезгливость. Мужчина, казалось, нисколько не был удивлён. — Искусство субъективно, – философски отозвался Хуа Чэн, откидываясь на спинку дивана. – Организаторы утверждают, что это глубокая метафора человеческого одиночества. Три красных пятна символизируют душу, разорванную на части бездушным современным миром. А серый фон – это, видимо, сам бездушный мир. Он говорил с абсолютно серьёзным лицом, но где-то в уголках его губ притаилась едва заметная улыбка, которая указывала на то, что он сам не верит ни единому своему слову. Се Лянь фыркнул, даже не попытавшись сдержаться. Роль Ци Жуна на мгновение треснула по швам, и наружу выглянул настоящий Се Лянь – тот, который разбирался в искусстве, любил музыку и терпеть не мог, когда шарлатанство выдавали за шедевр. — Метафора одиночества? – переспросил он с убийственным скептицизмом. – Да это просто три красных пятна на сером фоне. Если это метафора одиночества, то я – император Поднебесной. Знаете, в чём разница между этой... этой мазнёй и настоящим искусством? Хуа Чэн чуть приподнял бровь, явно заинтригованный. — Просветите меня, – попросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — В том, что настоящее искусство не нуждается в объяснениях, – отчеканил Се Лянь, воодушевляясь всё больше. – Оно говорит само за себя. Оно проникает внутрь, вот сюда, – он коснулся пальцами груди, – и тебе не нужен специально обученный человек, который будет сорок минут рассказывать, что именно имел в виду автор и почему эти три пятна – именно красные, а не, скажем, синие. Потому что если произведение нельзя понять без инструкции по применению – это не искусство. Это ребус. Причём плохой. Он остановился перевести дыхание, и вдруг осознал, что только что произнёс. Целую речь. Целую речь об искусстве. Настоящий, продуманный, аргументированный монолог, который Ци Жун – о, Ци Жун! – никогда бы в жизни не смог произнести, потому что Ци Жун в принципе не знал слова «метафора» и искренне считал, что Мона Лиза – это какая-то певица из Кореи. Се Лянь резко побледнел. Затем торопливо прочистил горло и добавил с нажимом, отчаянно пытаясь спасти своё прикрытие и вернуться в образ: — Полная херня, короче. Я бы таким даже гараж не украсил. Хуа Чэн издал тихий смешок. — Поразительная гибкость ума, – мягко заметил он, и в его голосе явственно слышалась неприкрытая нежность пополам с насмешкой. – От тонкого анализа остинато и рубато в неоклассике до «полной херни». Вы продолжаете меня удивлять, господин Ци. У вас поистине... многогранная личность. Се Лянь стиснул челюсти так, что они тихонько хрустнули. Издевается. Этот чёртов пианист совершенно точно над ним издевается. И, что самое возмутительное, ему это явно доставляет колоссальное удовольствие. — Я человек контрастов, – огрызнулся Се Лянь, вжимаясь в подлокотник дивана в тщетной попытке увеличить дистанцию между ними. – И вообще, может, хватит уже меня разглядывать? Хуа Чэн и не подумал отвести взгляд. Напротив – он чуть склонил голову набок, с явным удовольствием рассматривая профиль Се Ляня. — Даже не подумаю, – промурлыкал он, и у Се Ляня от этого тона мурашки побежали по спине. – Знаете, я хотел вам сказать... этот макияж вам удивительно идёт. Хотя, – он выдержал убийственную паузу, – я готов поспорить, что ваши глаза были бы гораздо выразительнее без этой... зелёной маскировки. Се Лянь судорожно приоткрыл рот, лихорадочно пытаясь придумать хоть какую-то отговорку, какую-нибудь грубую шутку в стиле Ци Жуна, чтобы перевести всё в фарс, но в этот самый момент над залом громовым раскатом разнёсся голос аукциониста: — Продано! За тридцать пять миллионов! Паника Се Ляня испарилась в ту же долю секунды, напрочь выбитая из головы цифрой, которая не укладывалась в здравый смысл. Какая к чёрту конспирация? Какие зелёные карандаши?! — СКОЛЬКО?! – вырвалось у Се Ляня. Он выкрикнул это гораздо громче, чем того требовал этикет элитного благотворительного вечера. Это был крик души человека, у которого на счету лежало меньше, чем стоил бокал шампанского на их столике. Сразу несколько голов с возмущением повернулись в их сторону. Пару секунд респектабельная публика вглядывалась в нарушителя спокойствия в дальнем ряду. А затем, разглядев характерный зелёный костюм, развязную позу и подведённые глаза, гости с пониманием переглянулись, коллективно закатили глаза и отвернулись обратно к сцене. Никто даже не удивился. От Ци Жуна ждали и не такого. Се Лянь впервые в жизни оценил репутацию своего брата по достоинству. Быть Ци Жуном иногда... удобно. Очень удобно. Полный социальный иммунитет к позору. Он медленно откинулся обратно на спинку кресла, чувствуя, как в висках стучит кровь. Тридцать пять миллионов. Тридцать пять. За серую тряпку. С тремя красными пятнами. Которые, если верить организаторам, символизировали душу, разорванную бездушным миром. Какая ирония – его собственная душа сейчас чувствовала себя примерно так же. Ведущий тем временем, сияя отрепетированной улыбкой, продолжал: — Дамы и господа! Это был один из самых ярких лотов нашего вечера! А теперь позвольте пригласить на сцену нового владельца этого великолепного полотна! — Ну давайте, – мрачно пробормотал Се Лянь, скрестив руки на груди и сверля сцену тяжёлым взглядом. – Покажите мне этого идиота. Страна должна знать своих героев в лицо. Хуа Чэн, сидевший рядом, прикрыл рот рукой, скрывая тихий, но абсолютно искренний приступ смеха. Его плечи мелко подрагивали. — Вы смеётесь? – Се Лянь повернулся к нему с лицом оскорблённого праведника. – Это не смешно. Это страшно. Тридцать пять миллионов за три красных пятна. Как мы вообще до такого докатились? Это же абсурд. Полный, вопиющий абсурд. Ещё немного, и люди начнут покупать пустые холсты и называть это метафорой невидимой красоты. Хуа Чэн, всё ещё улыбаясь, чуть развёл руками: — Уверен, такой лот уже готовят к следующему аукциону. И стартовая цена будет пятьдесят миллионов. Как минимум. — Не сомневаюсь, – мрачно отозвался Се Лянь. – И кто-нибудь обязательно это купит. Тем временем под громкие аплодисменты на сцену гордо, словно павлин на выгуле, поднялся мужчина средних лет. На нём был канареечно-жёлтый пиджак, под которым виднелась чёрная водолазка, а на шее, несмотря на духоту зала, небрежным, но явно выверенным до миллиметра узлом был повязан шёлковый лиловый платок. Завершали образ круглые очки в тонкой оправе и волосы, собранные на затылке в крошечный, претенциозный хвостик. — Друзья! – воскликнул он в микрофон, и его голос разнёсся по залу с оглушительной бодростью. – Это невероятная честь! Я так счастлив! Когда я впервые увидел эту картину, я сразу понял, что она должна быть моей! Этот серый фон... эти красные пятна... это же настоящая революция в искусстве! Вы только посмотрите на этот цвет! Се Лянь издал тихий, сдавленный звук – что-то среднее между смехом и стоном умирающего. — На какой цвет? – прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Там нет цвета. Там серый. Серый – это не цвет. — И эти три пятна! – продолжал вещать со сцены мужчина, активно жестикулируя, отчего его лиловый платок забавно подпрыгивал на груди. – Они же словно три удара сердца! Три крика души! Три... — Три кляксы, – меланхолично вставил Се Лянь, и Хуа Чэн рядом с ним тихо рассмеялся. — ...я давно слежу за творчеством этого мастера, – не унимался новоиспеченный владелец. – И считаю, что его работы катастрофически недооценены. Но ничего! Я лично займусь тем, чтобы о нём узнал весь мир. Я открою галерею! Я организую выставку! Я... — Господи, он ещё и галерею откроет, – выдохнул Се Лянь, в отчаянии прикрывая глаза. – Он откроет галерею, и туда будут ходить люди. И смотреть на серые стены с красными пятнами. И платить за это деньги. Большие деньги. — Похоже на то, – согласился Хуа Чэн, явно наслаждаясь происходящим. – Возможно, стоит инвестировать. Се Лянь медленно повернул к нему голову. Он ничего не сказал. Просто смерил пианиста таким долгим, выразительным и абсолютно уничтожающим взглядом, полным искренней скорби по чужому рассудку, что любые слова были бы излишни. Выдержав мхатовскую паузу, он лишь страдальчески прикрыл глаза и красноречиво потер переносицу, всем своим видом воплощая глубочайшее разочарование в человечестве вообще и в Хуа Чэне в частности. Хуа Чэн откинул голову назад, и на этот раз его смех прозвучал чуть громче, заставив Се Ляня на секунду забыть и о нелепой картине, и о покупателе-павлине. В этом смехе не было ни фальши, ни светского снобизма – только чистое, неподдельное восхищение человеком, сидящим рядом с ним. — Господин Ци, – произнёс Хуа Чэн, отсмеявшись и глядя на Се Ляня потемневшими, блестящими глазами. – Я готов отдать ещё тридцать пять миллионов прямо сейчас, только бы иметь возможность слушать ваши комментарии до конца этого вечера. На это Се Лянь лишь красноречиво закатил глаза, демонстрируя крайнюю степень утомления от подобных заявлений. Впрочем, он поспешно отвернулся обратно к сцене, отчаянно надеясь, что в полутьме зала Хуа Чэн не заметит, как у него предательски горят кончики ушей. Следующие несколько лотов прошли как в тумане. Се Лянь наблюдал за ними с особой, отстранённой апатией, какая бывает у человека, который уже увидел дно и теперь просто ждёт, когда вода перестанет прибывать. Лот номер девять – коллекционный набор нефритовых заколок. Скучно. Лот номер десять – бронзовая статуэтка какого-то мифического зверя, то ли дракона, то ли особо злобной черепахи. Ещё скучнее. Лот номер одиннадцать – каллиграфический свиток с поэмой неизвестного автора. Цена ушла за двадцать миллионов, и Се Лянь уже даже не удивлялся. После тридцати пяти миллионов за три кляксы его способность изумляться была полностью истощена. Се Лянь развлекался тем, что вполголоса выдавал Хуа Чэну едкие рецензии на каждую покупку, а пианист, откровенно игнорируя сцену, слушал только его, то и дело тихо смеясь в свой бокал с шампанским. Се Лянь даже начал ловить себя на мысли, что этот вечер перестает быть похожим на пытку. Но тут свет в огромном зале плавно погас. Остались гореть лишь мощные софиты, направленные строго в центр сцены. Гул голосов мгновенно стих. Атмосфера неуловимо изменилась, наполнившись предвкушением. На сцену выкатили что-то на специальной подставке. Что именно – в темноте было не разобрать, только угадывался силуэт, накрытый плотной тканью. Ведущий выдержал драматическую паузу явно наслаждаясь моментом, и затем произнёс: — Дамы и господа. Главный лот этого вечера. Луч прожектора ударил в центр сцены, выхватывая из мрака накрытый предмет, и по залу пронёсся единый, синхронный вздох предвкушения. Даже Се Лянь, уже ни от чего не ждавший ничего хорошего, почувствовал, как сердце забилось чуть быстрее. — Сейчас там будет картина не с тремя кляксами, а с четырьмя, – негромко предположил он, наклоняясь к Хуа Чэну. – Шедевр «Внутренний крик 2: Эволюция». И стартовая цена – сто миллионов. Хуа Чэн издал короткий смешок. — У вас весьма мрачный взгляд на современное искусство, – заметил он с явным удовольствием. — У меня реалистичный взгляд, – парировал Се Лянь. – Основанный на тридцати пяти миллионах за серую тряпку. — Сейчас снимут покрывало, – мягко перебил Хуа Чэн. – Дайте себе шанс удивиться. Се Лянь хотел было ответить что-то язвительное, но не успел. Покрывало упало. И он перестал дышать. На сцене, в мягком золотистом свете прожектора, стоял рояль. Это был не просто инструмент. Он казался сошедшим с полотен старых мастеров или из снов, которые видишь раз в жизни и потом не можешь забыть. Чёрное дерево корпуса было отполировано до такого глубокого, зеркального блеска, что в нём отражался весь зал – приглушённые огни, силуэты гостей, всполохи хрусталя. Крышка была поднята, и струны внутри мерцали серебром. Клавиши – не современный холодный пластик, а настоящая, старая слоновая кость, чуть пожелтевшая от времени, – ждали прикосновения с тем терпеливым достоинством, какое бывает только у очень старых и очень дорогих вещей. На боку корпуса, чуть выше колёс, виднелась едва заметная гравировка – именная подпись мастера, выведенная витиеватым шрифтом. Но главное было не в этом. Главное заключалось в том, что этот рояль – Се Лянь понял это с первой же секунды, с того самого мгновения, как ткань коснулась пола, – был легендой. — «Чёрный лебедь», – выдохнул он, и его голос прозвучал так тихо, что даже Хуа Чэн, сидящий в полуметре, едва расслышал. – Не может быть. Этого не может быть. Я думал, он утерян навсегда. Ведущий на сцене тем временем начал свою речь: — Дамы и господа, перед вами уникальный инструмент. Рояль «Чёрный лебедь», выпущенный в одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Таких инструментов было создано всего три, и до наших дней сохранился лишь один – тот, что вы видите перед собой. Инструмент был лично отобран и одобрен Ференцем Листом, который, по легенде, сыграл на нём свой последний концерт. Впоследствии рояль находился в частной коллекции австрийского эрцгерцога, затем был вывезен в Америку и более полувека считался утерянным. Реставрация заняла четыре года и проводилась под руководством лучших мастеров Европы. Инструмент полностью восстановлен: каждая струна, каждый молоточек, каждая клавиша – всё в точности так, как было в день его создания. Звучание этого рояля, дамы и господа, описывают как «голос, который бывает только раз в столетие». Се Лянь слушал, подавшись вперёд, его глаза горели. Он знал этот рояль. Знал с детства, когда ещё верил, что станет пианистом. Читал о нём в старых книгах, рассматривал пожелтевшие фотографии в библиотечных архивах, мечтал хотя бы раз в жизни увидеть его своими глазами. «Чёрный лебедь» – инструмент-призрак. Ему было пятнадцать, и он вешал вырезки из журналов над своим старым, расстроенным пианино, воображая, как однажды сядет за эти самые клавиши и сыграет. Что-нибудь прекрасное. Что-нибудь, от чего у слушателей замрёт сердце. Но это было в прошлой жизни. В той, которая закончилась много лет назад. В той, где он ещё мог играть. В той, где у него ещё были мечты. Хуа Чэн, внимательно наблюдавший за ним всё это время, чуть склонил голову набок. — Ну что, господин Ци, – произнёс он мягко, – будете состязаться за этот лот? Се Лянь моргнул. Медленно, очень медленно перевёл взгляд на сцену. А потом на ведущего, который как раз набрал в грудь побольше воздуха и объявил: — Стартовая цена – пять миллионов! И весь его порыв, весь этот чистый, искренний детский восторг, всё это трепетное, тёплое чувство, которое только начало разгораться где-то под рёбрами схлопнулись в один миг. Пять миллионов. Ну конечно. Он грустно усмехнулся и откинулся обратно на спинку кресла. Руки безвольно упали на колени. Ци Жун, может, и мог бы позволить себе такую покупку – в конце концов, доступ к семейным счетам у него был. Но Се Лянь не мог. Се Лянь жил на скромную зарплату, снимал крошечную квартиру и считал каждую копейку. Он был никем. Просто временной заменой, подделкой, фальшивой нотой в чужой симфонии. — Боюсь, это мне не по карману, – сказал он, и его голос прозвучал ровно, почти безразлично. Только в уголках губ затаилась старая, знакомая горечь. Хуа Чэн ничего не ответил. Он смотрел на Се Ляня долгим, изучающим взглядом. В глубине его тёмных глаз промелькнуло что-то неуловимое. Какая-то мысль, тень решения, искра абсолютного понимания. Затем он медленно, едва заметно кивнул самому себе и отвернулся к сцене. — Что ж, – произнёс он тихо, и его голос прозвучал странно. – Посмотрим. Торги начались. Первые ряды оживились мгновенно. Таблички взлетали одна за другой, и цифры росли с пугающей скоростью. — Шесть миллионов! — Семь! — Десять миллионов! – выкрикнул кто-то из центра зала. — Двенадцать! — Пятнадцать! Се Лянь наблюдал за происходящим с горьким, но искренним интересом. Ему было любопытно, кому достанется это сокровище. Кто станет новым владельцем легенды. Чьи пальцы коснутся этих клавиш из слоновой кости. — Двадцать миллионов! – поднял табличку солидный мужчина в третьем ряду. — Двадцать пять! – тут же перебила его дама в изумрудах. — Тридцать! — Пятьдесят миллионов! – раздался громкий, уверенный голос с противоположного конца зала, и все головы повернулись туда. Именно там, в полумраке дальних рядов, сидел Цзюнь У. Се Лянь заметил его не сразу – тот искусно держался в тени, словно не желая обнаруживать себя раньше времени. Но стоило ему поднять аукционную табличку, как взгляды публики мгновенно приковало к его фигуре. Безупречно белый костюм, благородные седые волосы, гладко зачесанные назад, и абсолютное спокойствие на лице – он выглядел как человек, который привык получать от жизни всё по первому требованию, не прикладывая к этому видимых усилий. Се Лянь присвистнул про себя. Пятьдесят миллионов – это было много. Очень много. Но, положа руку на сердце, он готов был признать: это того стоило. Уж лучше отдать пятьдесят миллионов за Чёрного лебедя, чем тридцать пять за три красные кляксы. Искренне жаль было лишь того, что этот шедевр окажется запертым в частном сейфе очередного миллиардера. — Пятьдесят миллионов... раз! – начал отсчитывать ведущий, и в его голосе зазвенело напряжение. – Пятьдесят миллионов... два! Цзюнь У сидел с прямой спиной и едва заметно улыбался. На его лице читалась спокойная, непоколебимая удовлетворённость человека, который знает, что уже победил. Се Лянь затаил дыхание. — Пятьдесят миллионов... тр... — Сто миллионов. Спокойный голос прозвучал так близко от него, что Се Лянь вздрогнул. Он резко повернул голову и увидел, как Хуа Чэн с ленивой грацией небрежно поднимает свою табличку. Зал взорвался. Шёпот, крики, изумлённые возгласы – всё смешалось в единый гул. Люди поворачивались в креслах, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть того, кто только что удвоил астрономическую ставку. Сто миллионов за рояль. Даже для этого места, где деньги текли рекой, это была сумма, заставляющая сердце замереть. Се Лянь уставился на Хуа Чэна во все глаза. Он даже не подозревал, что этот таинственный, насмешливый пианист вообще заинтересован в торгах. Весь вечер тот сидел с абсолютно скучающим видом, отпускал шуточки, подкалывал его, не проявляя ни малейшего интереса ни к одному лоту. А теперь – сто миллионов. Как будто это была мелочь на утренний кофе. Цзюнь У медленно повернул голову. Его взгляд был внешне спокойным, но в глубине зрачков зажёгся холодный, острый огонёк. — Сто двадцать миллионов, – произнёс он ровным голосом. Хуа Чэн даже не моргнул. — Сто пятьдесят. Цзюнь У чуть прищурился. — Сто семьдесят. Хуа Чэн сделал глоток шампанского. — Двести. Игра началась. Се Лянь сидел ни жив ни мёртв, вцепившись в подлокотники кресла, и переводил ошарашенный взгляд с одного участника торгов на другого. Это было похоже на шахматную партию – быструю, безжалостную, где каждый ход мог стать последним. Цифры росли с такой скоростью, что он едва успевал их осознавать. — Двести двадцать миллионов, – бросил Цзюнь У, и в его голосе впервые послышалось напряжение. — Двести пятьдесят, – скучающим тоном отозвался Хуа Чэн. Зал перестал дышать. Люди боялись пошевелиться. Официанты застыли с подносами, как мраморные статуи. Даже ведущий на сцене, казалось, забыл, как говорить. — Двести семьдесят, – процедил Цзюнь У. Его лицо оставалось маской безмятежности, но пальцы, сжимающие подлокотник, побелели. — Триста, – Хуа Чэн склонил голову к плечу и бросил короткий, почти невинный взгляд на оппонента через весь зал. Триста миллионов. У Се Ляня было такое чувство, что он смотрит не аукцион, а безумную гладиаторскую битву. Цзюнь У замолчал. В зале повисла звенящая тишина. Мужчина в белом костюме смотрел на Хуа Чэна долгим, тяжёлым взглядом. А затем на его лице медленно расцвела улыбка. Холодная. Торжествующая. Он опустил табличку. Он знал, что триста миллионов – это был предел Хуа Чэна. Глупо отдавать больше. Он вынудил этого выскочку заплатить абсурдную, немыслимую цену. Цзюнь У не получил рояль, но он вышел победителем в этой психологической игре. Ведущий на сцене, нервно сглотнув, начал обратный отсчёт. — Т-триста миллионов... раз! Тишина. — Триста миллионов... два! Се Лянь зажмурился. Что ж, это было эпично. Хуа Чэн получил легенду. — Триста миллионов... И тут Хуа Чэн медленно, с кошачьей грацией, поставил свой бокал на столик. И в абсолютной, звенящей тишине снова поднял табличку. Ведущий на сцене поперхнулся воздухом. — Г-господин Хуа? Вы... вы хотите перебить собственную ставку? В-ваша ставка? Зал замер. Казалось, даже время остановилось. Улыбка на лице Цзюнь У дрогнула и медленно сползла. Он подался вперед, впившись взглядом в Хуа Чэна. Хуа Чэн откинулся на спинку дивана, скользнул взглядом по сцене, затем посмотрел на бледного, ошарашенного Се Ляня, и уголок его губ дрогнул в мягкой улыбке. А затем он спокойно, ровно, словно заказывал чашку чая, произнес: — Один миллиард. Если бы в этот момент в зал ударил метеорит, эффект был бы менее разрушительным. По залу прокатилась волна коллективных, неконтролируемых вздохов и охов. Кто-то на заднем ряду истерично закашлялся. Кто-то выронил бокал – хрусталь со звоном разбился о мраморный пол, но никто даже не обратил на это внимания. Все были в состоянии глубокого, непроглядного шока. Се Лянь не дышал. Его душа покинула тело, помахала ему ручкой и улетела куда-то под расписные своды потолка. Один. Миллиард. Ведущий на сцене судорожно схватился за микрофон. Его рука откровенно тряслась. — П-простите, господин Хуа... вы сказали... один миллиард? Вы подтверждаете эту ставку? Хуа Чэн даже не взглянул на него. Его лицо выражало абсолютную, невозмутимую скуку. — Я похож на человека, который шутит? – спросил он ровным голосом, в котором не было ни капли сомнения. Цзюнь У в своей ложе выглядел так, словно его только что ударили кувалдой по лицу. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но не смог. Перебить такую ставку было невозможно. Это было не просто поражение в торгах – это было публичное, абсолютное уничтожение его эго. — О-один миллиард... раз! – выкрикнул ведущий, и его голос сорвался на фальцет. – Один миллиард... два! – Один миллиард... ТРИ! Удар деревянного молотка прозвучал как выстрел. — ПРОДАНО! Господину Хуа Чэну! «Чёрный лебедь» продан за один миллиард! – ведущий почти кричал, и его голос утонул в оглушительном шуме взорвавшегося зала. Се Лянь всё ещё сидел, вжавшись в кресло, не в силах пошевелиться. Он смотрел на сцену, на рояль, на Хуа Чэна, и не мог понять, что чувствует. Восторг? Ужас? Восхищение? Всё это смешалось в гремучий коктейль. Человек рядом с ним только что купил легенду за сумму, которую большинство людей не зарабатывает за тысячу жизней. Хуа Чэн, словно почувствовав его взгляд, медленно повернул голову. На его лице играла всё та же мягкая полуулыбка. — Ну вот, – произнёс он тихо, и его бархатный голос легко прорезался сквозь оглушительный шум зала. – Кажется, я только что купил пианино. За миллиард. Се Лянь с трудом заставил себя сделать вдох. — Поздравляю, – хрипло выдавил он, отчаянно цепляясь за остатки образа Ци Жуна. – У богатых свои причуды. — Верно, – Хуа Чэн чуть склонил голову к плечу. Его взгляд потемнел, став глубоким и затягивающим, как омут. – Моя главная причуда в том, что я всегда получаю то, что хочу. Любой ценой. А теперь... Он сделал крошечную паузу, которая показалась Се Ляню вечностью. — Теперь, когда мы закончили с торгами за антиквариат, может быть, вы окажете мне услугу и назовёте своё настоящее имя?