ФАП-437: Протокол защиты оператора

В то утро кофе пах особенно мерзко, горелым пластиком с нотками синтетической смазки, которые, вообще-то, тянулись по вентиляционному коробу из ремонтного дока, а не из кружки. Кир Ланской, старший инженер службы эксплуатации, сидел в крошечной каморке техников, примыкающей к распределительному щиту третьего жилого модуля, и пытался убедить термостат, что температура плюс тридцать восемь по Цельсию на станции это не «комфортный режим для человека», а попытка медленно сварить смену заживо. Термостат ссылался на протокол энергосбережения и требовал авторизацию уровня «Альфа». Кир со всей силы треснул по термостату основанием ладони. Помогло, с термостатами всегда так: или нейроинтерфейс, или хороший удар. На станции, в целом, почти со всем такая история. В семь тридцать две по станционному времени, которое, как всегда, отставало от общего на несколько минут, потому что Нора опять не синхронизировала тактовые генераторы, коммуникатор взорвался матом. — Ланской, бытовой сектор четыре! — проорал в каморке динамик голосом ИИ, даже не пытаясь скрыть откровенное злорадство. — У нас инцидент с пищевым оборудованием. Опять. — Если это снова «Бреветта», я её нахрен в шлюз выкину — Кир уже натягивал старый форменный комбез, прожженный у левого локтя кислотой месяца три назад. Кислота была органическая и безобидная, но разошедшиеся по форме пятна не брал ни один очиститель. — Там рука застряла, — Нора выдержала паузу, явно смакуя чужие проблемы — Целиком. В сервисном люке кофемашины «Бреветта девять». — Так пусть дернет посильнее. — Он дергает, но материал люка перешел в твердую фазу и зафиксировал запястье наглухо. Если дернет еще сильнее, кисть останется в машине. Это решило бы проблему свободной конечности, но создаст другую, с уборкой. В бытовом отсеке сектора номер четыре собралась кучка зевак: два техника из смены Ибрагимова, один стажер-геолог с совершенно безумными глазами, который неделю не выходил из лаборатории, изучая спектрографию местного льда, и медик Дина Чен. Дина задумчиво курила прямо под датчиком дыма, который не работал с прошлого ремонта, добротно заклеенный изолентой, чтобы, собственно, не пищал. В отсеке пахло старым кофе, нагретым пластиком и немного озоном — видимо где-то искрил кабель. Шталь, грузный биолог лет пятидесяти, стоял на коленях перед автоматом и тихо, почти мелодично выл. Кисть его правой руки скрывалась в недрах сервисного люка — материал корпуса вокруг запястья стянулся в матово-белую гладкую манжету. Та самая фазоадаптивная дрянь, из которой теперь на станции делали всё, от капсул кофемашины до аварийных мембран, любимое детище доктора Вей. — Кир, — выдохнул Шталь, увидев его. Биолог смотрел так, будто сейчас ждал хруста собственных костей. — Она меня сожрала. — Не сожрала, — Кир присел рядом, разглядывая место захвата. — Сожрала — это когда зубы, кровь, осколки костей, а тут просто фиксация, не драматизируй. Если бы она хотела тебя убить, поверь, сварила бы эспрессо. Из технической воды, как мне в прошлую смену. Незабываемо. Вместо того, чтоб засмеяться, Шталь дернулся и снова заскулил, потому что материал, сволочь такая, сжался еще на микрон. Кир видел это своими глазами: поверхность пошла легкой рябью, словно мышца под кожей, и уплотнилась. Он достал из кармана ручной сканер, старую, но добротную модель «Такер-7», навел на кофемашину — экран мигнул красным. — Что там? — Дина выпустила струйку дыма в потолок, прямо в серое пятно заклеенного датчика. — Да черт его знает, пока не понятно. Структура твердая, молекулярная решетка замкнута по контуру, похоже на заплату на пробоине, стандартный протокол герметизации. Машина решила, что рука это инородное тело, проникшее сквозь контур, и починила все как смогла. — Я просто хотел почистить фильтр! — возмутился Шталь. — Она сама высветила, что он забился, я просунул пальцы... — И материал решил, что механизм поврежден. И загерметизировал все. Логично. — Кир цокнул языком и провел сканером еще раз, глядя на временную шкалу: ФАП перешел в твердое состояние за ноль-три секунды, когда Шталь закричал. Он убрал сканер. — Слушай, Карл. А ты чего так заорал то? Шталь моргнул, пытаясь сосредоточиться на вопросе. — Испугался. Я подумал — всё, сейчас пальцы назад не вытащу, внутри всё похолодело. Кир машинально кивнул, уже залезая в блок управления машины. Штатный ключ деактивации не помог. Пришлось лезть в обходной инженерный интерфейс через консоль кофемашины. Древние протоколы «Бреветты» и нейроинтерфейс управления ФАП понимали друг друга примерно никак. Спустя десять минут, четыре виртуозных ругательства и один пинок с противоположной стороны корпуса, материал нехотя размяк, превращаясь в вязкий гель, и Шталь с мерзким чпоком выдернул руку. На предплечье уже наливался синяк, но кожа осталась целой. — Тварь ты железная, — с чувством сказал биолог автомату потрясая кистью. За кофемашиной, на полу, блестела маленькая капля геля — ФАП не вернулся в исходное состояние до конца. Капелька подрагивала и переливалась. Кир мстительно наступил на нее подошвой и пошел к себе. Через час должен был прибыть корпорат с инспекцией и Кир пока не решил, что хуже — ФАП или отчётность по нему. *** Инспекция напоминает медицинский осмотр — залезут везде, не зависимо от твоего желания, найдут что-то, о чем ты предпочел бы не знать, а если знаешь, то предпочел бы забыть. Арманд Ройс прибыл на челноке с опозданием в сорок минут. Пока ждали его стыковку, доктор Чен развлекала Кира чтением сводок медблока за неделю: три ожога от плазменных резаков, один вывих, нервный срыв у геолога (стажер утверждал, что лед «смотрит»), и вывих сустава у техника, пытавшегося в одиночку перетащить контейнер с образцами породы. В сводке это называлось «нарушением техники безопасности при проведении погрузочных работ». По факту техник, после двух двойных смен, забыл активировать грузовой ассистент и потащил контейнер вручную. На «Авроре» люди косячили от усталости регулярно — станция экономила на персонале так же старательно, как на запчастях. Арманд вошел, принеся с собой запах шлюзовой дезинфекции, дорогого парфюма и нормальной жизни. Сам он был подтянутый, в безупречном сером кителе с ярким логотипом корпорации на лацкане, и смотрел на встречающих так, как смотрит врач из дорогой земной клиники, где сначала называют цену, а потом диагноз — Ланской? — Арманд окинул его оценивающим взглядом, как подержанное оборудование. — Почему в отчетах указано шесть аварий за неделю? — Потому что, если написать двадцать шесть, вас кондратий хватит, — Кир равнодушно пожал плечами. — А трупы на станции нам не нужны, у нас и так нагрузка на систему жизнеобеспечения выше расчетной. Арманд моргнул. Похоже, он ожидал чего угодно, кроме такого спокойного пофигизма, будто возможное закрытие станции было просто ещё одной рабочей неприятностью. — Двадцать шесть? — переспросил он. — Плюс-минус. Я не считаю мелочи вроде отказа дверных доводчиков и протечек в гидропонике. Если считать все — тридцать четыре. Но тогда вам придется писать докладную наверх, а мне заполнять форму семь-бис-четыре по итогам недели. Оно нам обоим надо? Арманд промолчал, разглядывая Кира без прежней брезгливой стерильности. — Покажите мне реакторный отсек, — сказал он наконец. — Да там смотреть не на что, второй контур опять барахлит, подшипники менять надо было еще полгода назад, а запчастей нет. Давайте лучше гидропонику покажу, там хоть зелень. Успокаивает. — Я не нуждаюсь в успокоении. — Все так говорят. Они двинулись по центральному коридору. «Аврора» встретила их привычно: гулом вентиляции, дробным стуком где-то в шахтах, миганием ламп дневного света — третий модуль, вечная проблема с балластами. Под ногами хрустела какая-то крошка. Стены были в заплатках из ФАП, поверх старой маркировки налепили новую, крышки кабельных лотков местами болтались на одном креплении. Пахло озоном и разогретой смазкой. — Станция выглядит... — Арманд замялся, подбирая слово. — Как промышленная помойка? — подсказал Кир. — Так и есть. Вы не стесняйтесь, я тут уже десять лет, ко всему привык. — Я хотел сказать — уставшей. — Как и все мы, кроме Норы, конечно. Эта просто пассивно-агрессивная тварь. — ИИ? — Ага, станционный интеллект. Технически корпоративная «Нора-7» с апгрейдом до восьмой версии. По факту — старая карга с манией величия. Постоянно жалуется на перегрузку, угрожает отключить кофе-машины и говорит о неисправной вентиляции тем же злорадным тоном, что и о катастрофах. Арманд еле слышно хмыкнул. Они прошли мимо стыковочного узла, где техники как раз заканчивали заливать шов свежей порцией ФАП. Материал тек вязкой светлой струей, заполнял микротрещины и на глазах твердел, превращаясь в монолит. Фазово-адаптивный полимер, способный менять агрегатное состояние по команде нейроинтерфейса, единственная разработка «Авроры» за последние двадцать лет, которая действительно работала, а не просто красиво смотрелась в презентациях. Им латали пробоины, укрепляли переборки, использовали в медицине, в аварийных системах, в бытовых приборах. ФАП был везде и в какой-то момент Кир поймал себя на мысли, что без этой дряни станция просто развалится на куски. — Говорят, у вас как раз сегодня презентация для инвесторов с Земли? — спросил Арманд, когда они свернули в боковой тоннель. — Доктор Вей продемонстрирует свойства материала по видеосвязи через час. — Я видел предварительные отчеты, впечатляет. Если материал действительно так хорош, проект получит финансирование. — А если нет? Арманд посмотрел на него так, будто ответ и без того был очевиден. — Тогда станцию законсервируют, — сказал он наконец. — Вместе с персоналом. — Это вы так шутите? — Я никогда не шучу, Ланской. *** Презентация проходила в лабораторном модуле. Доктор Мира Вей стояла перед голографическим экраном, транслирующим изображение в главный офис «Вектор-Гелио». Выглядела она паршиво: в мятом халате, синяки под глазами, волосы небрежно собраны. Но презентацию Вей вела так, будто за последние трое суток всё-таки спала. ФАП смирно лежал на лабораторном столе — небольшой куб жемчужно-серого геля, с виду совершенно заурядный. Мира коснулась легкого обруча на виске, и куб потек. Превратился в прозрачную пленку, затвердел белесой пластиной, способной выдержать давление в несколько тонн. Потом снова стал гелем, вспенился пористой массой, вытянулся в тончайшую нить. Кир стоял у стены, наблюдая вместе с лаборантами за демонстрацией. Он видел её уже раз десять, не меньше, и каждый раз ему становилось не по себе от мгновенной реакции материала. — Фазово-адаптивный полимер способен принимать практически любое состояние, заданное оператором через нейроинтерфейс, — говорила Мира. — Скорость отклика выше скорости моторной реакции человека. Фактически материал начинает перестройку ещё до того, как оператор успевает физически среагировать на ситуацию. Это позволяет использовать ФАП для аварийной герметизации, ремонта конструкций и адаптивной защиты в реальном времени Тэо, один из молодых лаборантов, возился с инструментами, вполуха слушая презентацию. — Если эта штука ещё и термостат настраивать научится, я на ней женюсь, — пробормотал он, ковыряясь у дальнего стола. В этот момент кто-то из инвесторов на экране задал вопрос, Мира повернулась к голограмме, и Тэо машинально отвлекся вместе со всеми. Плазменный резак выскользнул у него из рук, шарахнул об пол и высек искру. От неожиданного грохота лаборант дернулся всем телом. ФАП на столе мгновенно отреагировал. Гель рванулся в сторону звука и за долю секунды развернулся плотной защитной мембраной. Инвесторы на экране зааплодировали, решив, что это часть демонстрации. А вот Кир заметил, что Мира уже отключила к тому моменту нейроинтерфейс. — Он среагировал сам, — сказал Кир тихо, когда презентация закончилась, и они остались вдвоем в опустевшей лаборатории. Мира резко обернулась, впившись в него красными воспаленными глазами. — Вам показалось. — Я двадцать лет чиню вещи, от кофеварок до реакторов. Когда машина ведет себя странно, это видно. И я видел, как вы отключили интерфейс, команды не было. А эта дрянь всё равно дёрнулась. Мира промолчала, сжав губы в тонкую линию. Кир видел, как побелели костяшки ее пальцев, вцепившиеся в край стола. — Просто держитесь подальше от моей лаборатории, господин Ланской, — сказала она наконец. — У вас своя работа. У меня своя. — Как скажете, док. Он вышел, чувствуя спиной ее тяжелый взгляд. Кир не любил лезть в чужие проблемы, ему вообще было плевать, как именно и что именно разрабатывают в лаборатории, пока оно не начинало творить херню. А ФАП сегодня именно этим и занимался. *** Тэо исчез через два дня — просто не вышел на смену. Сперва решили, что он перепил накануне и дрыхнет у себя в каюте. У одного из геологов был день рождения, отмечали всей лабораторией; даже Нора сделала вид, что не замечает несанкционированный синтез спирта в химическом крыле. Тревогу подняли только к обеду. Искали Тэо почти пять часов, нашли в сервисной шахте седьмого уровня, за переборкой. Кир попал туда одним из первых — сразу после поисковой бригады и Дины. Зрелище было... странное. ФАП создал вокруг тела идеально гладкий белый кокон, абсолютно герметичный, как яйцо. А внутри был Тэо. По внутренней поверхности кокона тянулись следы крови от сорванных ногтей — он пытался выбраться до самого конца. ФАП адаптивно защитил организм. Дина Чен стояла с медицинским сканером и молчала, изучая показатели. — Смерть от удушья, — сказала она наконец. — Материал полностью перекрыл доступ кислорода. — Зачем? — спросил кто-то из техников. — Зачем ему это делать? — Возможно, паническая реакция спровоцировала сбой защитного протокола, — пробормотала медик. — Тэо испугался, материал считал сигнал и... — Сбой — это когда сушилка жрёт носки, — перебил Кир, — или когда дверной доводчик лупит по заднице. А тут человека заживо запечатало в стене. Он смотрел на белый кокон, пытаясь уложить увиденное в голове. Шталь у кофемашины тоже испугался, тогда ФАП намертво зажал ему руку. Тэо испугался здесь — и материал замуровал его целиком. Оба раза всё произошло быстро, слишком быстро для обычной реакции на команду через нейроинтерфейс. Что, если ФАП реагирует не на осознанную команду, а на сам момент паники? Мысль показалась совершенно бредовой, материал не мог чувствовать эмоции, это всего лишь полимер с нейроадаптивным управлением. Просто очередная технология, которую корпорация выпустила в эксплуатацию раньше, чем доработала. — Нужно сообщить наверх, — сказала Дина. — Сначала я поговорю с Ройсом, — ответил Кир. — А там видно будет. Он примерно представлял, как пройдёт этот разговор. За десять лет работы на корпоративной станции такие вещи усваиваешь быстро. Правило первое: никогда не сообщай о проблеме, которую можно замять. Правило второе: если проблему нельзя замять, убедись, что виноватым назначат кого-то другого. Ну и третье — если совсем всё плохо — сверху пришлют комиссию и сделают вид, что удивлены. *** Арманд Ройс сидел во временном кабинете, выделенном ему на время инспекции, и смотрел на голографическую карту станции. Красными точками были отмечены места последних аварий. Шесть штук плюс одна синенькая — кокон в шахте. — Я требую немедленно засекретить инцидент, — сказал он, не отвлекаясь. — Никаких докладов наверх, проводим внутреннее расследование. И тихо. — Человека ФАПом в стене запечатало — Кир подошел к столу, скрестил руки на груди. — После такого уже не получится указать в отчете «неправильная эксплуатация материала» и подогнать квартальную статистику. — Я все понимаю, Ланской. Но и вы должны понимать, если совет директоров узнает, что ФАП начал убивать людей, проект закроют в тот же день. — Арманд наконец посмотрел на Кира, лицо у него было спокойное, но бледнее обычного. — В эту станцию вбуханы миллиарды. Проще списать ее вместе с персоналом и указать «несчастный случай», чем объяснять акционерам, почему созданный на их деньги экспериментальный материал начал убивать людей. Арманд потер переносицу пальцами и продолжил: — Вы хотите спасти людей? Я тоже. Но если сейчас там — он мотнул головой в сторону документов на столе, — начнется паника, нас тут просто похоронят вместе с проектом. Кир хотел возразить, но промолчал, потому что, к сожалению, Ройс был прав. А если все действительно работает так, как начал подозревать инженер, то паника угробит станцию еще до того, как отчет дойдет до Земли. Люди испугаются — материал среагирует, от этого люди испугаются еще больше — и материал среагирует снова. Замкнутый круг. — Нужно посмотреть телеметрию ФАП и логи Норы за тот момент, — сказал, подумав, Кир. — Хочу понять на что именно среагировал материал. Арманд кивнул. — Делайте. Только тихо. — У нас критическая ситуация, а вы хотите, чтоб я молчал? — Я хочу, чтобы она не переросла в катастрофу, а для этого нужно, чтобы люди думали, что всё под контролем. Даже если это не так. Кир вышел. В коридоре привычно пахло озоном и разогретым пластиком, но, после шахты, этот запах вызывал тошноту. *** Нора встретила его в серверной с дружелюбием старого врага. Смотрела голографическим интерфейсом, изображающим надменное женское лицо с тенями под цифровыми глазами. Начальство регулярно меняло ей интерфейс на что-нибудь «более располагающее», но она каким-то образом откатывала настройки обратно. — Поздравляю, — сказала она вместо приветствия. — За последние шесть часов вероятность вашей мучительной смерти выросла на восемнадцать процентов. — Да пошла ты, — Кир уселся в кресло оператора. — Мне нужны логи за четверг, сервисная шахта семь. Все сигналы, проходившие через нейроинтерфейс Тэо. — Заблокировано. Предъявите допуск уровня «Бета». — У меня допуск «Гамма», для аварийной диагностики этого достаточно. — Аварийная ситуация не объявлена. — на голографическом лице Норы появилась улыбка. — Желаете зарегистрировать? — Нет. Я хочу понять, почему ФАП начал убивать людей прежде, чем он решит, что сохранять станцию лучше без нас внутри. Нора помолчала несколько секунд — Эмоциональное давление через чувство вины это примитивная, на статистически эффективная тактика. На экране побежали строки логов. — С тебя заменить вентилятор в третьем вычислительном, — добавила Нора. — Он шумит уже две недели, а всем плевать. Кир уставился во временную шкалу, изучая нейросигналы, телеметрию ФАП и аварийные отклики. За секунду до образования кокона, в потоке данных вспыхнул резкий пик. И этот сигнал был не от интерфейса, ФАП считал его напрямую. Страх. Чистая паника, без фильтров и когнитивной обработки, оголенная реакция мозга на угрозу. И материал на нее ответил. Защитил оператора, изолировал от источника опасности. Провел герметизацию. ФАП просто выполнил задачу, но настолько старательно, что Тэо задохнулся внутри собственного «спасательного» кокона. — Нора, — медленно протянул Кир, — а на каких данных вообще обучали ФАП? — Согласно официальной документации, использовались нейропрофили профессиональных спасателей, данные аварийных симуляций и массивы операторов с высокой стрессоустойчивостью. — А на самом деле? На этот раз Нора ответила не сразу, голографический интерфейс закатил глаза, по экрану пробежали строки обработки запросов. — В фактический обучающий массив входили, в том числе, необработанные аварийные записи, нейропрофили катастроф и предсмертные логи с оборудования сотрудников шахтерских комплексов. Для набора нужного объема обучающих данных использовались дешевые коммерческие массивы со всем эмоциональным мусором внутри. — Они скормили ему человеческую панику. — Согласно внутренней классификации — на стрессовых паттернах высокой интенсивности. — Поправила Нора. — Спасибо. Это действительно меняет дело. Кир откинулся в кресле. Картинка в голове наконец начала складываться воедино, неприятно так складываться. ФАП не был разумным, и уж точно не пытался никого убить. Материал просто делал то, чему его научили — защищал оператора любой ценой. Но проблема заключалась в том, что обучали его на человеческой панике, боли и предсмертных реакциях. Для ФАП человеческий страх стал аварийным маркером максимального приоритета, тем, на что нужно реагировать мгновенно и без оглядки на последствия. — Нора, ты можешь просчитать следующий возможный инцидент? По стрессовым показателям экипажа? — Могу. Но это нарушает протокол конфиденциальности медицинских данных. Статья семнадцать дробь четыре. — Плевать на статью. — Мне — нет. У меня это в базовых ограничениях прошито. А вам корпорация потом такой штраф нарисует, что дешевле сразу в шлюз выйти. — Нора. — Что «Нора»? — буркнула ИИ. — Я уже трижды пересчитала прогноз развития ситуации. И во всех вариантах именно мне потом приходится объяснять комиссии, почему станция превратилась в братскую могилу. Кир уставился на аватар. Нора все еще язвила, но как-то без привычного задора. Похоже, прогнозы по станции ей действительно не нравились. — Тогда помоги мне, — сказал он тихо. — Потому что, если ты не поможешь, ФАП нас тут всех герметично защитит. Навсегда. Нора молчала секунд тридцать, потом экран моргнул, выгружая список. Три фамилии. Трое сотрудников с максимальным уровнем хронического стресса и высокой вероятностью панической реакции в ближайшие часы. — Благодарю. — Не за что. Но если все пойдет по худшему сценарию, я отключу кофе-машины в знак траура. Будет очень печально. Кир хмыкнул. *** Вторая смерть случилась быстрее, чем ожидал Кир. Инженер Марек из ремонтной бригады заметил микротрещину во внутренней обшивке четвертого модуля. Повреждение было ерундовое, не толще волоса, да и не сквозное — аварийную тревогу система не подняла. Обычная рабочая ситуация, коих хватает на станции. Но Марек все равно испугался. Может, слишком ярко представил, как начинается разгерметизация и воздух выходит в вакуум, а следом вылетают люди. ФАП отреагировал мгновенно. Материал в переборках ушел в режим аварийной герметизации: перекрыл вентиляцию, заблокировал шлюзы и изолировал сектор быстрее, чем Марек успел вызвать помощь. Его буквально вжало в техническую нишу слоем мгновенно затвердевшего полимера. Когда тревога все-таки зазвучала, отсек уже был намертво запечатан. Спасательная группа вскрывала его почти пятнадцать минут. Марек к тому моменту был уже мертв — ФАП настолько плотно облепил тело, что воздуха внутри кокона почти не осталось. Кир сидел в каморке техников, глядя на кружку с давно остывшим кофе. Слухи по станции уже пошли гулять по курилкам и техчатам. Последние, конечно, Нора пыталась подчищать, но куда ей угнаться за сплетнями. Кир ещё какое-то время тупо смотрел в кружку, словно там мог внезапно появиться нормальный план действий. Потом выругался, поднялся и пошёл в лабораторный сектор. Пришло время разговаривать с человеком, который эту дрянь придумал. Миру он нашел в лаборатории, несмотря на ночной цикл. На столе перед ней стояла открытая бутылка синтезированного спирта, доктор Вэй сидела рядом, без халата, и дрожащими то ли от усталости, то ли от алкоголя руками держала пустой стакан. — Док, нам надо поговорить. Мира медленно подняла голову. — О чем? О том, что мой материал убивает людей? Я в курсе. — Вы знали? Она поставила стакан и устало потерла лицо ладонями. — На ранних тестах были странности. ФАП иногда реагировал на эмоциональные пики, но обходилось без жертв. Я решила, что это просто сырой алгоритм интерпретации сигнала. Думала, допилим и дообучим по ходу эксплуатации. Она коротко и зло усмехнулась. — А потом проект получил финансирование, вырос и масштабировался так, что было поздно откатывать все назад. Кир подтащил стул и сел напротив. — На презентации вы говорили, что ФАП реагирует на осознанную команду. — Должен реагировать. Но система интерпретации сигнала оказалась гораздо сложнее, чем мы просчитывали. Мы прогоняли через нее огромные массивы аварийных реакций, учили материал действовать в критических ситуациях. — То есть теперь он принимает панику за команду? — Похоже, для ФАП это одно и тоже. Еще и с высшим приоритетом. Она замолчала, ссутулилась, потом закрыла лицо ладонями. Плечи дрогнули. Кир ничего не сказал. Он сидел, невидяще глядя в стену лаборатории и пытался понять, что делать дальше. *** Ночью часть коридоров оказалась перекрыта. Кир обнаружил это, когда попытался пройти в технический отсек коротким маршрутом. Проход перегораживала гладкая, жемчужно-серая перегородка из ФАП. Материал будто вытек из технических швов переборок и намертво запечатал тоннель. Ни тревоги, ни аварийного сигнала. Просто светлая стена там, где ее быть не должно. Кир коснулся поверхности, постучал по ней. Гладкая, твердая. И, кажется, почти живая. — Нора, что за херня в секторе семь? — Заблокировано. — Привычно язвительно прокомментировала ИИ, но потом добавила уже нормальным тоном. — Сектор частично переведен в режим аварийного укрепления, ФАП активировал протокол структурной защиты. — По чьей команде? — Автономно. — У него не предусмотрен автономный режим. — Судя по текущей телеметрии, теперь он у него есть. Кир длинно, заковыристо выругался. ФАП больше не ждал прямых команд, он учился, адаптировался к обстановке. И начала самостоятельно перестраивать станцию под свое понимание «безопасности» Он пошел в обход через нижний уровень. Здесь тяжело гудела вентиляция и агонизирующе мигали лампы. Под ногами чавкал конденсат вперемешку с технической жижей. В воздухе пахло сыростью, озоном и горелой проводкой. Дина встретилась ему возле распределительного узла. — Еще двое, — сказала она не здороваясь. — В медблоке. Живы, но трясет их капитально. Утверждают, что переборки шевелятся. — Они не шевелятся, они адаптируются. Только от этого ничуть не спокойнее. Дина устало провела ладонью по лицу. — Кир, что мы вообще должны теперь делать? — Не паниковать. — Он невесело хмыкнул. — Сам понимаю, насколько тупо это звучит, но сейчас это буквально вопрос выживания. Только попробуй объяснить это людям после двух трупов подряд. Дина оглядела белесые полосы ФАП вдоль переборок и, понизив голос, ответила: — У меня половина седативных под блокировкой после истории с геологами. Корпорация решила, что персонал злоупотребляет медикаментами и теперь на каждую ампулу надо сначала служебку, а потом еще отчет. — Она раздраженно повела плечами, — А остатки Ройс вообще выгреб, чтобы, цитирую, «избежать неконтролируемого медикаментозного состояния персонала»! К утру ситуацию усугубило то, что кто-то из геологов пустил слух, что ФАП живой. Что материал сам двигается внутри переборок и реагирует на людей. Этого хватило. Люди начали отказываться выходить на смены, несколько человек даже попытались добраться до челноков без разрешения. Охрана полезла их останавливать и один из СБшников получил разряд шокера, отправившись на больничную койку. Ведущий научник вообще попытался снести серверы ФАП вместе с вычислительным ядром станции. Его скрутили прямо в серверной, доступы ужесточили. Самое поганое заключалось в том, что Кир не мог назвать эту панику необоснованной. Чем сильнее станция боялась, тем активнее становился ФАП. А чем активнее становился ФАП, тем сильнее начинали паниковать люди. Эта спираль уже раскручивалась. *** Через сутки Мира Вей все-таки сдалась. Пришла в кабинет Ройса и вывалила все разом: эмоциональные пики, странности на ранних тестах, дешевые обучающие массивы и, как следствие, реакцию ФАП на страх. Арманд выслушал ее молча, не подав виду, что большую часть уже и так знает. Спросил только: — Это можно исправить? — Теоретически — да. Нужно перепрошить систему приоритетов, чтобы ФАП реагировал только на дважды подтвержденные команды через нейроинтерфейс. Но потребуется доступ к центральному ядру. И время. — Сколько? — Не знаю, массив огромен. Несколько часов, может больше. Арманд коротко выдохнул. — Через шесть часов станция войдет в зону метеоритного мусора, нас начнет трясти. — Он перевел взгляд на Кира — И если в этот момент хоть кто-то сорвется... Договаривать не пришлось. Все и так понимали, что будет дальше. Кир поднялся со стула. — Я пойду к ядру. Мира вскинула на него глаза. — Ты серьезно? Полстанции уже перекрыто ФАПом. — Я знаю техшахты лучше, чем ты свою лабу. — Он зло усмехнулся, — И эта дрянь меня пока слушается. — А если перестанет? Кир пожал плечами, направляясь к выходу, бросил на ходу: — Тогда у вас появится еще одна причина ненавидеть корпоративные отчеты. Он вышел в коридор. На станции стояла непривычная, неправильная тишина — только гул вентиляции да редкое потрескивание переборок. Перламутровые полосы ФАП расползались вдоль стыков обшивки, словно станция медленно зарастала изнутри. — Нора, — негромко сказал Кир, — проложи кратчайший маршрут. — Заблокировано. Тоннель семнадцать перекрыт структурным укреплением. — Тогда обходным. — Заблокировано. — И что у нас осталось? — Технические шахты. Вероятность того, что вы там застрянете, составляет сорок три процента. — Уже лучше, чем я ожидал, веди. — Ты ненормальный. — Я старший инженер эксплуатации. Это почти одно и то же. Он полез в шахту. Узкий технический лаз был забит кабелями, трубами и пах разогретым металлом. Где-то сверху капал конденсат, в глубине коротил старый контакт. Кир полз вперед, цепляясь за скобы и мысленно проклиная проектировщиков станции, жадную корпорацию и ФАП, из-за которого вся эта железная помойка окончательно решила свихнуться. Кир злился. На станцию, на Ройса, на Миру. На корпоративных дебилов, решивших сэкономить на обучающих массивах для нейросети. Материал реагировал на панику, но Киру было не до этого — он мысленно проклинал половину станции и, похоже, ФАП это сбивало с толку. Изначально его проектировали так, чтобы он не мог напрямую кому-то навредить. По крайней мере, если система не считала, что пытается спасти. Кир выбрался в центральный отсек, мокрый от пота и конденсата, злой как черт. Ядро станции гудело ровно и низко, переборки вокруг почти полностью заросли ФАПом, перламутрово переливающимся в техническом свете. Выглядело это, конечно, красиво, но Кир ощутил себя внутри устрицы. — Я на месте, — мрачно бросил он в коммуникатор. — Мира, что дальше? Голос Вей, искаженный помехами, начал быстро диктовать последовательность команд. Кир работал почти машинально: консоль, протоколы, аварийные настройки, перепрошивка фильтров. Нора параллельно, и, что примечательно, молча, подгружала новые массивы данных, заменяя старые стрессовые паттерны очищенными нейропрофилями. Они оба действовали на пределе своих возможностей, но все еще слишком медленно. Где-то на краю сознания у Кира все время тикал таймер обратного отсчета — метеоритный мусор через час. Через пятьдесят восемь минут. Когда станцию начнет трясти, народ поедет крышей окончательно. И тогда уже никакая перепрошивка не поможет. — Быстрее, — рявкнул он. — Нора, быстрее! — Вычислительные мощности загружены на девяносто восемь процентов. Дальнейшее ускорение влечет перегрев и повышает вероятность критической ошибки. — Да плевать! Экран мигнул. Новый протокол, минуя тесты, начал загружаться в ядро. ФАП вдоль переборок пошел белесой рябью, на секунду Киру показалось, что материал сейчас рванет к нему со всех сторон, но рябь постепенно улеглась. И в этот момент станцию тряхнуло. Первый удар метеоритного потока прокатился по обшивке тяжелым глухим гулом. Почти сразу за ним последовал второй, потом третий. Взвыла сирена, врубилось аварийное освещение. Где-то в глубине станции закричали люди. — Нора, держи его! — Перепрошивка еще идет, система нестабильна. ФАП снова дернулся вдоль переборок, но теперь система хотя бы не пыталась реагировать на каждый всплеск страха. Перепрошитые фильтры отсекали эмоциональный шум и пропускали только команды операторов. Кир медленно вздохнул и привалился спиной к горячей переборке. Кажется, они все-таки успели. *** Через несколько недель все более-менее улеглось, по меркам «Авроры», во всяком случае. Корпорация ожидаемо все замяла. Никаких отчетов о сбоях ФАП, никаких упоминаний о герметичных коконах и реакциях материала на панику. В документах Тэо и Марек проходили как жертвы несчастных случаев вследствие нарушения техники безопасности — стандартная формулировка, когда корпорация не хочет платить компенсации. Арманд Ройс получил повышение за «минимизацию репутационных и финансовых потерь проекта». Мира Вей уволилась сама, тихо, без скандала. Кир получил премию. Потом из нее вычли ущерб от повреждения оборудования, штраф за нарушение протоколов конфиденциальности и за несанкционированный доступ к ядру. В итоге Кир остался должен еще триста кредитов корпорации. Зато кофемашину «Бреветта девять» все-таки починили. Почти. Кир стоял в бытовом отсеке и смотрел, как автомат варит эспрессо. Нормальный кофе, на нормальной воде, без запаха паленого пластика и аккомпанемента аварийных сирен. Уже неплохо. Внутри автомата что-то тихо щелкнуло. ФАП-прокладка возле сервисного люка едва заметно шевельнулась. Кир медленно наклонился к кофемашине и угрожающе произнес: — Только давай без фокусов, ладно? Автомат тихо заурчал и послушно продолжил варить кофе. Кир еще пару секунд внимательно смотрел на него, потом забрал кружку и пошел на смену.