Черный волк в Колдовстворце

Когда-то здесь била жила — прозрачная, студёная, с дном из зелёных камней, гладких, как кости древних рыб, вылинявших до белизны за тысячу лет подводного сна. Мать говорила, прижимая его голову к своему животу: «Это слёзы Байкала до нас доходят. Он плачет по детям, что ушли в степь и не вернулись. Каждый камень — одна слеза. Ты слышишь, как они звенят?» Баир слышал. Тогда. Но после той весны, когда клан «Нара-Шулуун» — Солнечные Барсы — сжёг священную лиственницу у перевала, ручей умер. Пересох в один день. Будто кто-то полоснул по горлу небо — осторожно, с умыслом, и небо истекло светом, а не кровью, и свет этот ушёл в землю, оставив только сухую рану. Остались лишь белые языки соли на камнях. Старые раны, которым не затянуться никогда. Соль была горькой на вкус — не как слёзы, как память о чём-то, чего ты сам не пережил, но что живёт в твоих костях. Баир пробовал её мальчишкой, и вкус въелся в язык навсегда: так пахнет предрассветный туман, когда он стелется над павшими, ещё не решив, кого поднять, а кого добить. Баир сидел на корточках, вжав ладони в сухое дно. От камней тянуло холодом — не тем, что от воды, а тем, что от времени, которое ссохлось и превратилось в пыль. Он не молился. Шаманы не молятся — они говорят. Им не нужны посредники между духом и вечностью. Но сегодня у него не было слов. Одна лишь тишина — тягучая, как смола, густая, как кровь, которую некому пролить. Тишина, в которой кто-то терпеливо ждал. Он знал — кто. Баиру шестнадцать, но возраст не угадать. Слишком тяжело лицо для мальчишки — вытянутое, скуластое, с глубокими тенями под глазами, будто он прожил три жизни и ни одной не доспал до конца. Кожа — смуглая медь, но не от солнца. От ветра с Саян. Сухого, колючего, пропахшего дымом костров и пыльцой вековых лиственниц. Этот ветер оставляет на коже налёт, который не смыть водой — только кровью. Глаза — вот что заставляло отводить взгляд даже старейшин. Не карие, как у рода. Угольно-чёрные. Без донышка. Внутри, глубоко, у зрачков — редкие искры цвета старого янтаря, будто там, в темноте, кто-то раздувает угли. Говорят, такие глаза бывают у тех, кто родился в час, когда луна закрыла солнце, — или у тех, кого уже однажды похоронили, а потом откопали по ошибке. Баир не знал правды. Знал только одно: в темноте его глаза начинают светиться. Желтоватым, волчьим светом. Это пугало даже собак. А собак не пугает почти ничего. Волосы — до лопаток, чёрные, как сажа в трубе зимней юрты. Он никогда не заплетал их в косу — только перехватывал кожаным шнурком у затылка, чтобы не лезли в лицо, когда бьёшь — или когда плачешь. Но он не плакал. С тех пор как ушёл отец — ни разу. Даже когда мать умерла, глаза остались сухими. Он тогда подумал: «Волки не плачут. Волки воют. А выть некому». Ростом не вышел — зато крепок, жилист, с широкими ладонями, где каждая косточка проступает под тонкой кожей, как корни под землёй после засухи. Кисти в трещинах и ссадинах: от резца по дереву, от ножа на шкурах, от постоянного касания острых краёв бубна. Ногти короткие, обкусанные до мяса — дурная привычка с детства, от которой он не мог избавиться, как от памяти о том, как отец впервые взял его за руку. Но после обряда с онгоном ногти стали вдруг длиннее и твёрже, и у каждого основания залегла чёрная полоса — как у старого зверя, который уже не охотится, но ещё помнит вкус крови. На Баире — дэгэл из тёмно-синей, почти чёрной шерсти. По вороту и подолу — некогда белая овечья шерсть, а ныне серая от золы и времени. Мать шила его на вырост за год до смерти. Вплела в швы волоски конского хвоста — для удачи в пути — и нашила на левый рукав маленькие серебряные кружочки: по числу полных лун, прожитых Баиром под крышей рода. Дважды сто семьдесят три кружка. Он не считал — но тяжесть каждого чувствовал кожей, особенно когда ветер дул с востока и кружочки начинали звенеть тонко-тонко, как мухи в банке. Поверх дэгэла — старый кожаный доспех отца. Мягкий, не для битвы, для обрядов. Шкура выростка, выделанная так, что стала почти как вторая кожа — дышащая, живая. На груди — три прокола от отцовских ран. Баир зашил их бычьими жилами, но не стал выравнивать края. Пусть память остаётся неровной, как дыхание умирающего. На поясе — кинжал с рукоятью из берёзового капа. Лезвие не блестит. Оно тёмное, смазанное чёрной мазью: сало и толчёный железняк. Чтобы дух врага не учуял железо до последнего удара. Говорят, такой кинжал не режет — он стирает ткань мира. Баир не проверял. Ещё нет. На ногах — высокие кожаные гутулы с загнутыми носами, подбитые сухой травой для тепла. Левый чуть припадает — подмётка износилась ещё осенью, а починить некому. Баир не жалуется. Шаман ходит неровно, чтобы и духи не могли предугадать его следующий шаг. Иногда, когда он идёт, гутулы скрипят. И в этом скрипе слышится голос его деда: «Не спеши, внук. Земля сама придёт к тебе». Из-за ворота торчит баранья лопатка — малая колотушка для бубна, всегда при себе. Кость старая, желтоватая, с вырезанными рунами: «хара» — чёрный, «шоно» — волк. Баир трогает её пальцами, когда мир становится слишком громким. Кость молчит — но в ней живёт отцовский выдох. Иногда, если приложить её к уху, можно услышать, как далеко-далеко бьётся сердце гор. А под одеждой — татуировки. Печать рода «Хара-Шоно» на его теле, как трещины на высохшей земле. Как карта того места, куда уходят все Чёрные Волки после смерти. Их не делают иглой. Их выжигают. Углём от священной лиственницы, смешанным с кровью марала и золой с могил предков. В тринадцать лет, в ночь первого снега. Отец водил заострённой палочкой по предплечьям, груди и спине мальчика, пока тот не терял сознание от жара и боли. Если после обморока откроешь глаза и увидишь луну — ты принят. Если нет — уходишь вслед за предками, и никто не плачет. Слабый волк не заслуживает плача. Баир открыл глаза. Луна стояла прямо над ним, жёлтая, как глаз того, кто смотрит и ждёт. Эти знаки видны лишь при особом свете — в сумерках, в отблеске костра, в час, когда солнце уже ушло, но тьма ещё не пришла. Тогда кожа становится полупрозрачной, и татуировки начинают светиться — слабо, подземно, как гнилушки на старом кладбище. На правом предплечье — спираль из трёх завитков: рождение, жизнь, смерть. В центре — клык, направленный внутрь локтевого сгиба. Это значит: «Ты сам решаешь, когда впустить волка». Когда Баир злится, спираль теплеет. Он чувствует это кожей. На левом — бегущий волк с разорванной линией спины. Прерванная линия — знак того, что род неполон, что звенья цепи порваны и собирать их придётся заново. Баир часто проводит по этому рисунку пальцем — чувствует шершавые рубцы, и каждый раз ему кажется, что волк под пальцем чуть-чуть двигается. Принюхивается. Ищет след. На груди, над сердцем — три точки треугольником. Три удара копья, что принял отец. Баир набил их сам, уже после похорон, осколком стекла и сажей от отцовского бубна. Шрамы ещё не зажили, когда он пришёл к ручью. Они ныли по ночам — словно отец стучал изнутри, просил не забыть. Иногда, когда Баир засыпает, ему кажется, что точки превращаются в три красные звезды, и они падают с неба прямо в его сердце. На спине, от шеи до поясницы — чёрная полоса вдоль позвоночника. Родовой знак. Не сплошная, а из множества мелких вертикальных чёрточек — как позвонки зверя. Старики шепчут: когда Чёрный Волк вселяется в шамана, эта полоса вспухает, становится тёплой, и волосы на ней встают дыбом. Баир не проверял. Пока не проверял. Но в ту ночь, когда он пил кровь с углями, полоса нагрелась так, что он не мог лежать на спине. Словно кто-то гладил его позвоночник раскалённой рукой. И последняя — скрытая от чужих глаз. На внутренней стороне бедра, почти у паха. Крошечный силуэт волчицы с поджатым хвостом. Её наносила мать, когда никого не было рядом, шёпотом читая заговор: «Чтобы нашёл свою стаю. Чтобы не выл на луну один». Баир иногда касается этого места кончиками пальцев, когда страх подступает к горлу — серый, вязкий, с запахом мокрой шерсти. И страх отступает. Потому что где-то там, в рисунке, живёт тепло её руки. В тот день, когда он ушёл к сухому ручью, татуировки выглядели свежими — будто их нанесли только вчера. Кожа вокруг была чуть воспалена, тёмные линии пульсировали в такт сердцу. Проклятие, голод, горе — всё это заставляло татуировки жить своей жизнью. Дышать. А иногда — едва заметно шевелиться, когда Баир засыпал и видел сны о бесконечной охоте. Он никогда не показывал их чужим. Но там, на западе, в школе чужой магии, их увидят. И поймут: перед ними не просто ученик. Перед ними — последний Чёрный Волк. Которому нечего терять, кроме своей шкуры. И который помнит вкус соли на камнях. Здесь, в расщелине между лиственницами, где корни сплелись, словно пальцы мертвецов, пытающихся удержать друг друга, отец когда-то впервые вложил в его руку хэсэ — колотушку из лопатки марала. Кость ещё хранила тепло отцовской ладони — живое, неостывшее. Будто отец только что вышел из юрты и сейчас вернётся, стряхнув снег с воротника. «Бей, — сказал отец, глядя не на бубен, а прямо в глаза сыну. — Не для духов. Для себя. Чтобы помнил: ты — Хара-Шоно, Чёрный Волк. Даже если останешься один на этой земле. Даже если весь мир скажет, что волков больше нет. Бей так, чтобы камни запомнили твой ритм. Потому что камни помнят дольше, чем боги». Баир ударил тогда в первый раз. Бубен зарокотал не как барабан. Как гром в ущелье. Как рёв раненого зверя, который ещё может убить. Как первый вздох младенца, рождённого в метель, когда никто не ждал, что он выживет. И тогда Баир впервые почувствовал, как сила предков поднимается по позвоночнику — горячей, колючей, почти невыносимой. Словно каждая кость вспомнила, что когда-то была волчьим ребром. Словно тысяча голосов запела в его груди на языке, которого он не знал, но понимал каждое слово. Клан Чёрных Волков проиграл войну за пастбища. Это даже не битва была — резня под утро, когда туман спустился с Саян, мягкий и предательский, и смешал своих с чужими. В том тумане нельзя было отличить брата от врага. Некоторые потом рассказывали, что туман сам выбирал, кому жить. Он оседал на лицах холодной слизью, и если ты дышал слишком громко — туман входил в тебя и вымораживал лёгкие. Отец прикрывал отход женщин и стариков — и принял три удара копьём, пропитанным ядом горного дракона. Говорят, этот яд не убивает тело. Он убивает душу. Рассыпает её, как высохшую бересту. По кусочкам. Сначала исчезают воспоминания, потом чувства, потом имя, потом даже боль. Остаётся только пустота, которая смотрит на мир пустыми глазницами и не помнит, зачем она здесь. Отец не закричал. Шаманы не кричат. Он только выдохнул имя сына — и рассыпался прахом по ветру. Баир ловил этот прах ладонями, но ветер оказался быстрее. Он всегда быстрее. Всё, что осталось, — серая пыльца на ресницах и вкус меди во рту, который не смывается даже полынным чаем. Мать прожила ещё три ночи. Проклятие шло по следу, как бешеный волк — невидимое, голодное, терпеливое. Оно вошло в неё через царапину на пальце, когда она резала конину для поминальных лепёшек. Баир сам видел, как она зашипела, приложила палец к губам и улыбнулась. «Ничего, сынок. Заживёт». На третью ночь она смотрела на Баира жёлтыми глазами. Не своими. Тех, кто пришёл по следу. «Ты следующий», — прошептали её губы чужим, скрипучим голосом. Голосом, который шёл не из груди, а из-под земли. Из той глубины, где холодно даже летом. «Ваша ветка засохнет. Ни корня, ни цветка. Ни воя, ни следа». Баир взял нож. Но перерезал не горло — он перерезал пуповину духа. Тонкую серебряную нить между матерью и тем, кто её держал. Отец учил: «Убить тело — просто. Разорвать связь — вот что делает шаман. Но будь осторожен: когда режешь нить, ты режешь и себя». Мать умерла через час сама. Тихо. Просто закрыла глаза, и дыхание ушло из неё, как вода из того самого ручья. На лице застыло удивление — будто она увидела что-то неожиданно прекрасное по ту сторону. Что-то, что она искала всю жизнь и нашла только перед самым концом. Баир сидел рядом с ней до рассвета. Он не плакал. Он гладил её ещё тёплую руку и слушал, как тишина заполняет юрту, густая и чёрная, как дёготь. А потом встал и вышел. Тринадцать семей, которые признавали власть отца, теперь смотрели на шестнадцатилетнего Баира как на пустое место. Не враг, не друг — просто воздух. Пустота, облачённая в дэгэл. Старики отворачивались, когда он проходил мимо. Девушки, с которыми он гонял по склонам, опускали глаза и ускоряли шаг. Дети, которые раньше просили его показать «волчьи глаза», теперь прятались за юбки матерей. Только собаки — глупые, верные псы с рыжими подпалинами — тыкались мокрыми носами в его ладонь. Они чуяли запах Чёрного Волка. Для них он не был пустотой. — Ты хороший боец, — сказал старейшина Чойжин, когда затягивали последние шкуры на кибитке. Чойжин был стар, как Саяны — лицо в морщинах, похожих на карту высохших рек, глаза мутные, но всё видящие. Говорили, он помнит то, что было до рождения мира. Сам он не подтверждал и не отрицал. — Но боец — не шаман. А без шамана клан сдохнет к зиме. Духи уйдут — им не с кем говорить. Скот падёт — некому держать стражу на перевалах. Дети начнут рождаться мёртвыми — или с пустыми глазницами. Империя придёт и доест нас, как стервятники доедают старую лошадь, которая не может встать. Баир молчал. Он научился молчать за эти дни. Слова были бесполезны — они не возвращали отца, не насыщали голодных, не грели мёртвых. Слова были как соль: если сыпать их на рану, боль становится только острее. Вместо ответа он ушёл в старый амбар. Там пахло пылью, медью и забытыми молитвами. Среди пересохших трав и битой посуды он нашёл бубен отца — перепонка пробита в трёх местах, кожа высохла и потемнела до черноты. На ободе ещё оставались следы пальцев — отцовские, широкие, с обломанными ногтями. Баир прижал ладонь к этим следам. Они совпали идеально. Он разрезал свежее бычье сердце, ещё тёплое, парящее в утреннем воздухе. Снял плёнку — тонкую, живую, ещё подрагивающую, как крыло пойманной бабочки — и натянул на обод. Плёнка приросла сразу, будто ждала этого. Бубен вздохнул. Глубоко. Как человек, который тонул и вдруг вынырнул. Это был обряд для утерянных. Для тех, чья связь с миром порвалась, но сердце ещё бьётся. Для тех, кто ещё не знает, мёртв он или жив. Потом он ушёл к ручью. Три дня. Без еды. Пил только дождевую воду, которую собирал в ямку на плоском камне с чёрными прожилками, похожими на вены. Вода пахла железом и чем-то сладким — тем, что бывает перед грозой, когда небо становится зелёным, а тишина — слишком плотной. На второй день пошли видения. Степь, полыхающая огнём. Но огонь был не красным — белым, как кости, выбеленные солнцем. В этом огне бежали волки, и их шерсть не горела, а светилась изнутри. Матери рожали волчат, и волчата открывали глаза сразу с жёлтым светом. Небо упало на землю и превратилось в соль — белую, хрустящую под ногами, и каждый шаг оставлял след, который тут же затягивался, будто земля зашивала свои раны. На третий день пришли голоса. Онгоны перешёптывались в камнях. Тысячи голосов — шёпот сухой травы, треск костра, далёкий лай, плач ребёнка, которого никто не слышит, скрип седла, вздох умирающего старика, который уже видит ту сторону. И среди них — один. Низкий, тяжёлый, как каменная глыба, которая миллион лет ждёт на краю пропасти, когда её столкнут вниз, чтобы она наконец услышала свой собственный полёт. «Ты слаб», — шелестел голос пращура. Духа Чёрного Волка — того самого, кто дал имя клану «Хара-Шоно» триста лет назад, в год, когда луна трижды заходила в крови и выходила белой. Баир никогда не видел его — но чувствовал: он здесь. В тени под скалой, где даже днём темно. Огромный, с глазами как две полные луны в ночь охоты, шерсть — чернее безлунной ночи, клыки — длиной с отцовский кинжал, которым тот зарезал первого коня в знак благодарности духам. «Слаб даже для того, чтобы умереть как воин. Воин выбирает смерть. Ты же сидишь и ждёшь, пока она придёт сама. Ты не волк. Ты заяц, забившийся в нору». «Потому что не хочу умирать», — ответил Баир. Губы не шевельнулись — голос шёл из груди, из пустоты под рёбрами, холодной и беззвёздной, как зимняя степь в час, когда даже духи спят. «Я хочу мстить». Пращур засмеялся. Смех его был как треснувший бубен — низкий, хриплый, с привкусом железа и старой крови. Кровь, которая помнит всех, кого он убил за триста лет. «Мстить? Чем? Твоя кровь — последняя. Один удар копья — и род кончился. Даже имени не останется для поминального камня. Империя напишет в своих книгах: “Вымерли. Причины — болезни и дикость”. И никто не вспомнит, как вы выли на луну и умирали с клыками во рту, вгрызаясь в глотки врагов, потому что другого пути у вас не было». — Тогда что мне делать? — спросил Баир вслух. Голос его прозвучал глухо, как удар по мёрзлой земле. Земля не ответила — она никогда не отвечает живым. Ветер подхватил его слова и разнёс по ущелью, как сухие листья, которые никогда не упадут на землю, потому что ветер не любит, когда что-то остаётся на месте. Никто не ответил. Только где-то далеко — так далеко, что это мог быть и сон — заржал конь. Один раз. Отрывисто. Как предупреждение. Или как прощание. На следующее утро Чойжин нашёл его у ручья — мокрого, дрожащего, но живого. Глаза Баира смотрели оттуда, где кончается человеческое и начинается иное. Там, где нет слов, но есть понимание. Там, где время идёт по кругу, как волки вокруг добычи. Старейшина молча протянул свиток. Плотная бумага, тиснёная печать: двуглавый орёл, пронзённый руной, и над ним — глаз в треугольнике. Императорская печать. Колдовстворец. Школа магии на Каменном Поясе, там, где даже духи боятся ходить, потому что магия Империи не пахнет кровью — она пахнет бумагой и чернилами, и в ней нет души, а только порядок. — Империя решила, что наши дикие практики опасны, — сказал Чойжин, впервые за много дней глядя Баиру прямо в глаза. Не сквозь — прямо. И в этом взгляде была такая тоска, какой не бывает у живых. — Они хотят нас переплавить. Аккультурировать, как говорят их учёные. Взять наших детей, вынуть из них души и залить пустоту чужими законами. Мы отдаём одного ученика. Самого бесполезного. Ты поедешь. — Я не бесполезный, — сказал Баир. Голос его прозвучал глухо, как удар по мёрзлой земле. Земля под ногами чуть дрогнула — или показалось. — Для клана — да. — Чойжин не отводил взгляда. — Ты не умеешь договариваться с чиновниками. Не умеешь считать запасы на зиму. Не умеешь ждать. А это главное умение, чтобы выжить здесь. Но там, на западе, твоя бешеная кровь может пригодиться. Или сломаться окончательно. Мне всё равно. Мёртвым всё равно. Баир взял свиток. Бумага пахла чужим — чёрной землёй, типографской краской, сладкой химией, похожей на сушёные цветы, которые кладут в гробы. Магия, но не та, что он знал. Чистая, стерильная, без духа крови и дыма. Магия, которая не говорит с камнями и не плачет над могилами. Магия, которая никогда не слышала голоса пращура. «Я вернусь», — подумал Баир, сжимая свиток так, что хрустнули костяшки. «Я вернусь, и тогда вы все узнаете, что такое шаман без клана. Шаман, которому нечего терять. Шаман, который помнит вкус соли на камнях и жёлтый свет в собственных глазах». В последнюю ночь он совершил запретное. То, о чём шептались старухи у костров, когда думали, что дети спят. То, за что в старину изгоняли или убивали — не потому, что это было зло, а потому, что это было слишком близко к тому, от чего нет возврата. Он разрезал подушечку безымянного пальца — того самого, которым отец касался его лба при рождении, нарекая имя. Кровь выступила чёрной в свете костра. Не красной — чёрной, густой, с запахом старой меди и ещё чего-то, чего не бывает в человеческой крови. Смешал её с золой от отцовского бубна, с тлеющими углями, которые ещё помнили его голос. Добавил щепотку земли с могилы матери (она была ещё тёплой — земля, не могила) и три волоса со своего затылка. Выпил одним глотком — как горький чай на границе сна и яви. Онгон вошёл в него не как партнёр. Не как предок. Как хищник, почуявший ослабленную жертву. Как голод, который не насытить. На миг Баир перестал видеть человеческим зрением. Мир развалился на запахи — вековые, слоёные, как пирог из костей и травы: запах крови на камне, где триста лет назад упал первый Чёрный Волк, и земля пила его кровь три дня, пока не насытилась; запах его собственного страха — солоноватый, детский, ничтожный, но такой живой, что духи облизывались; запах чужой магии, уже тянущейся к нему с запада, как щупальца спящего спрута, который ждёт не дождётся, когда добыча сама придёт в его объятия. А потом пришла тяжесть. Будто на плечи прыгнул зверь весом в полгоры, с дыханием, горячее которого только пламя в центре земли. Он зарычал. Не человеком — зверем. Тем, кто старше людей, старше богов, старше самой степи, потому что степь родилась из его следа. Позвоночник выгнулся дугой, пальцы скрючились, ногти превратились в когти — чёрные, загнутые, жаждущие плоти. Он почувствовал, как меняется челюсть — как растут клыки, как язык становится длиннее и грубее, как шерсть пробивается на спине, колючая и пахнущая грозой. На миг он увидел себя со стороны — человека с волчьей мордой, наливающейся чернотой, с глазами, в которых горят две луны. И ему стало страшно. Не за себя — за тех, кто встанет на его пути. Но длилось это всего несколько ударов сердца. Онгон не взял его целиком — только пометил. Оставил знак: этот — мой. Этого не трогать. Этому — идти. И если кто-то попытается остановить его, пусть сначала спросит у меня. Когда сознание вернулось, рот ещё помнил форму клыков — острых, длинных, влажных от чужой (или своей?) крови. Баир провёл языком по зубам: клыки стали чуть длиннее, острее, чем положено человеку. На тыльной стороне ладоней пробилась жёсткая чёрная шерсть — редкая, щетинистая, как у умирающего кабана, который ещё может бодаться. К утру она исчезнет. Но осадок останется навсегда. Он будет чувствовать её под кожей в каждую полную луну. Он дополз до ручья, упал на колени и заглянул в мутную воду. Вода была мутной после дождя, но он увидел достаточно. Из отражения на него глядели жёлтые глаза. Как у волка в брачный сезон, когда самцы дерутся до смерти за право выть на луну. Жёлтые, бездонные, чужие и одновременно свои. Зрачки на миг вытянулись в вертикальные щели — как у змеи, как у тех, кто видел смерть вблизи и остался жив, но заплатил за это частью своей человечности. А потом снова стали круглыми. Но жёлтый свет остался. Баир улыбнулся. Впервые за много дней. «Так и поеду. Пусть смотрят. Пусть боятся. Или не боятся — мне всё равно. Я пришёл не нравиться. Я пришёл помнить. И если они хотят переплавить меня в свою веру, пусть попробуют. Посмотрим, что останется от их горнила, когда в него прыгнет волк». Утром кибитки остались позади. Баир шёл на запад, в земли, где духи не знают его языка. Где ветер пахнет не полынью и конским потом, а углём, железом и чужими молитвами. За спиной остались Саяны — зубчатые, синие в утреннем свете, как спина огромного зверя, уходящего в вечность. Зверь не обернулся. Звери никогда не оборачиваются на тех, кто уходит. Впереди лежала железная дорога, города, школа с чужой магией и — он ещё не знал этого, но всё его нутро уже чуяло, каждая татуировка на коже вибрировала — парень с белыми волосами и голосом, который умел приказывать. Голосом, не терпящим возражений. Голосом, который мог раздавить или поднять. Голосом, который — Баир чувствовал это где-то между рёбрами — был ему ровней. В мешке — бубен отца. Три дыры, наспех затянутые бычьей плёнкой. Когда он идёт, бубен иногда тихо гудит сам собой — отец разговаривает с ним. Баир не понимает слов, но понимает смысл: «Не спеши. Не бойся. Я здесь». За пазухой — фигурка Чёрного Волка, вырезанная из берёзы, почерневшая от времени и прикосновений сотен ладоней. Глаза фигурки — два крошечных кусочка янтаря. В темноте они светятся так же, как его собственные. Внутри — запретный обряд, чужая кровь в жилах и жёлтые глаза, которые уже никогда не станут прежними. И ещё — тишина. Та самая, тягучая, как смола. Но теперь в этой тишине кто-то дышит. Тяжело и спокойно. Волк. Ветер с востока донёс запах полыни и дыма. Чей-то далёкий голос позвал его по имени — или это просто показалось. Или это мать позвала через границу, которую он сам перерезал. Баир не обернулся. Шаман не смотрит назад. Шаман идёт туда, куда укажут духи. Даже если духи молчат — он идёт. Потому что остановиться страшнее, чем умереть. Потому что тот, кто однажды открыл глаза после обморока и увидел луну, уже не может стоять на месте. Он должен идти. Всегда. До последнего следа на снегу.