I cleaved the ouroboros asunder with my sword

Игральные кубики стучат по столу. Финальная битва идёт полным ходом. Время поджимает, партия торопится поскорее закончить, потому что уже поздно и пора расходиться по домам. “Урон?” Спрашивает Дастин, листая свою книгу. “Восемь.” Отвечает Майк, показывая кубик. Уилл в этот момент где-то не здесь. Он старается даже не дышать, но не только чтобы бумажные декорации не улетели со стола. Уилл не хочет выпасть из этого мира, где он всемогущий волшебник, в не просто мальчик, который боятся собственной тени. “Твой ход, Уилл. Постарайся, чтобы у нас был шанс на победу.” Майк кладёт ему кубик в ладонь, и Уилл, избегая зрительного контакта, вяло взмахивает рукой и бросает кость. Майк это видит, но ни о чём не спрашивает. Не сейчас, когда Лукас спорит с Дастином о правилах, а за окном темнеет так быстро, будто кто-то снизил яркость мира до минимума. Только Уилл молчит. “Шанс…” Думает он. “У меня когда-нибудь был шанс?” Он смотрит на свою фигурку волшебника. Тот стоит прямо перед серой, почти чёрной, кляксой с зубами. У чудовища не хватает трех жизней из двадцати. У Уилла осталась одна. Игра стала слишком реальной. Ему такое не нравится. Три неудачных броска подряд приводят к смерти. Дастин и Лукас ушли, а Уилл, как обычно, остаётся у Майка на ночевку. Карен накладывает Уиллу добавку, даже не спросив. Все вокруг хотят его накормить. Уилл смотрит в тарелку, где гора картофельного пюре съезжает набок. Пюре мягкое, с кусочками сливочного масла. “Ты такой худой, дорогой.” Говорит она с той мягкой настойчивостью, от которой невозможно отказаться. “Ешь, ешь.” Уилл кивает. Берёт вилку. Он уже съел порцию, хотя каждый укус давался с трудом – не потому, что было невкусно, а потому, что внутри давно не осталось места. Есть такая пустота, которую не заполнить, даже если есть до тошноты. Но когда Карен смотрит на него вот так, с жалостью и заботой одновременно, спорить бесполезно. И обижать её не хочется. Она хорошая. Она пытается помочь. Уилл подносит вилку ко рту. Жуёт. Глотает. Тяжело, как будто он проглатывает не еду, а стекло. Это цена перемирия, которое он заключает с собственным телом, чтобы не упасть в обморок прямо за столом. Рядом Майк ковыряется в своей тарелке, но Карен не обращает на это внимания. Майк – её сын. Майк может позволить себе не доедать. Но Уилл сейчас в гостях, он съедает всё до последней крошки, потому что ненавидит выбрасывать еду. Потому что иногда дома ничего нет… Майк не вызывает у Карен того тревожного, почти болезненного любопытства, с которым она разглядывает запястья Уилла, когда тот тянется за стаканом. Такие тонкие. Такие хрупкие. “Как он вообще держится?” читается в её взгляде. И Уилл ненавидит этот взгляд. Ненавидит то, как его разглядывают, как ощупывают глазами, как складывают из него диагнозы, о которых он никогда не просил. Но рука сжимает вилку крепче и продолжает механически двигаться. Он старается быть хорошим мальчиком. Потому что хорошие мальчики не отказываются от еды, когда их кормят. Они не жалуются, что у них болит живот. Они улыбаются, говорят «спасибо» и уходят с чувством, что сделали всё правильно. Джойс всегда так говорила: “Будь хорошим мальчиком, Уилл.” Он и старается. Старается так сильно, что внутри что-то трещит, как перетянутая струна. Боль никогда не проходит внезапно. Она медленно выползает из ниоткуда. А потом сжимает Уилла в кольцо. Тесное, душное, идеально подогнанное под размер его лёгких. Змея сворачивается вокруг него где-то на уровне рёбер, и каждый вдох становится подвигом. Каждый выдох – маленькой смертью. Уроборос. Уилл впервые увидел этот символ в учебнике истории, в параграфе про мифологию – змея, кусающая свой хвост, бесконечный цикл, круг без конца. Тогда ему показалось, что это ужасающий, тревожный рисунок. Теперь он знает: это его жизнь. Начало всегда одно и то же. Утро. Он открывает глаза и сразу вспоминает, что он – это он. Уилл Байерс. Странный мальчик, которого дразнят в школе. Сын, который никогда не будет достаточно хорош. Друг, который слишком много чувствует, слишком много хочет, слишком многого боится попросить. Ночью – самый пик. Кольца затягиваются так, что кости трещат. Он лежит в кровати, свернувшись калачиком, сам – как змея, пытающаяся спрятаться от себя же. Слёзы текут без звука. Он ненавидит себя за то, что плачет, за то, что слабый, за то, что не может быть нормальным. А потом наступает утро. И всё повторяется заново. Они спускаются в подвал, чтобы закончить уборку. Майк как обычно весел после партии, они с Уиллом всегда обсуждают дальнейший ход истории, чтобы подготовиться к следующей встрече. “Мне жаль, что мы сегодня проиграли. Никогда не угадаешь, сколько выпадет на кубиках.” Говорит Майк, складывая карты в коробку. “Бессмысленно, если бы нам всегда везло.” “Не переживай, мы оживим твоего волшебника в следующий раз.” Майк ободряюще толкает Уилла плечом. “У Дастина есть в запасе живая вода.” “Не надо.” Уилл говорит, не задумываясь, а затем замирает. Слова повисают в воздухе, как неправильно взятая нота среди идеального звучания оркестра. Слишком резко. Слишком честно. “Что?” Майк поворачивается к Уиллу, не поверив, что это сказал он. “Н-ничего.” Уилл чувствует, как щеки начинают гореть. “Я пошутил.” “Почему? Ты больше не хочешь с нами играть?” В голосе Майка – не обида. Что-то другое. Ближе к страху. Как будто Уилл только что сказал что-то, что может разрушить не только игру, но и их дружбу. “Не в этом дело.” “Ты можешь рассказать мне. Я никому не проболтаюсь, обещаю.” Майк говорит тихо. Тон серьезнее, чем обычно должен быть у ребенка. Уилл молчит. Он смотрит на свои руки. Тонкие пальцы, бледная кожа, маленькие царапины на костяшках – откуда они взялись? Уилл не помнит. Он так много всего не помнит. Мозг стирает слезы травм, убирает в шкафы самые страшные скелеты воспоминаний. Иногда ему кажется, что его жизнь – это плёнка, из которой вырезали плохие куски и неуклюже склеили обратно, и теперь она рвётся в самых неподходящих местах. “Хочу, чтобы всё исчезло.” Слова выходят лёгкими, почти невесомыми – как мыльные пузыри, которые лопаются, так и не долетев до потолка. “Чтобы… мир перестал существовать?” Спрашивает Майк, вспоминая вчерашнюю передачу про черные дыры, где тоже всё исчезало. “Не так. Чтобы только меня не было.” Произносит Уилл почти шепотом. “Уилл…” Майк впадает в оцепенение. Он просто смотрит на Уилла и впервые, кажется, не знает, что сказать. Его губы приоткрываются, закрываются, открываются снова, но звука нет. Он беспомощен. И это видно. Для него исчезновение – равносильно концу всего, пустоте, имеющей весьма достоверное научное объяснение, когда всё сужается до одной точки, а потом взрывается, превращаясь в межзвездную пыль. Но для Уилла это было нечто иное. Не конец света, не уничтожение вселенной, а его собственное отсутствие. “Как будто я ошибка. Только ошибка и ничего больше.” Уилл прижимает колени к груди, обнимая себя. Сжимается в маленький тугой комок так, как он делает каждую ночь, когда Лонни шатается по коридору и в полусне натыкается на стены. Чем больше Уилл старается быть частью этого мира, как все остальные, тем сильнее ощущение, что он продолжает оставаться незамеченным. Уилл терпит неудачу за неудачей, снова и снова. Странный, ненужный, отчужденный. Существование на грани, между видимым и невидимым. Уилл почти исчез. Он ещё не знает, что через несколько лет весь город будет говорить только о его пропаже. Как раз то, как он и загадывал. Уилл словно растворяется в воздухе, становится частью призрачного фона, который никто не замечает, потому что никто не хочет видеть то, что не вписывается в привычные рамки. Либо его видят. Но только те, кто хочет поиздеваться над тем, что он не такой, как они. “Это из-за твоего папы?” В большинстве случаев Майку не нужно угадывать, почему Уилл плачет, потому что причина – его отец. Майк прокручивает в голове все те разы, когда он был у Уилла в гостях и становился свидетелем жестокости Лонни. Уилл боится и слово сказать в его присутствии, не говоря уже о том, что он инстинктивно сутулится, втягивая голову поглубже в плечи, как черепаха, которая прячется в панцирь при малейшей опасности. “И это тоже.” Кивает Уилл. Лонни – спрятанный под рукавом желто-фиолетовый синяк. Уилл не выглядит таким грустным, когда его нет рядом. Он может быть собой, не боясь, что внезапно прилетит подзатыльник за любой жест, который покажется его отцу слишком девчачьим. Но когда на синяк случайно надавливают, всё перед глазами снова темнеет. Майк не спрашивает, когда возвращается Лонни. Он понимает это без слов, потому что… Улыбка стирается так же быстро, как выступают слёзы. Лонни снова слишком пьяный, слишком свирепый и неудержимый, чтобы Джойс могла его успокоить. Бешеный пёс срывается с цепи. Всё всегда начинается по одному сценарию: Лонни толкает ногой журнальный столик, повезёт, если он сразу перевернётся, потому что в противном случае он сам сметёт с него все. Красочный рисунок Уилла, несколько удачных полароидных снимков Джонатана, сделанных на чудом не развалившуюся камеру. Это ещё больше выводит его из себя. Он хочет разбивать вдребезги, стирать с лица земли, чтобы ничего не напоминало ему о том, чего у него никогда не было и, скорее всего, никогда не будет. Лонни не видит ничего, кроме хаоса, который соответствует тому, что царит внутри него. Ведь ему кажется, что даже если сложить вместе двух его сыновей, все равно нельзя будет получить полноценного мужчину. Уиллу не нужно иметь суперспособности, чтобы безошибочно угадывать настроение отца по звуку шагов в коридоре. Почти всегда одинаковые – тяжёлые, громкие, и ему совершенно плевать, спят ли дети. А дома ли они сейчас? Лонни бы стало лучше, если бы у него не было такого никчемного сына. Многим бы стало легче, ведь… Джойс будет винить себя ещё долгие годы за то, что она заметила отсутствие собственного сына только через восемь часов. Джонатан будет изводить себя, что не смог заботиться о младшем брата лучше. Майк ещё не знает, сколько боли он неосознанно причинит Уиллу. Он ещё не знает, что однажды, стоя под проливным дождём, когда мир сузится до одной точки – до лица Уилла, искажённого отчаянием, – он скажет слова, которые нельзя забрать обратно. Они будут брошены не со зла, а от усталости, от собственной боли, от неспособности быть тем, кем от него ждут. Но Уилл запомнит каждое слово. Он будет прокручивать их в голове снова и снова, как заевшую пластинку, пытаясь понять, что сделал не так. Где ошибся. Почему его перестали любить – если вообще когда-то любили. В воспоминаниях Майка этот дождь тоже никогда не кончается. Как и его отвращение к себе. Он бы себя ненавидел. И он будет. За каждый момент, когда он отворачивался, когда не замечал, когда выбирал кого-то другого. Он будет ненавидеть себя так сильно, что это почти затмит всё остальное. Но он не узнает главного. Ему лучше никогда не знать, сколько раз Уилл плакал по ночам, свернувшись калачиком на острие своей боли, судорожно вздыхая в тщетных попытках не исцелиться, но дожить до восхода. Он не узнает, что Уилл научился ненавидеть себя задолго до того, как кто-то другой дал ему для этого повод. Но сейчас всё пока что иначе. Рядом с Уиллом тот самый Майк, который ему так необходим. Его самый лучший друг, который замечает малейшие перемены и сомнения. Тот Майк, который будет готов спрыгнуть с обрыва, когда Дастину пригрозит настоящим ножом ничего не смыслящий в жизни придурок; который побежит за Уиллом, чтобы признать свою ошибку; который вложит своё сердце в дрожащие от волнения ладони Уилла. Он сидит рядом, и его плечо всё ещё касается плеча Уилла. Хоть что-то теплое, настоящее. Уилл вытирает слезы рукавом растянутого свитера, который раньше принадлежал Джонатану. “Пойдём.” Зовёт Майк, поднимаясь на ноги и протягивая руку. “Пойдем лучше в мою комнату.” Уилл смотрит на эту руку и думает: “Интересно, сколько я ещё протяну, держась за эту ниточку?” Но он берёт её. Потому что он всё ещё старается. Потому что внутри, где-то глубоко, под всеми слоями боли и страха, живёт крошечная искра надежды, где-то под кучкой пепла из умерших мечт. Однажды он не будет чувствовать себя ошибкой. Однажды он не будет плакать по ночам. Однажды он проснётся и поймёт, что жизнь – это не вечная боль. Но это будет не скоро. Совсем не скоро. Пока он просто берёт Майка за руку и делает шаг. Один маленький шаг в темноту. Но вместе с Майком это не так страшно. Он позволяет ему вести себя, прячась за его спиной. Майк поднимается по ступенькам и даже не догадывается, что спасает Уилла. Он паладин. Они не дают умереть тем, кто слабее. Они бросают щит между монстром и другом. Они произносят клятвы и держат их, даже если клятвы убивают их самих. В реальном мире нет ни мечей, ни магии. Но есть руки, которые держат твою руку. Есть шаги, которые повторяют твои. Есть человек, который идёт рядом в темноту, потому что считает, что ты не должен идти один. Как разрубить этот уроборос? Как победить то, что не имеет начала и конца? Как вырвать друга из пасти чудовища, которое невидимо? Он не знает ответа. Но он знает, что паладины не отступают. Даже когда нет оружия. Даже когда нет плана. Даже когда единственное, что у еще есть, – это присутствие и обещание не уходить. Майк сжимает руку Уилла сильнее. Он не говорит: “Всё будет хорошо”. Потому что это было бы ложью, а паладины не лгут. Он не говорит: “Я спасу тебя”. Потому что он не знает, как. Он просто идёт. Рядом.