Он выключает верхний свет

Когда Илья только переехал в Бостон, он провел день в парке Бостон-Коммон. Просто сидел на траве и слушал разговоры с бесящими акцентами: иногда он мог разобрать, о чем говорят люди, иногда нет. Позже он занялся тем, чем ему полагается заниматься. Пошел в клубы, которые пускают без документов, переспал с парой женщин. Стал королем города, как ему предначертано судьбой. На хуй Брэди, теперь это был его город. Но несколько часов он просто сидел в парке. Не Розанов, Илья. Сливался с пейзажем, дышал. Мимо него прошла лесбийская пара, толкая перед собой коляску. Что-то в его груди словно разжалось. Поцелуи Шейна напоминают тот день. Ощущение глубже, чем под кожей, глубже даже, чем в костях, что он — именно там, где ему нужно быть. Даже после двухдневного марафона в гугле ему не требуется сильно менять свое поведение. Он всегда был четок в инструкциях: Ты в порядке? Встань на колени. Все еще хочешь? Пока не кончай. Но теперь он говорит потише. В комнате темнее, вентилятор выключен, чтобы уменьшить уровень белого шума. Музыку он не включает — впрочем, с Шейном он ее никогда и не включал. Со всеми остальными случайными партнерами — да. Всегда выбирал из шести плейлистов, под настроение. Но с Шейном нет. Он решительно отказывается упустить хотя бы единый стон или всхлип. Так что в конце концов разница совсем небольшая, когда трахаешься с Шейном, зная, что у него аутизм. Есть пара моментов, когда он мимолетно беспокоится о чрезмерной стимуляции, но Шейн остается Шейном. Таким завораживающе, ослепительно уязвимым. Он так просит, умоляет, стонет, находит столько способов дать Илье понять, как именно он хочет. Нет, как именно ему нужно. После всего Илья берет с тумбочки заранее приготовленные влажные салфетки. Вот этого у них раньше не было. Обычно он просто валяется несколько минут в постели, пока один из них не встает в душ. Иногда Илья идет в душ первым, за что ему теперь стыдно. Ему-то не мешает сперма, застывающая на животе. Он воспринимает ее как что-то вроде временной татуировки. Но он уверен, что Шейну от этого некомфортно. Тут даже не надо быть спецом по аутизму, это же очевидно, стоит только задуматься. Илья мягко вытирает живот Шейна. — О, — тот таращит глаза, — тебе нужно, чтобы я уже ушел? — Что? — Ну, я, наверное, могу принять душ в отеле. — Шейн цепляет пальцами край простыни и стимит. — Нет, нет, — быстро говорит Илья, слишком поздно осознавая ошибку. Он ведь изменил привычную ситуацию, не предупредив и ничего не объяснив. Блядь. — Просто… Не хотелось, чтобы ты лежал в луже. И иди в душ первым. Когда захочешь. Ладно? — Ладно. — Шейн одаривает его слегка подозрительным взглядом, но после этого снова погружается в послеоргазменное блаженство. Илья водит рукой по волосам Шейна, не в силах остановиться. Они такие мягкие, как у щеночка, скрещенного с плюшевым мишкой. — Тебе так нормально? — спрашивает Илья, пусть ему и не хочется, чтобы его просили остановиться. Он хочет заниматься этим вечно. Ну нет, не вечно, конечно. Просто… еще несколько минуток. — Что? — Моя рука. Я могу прекратить. — А. — Шейн озадачен. Ну конечно, он озадачен. Илья никогда не спрашивал у него разрешения ни на что, что не касалось бы секса. Он просто молча крадет крошки ласки каждый раз, когда ему кажется, что он может рискнуть. — Эм… все нормально. — Хорошо. — Я пойду… в душ. — Шейн отстраняется, и пальцы Ильи тянутся вслед за ним. Он приказывает им замереть. Когда Шейн встает, Илья его окликает: — Там лампа. — Что? — В ванной. Я лампу поставил. Можешь пользоваться. — Да? — Шейн хмурится. — Разве это не пожароопасно? Шейн такой милый, что Илья хочет встать и ущипнуть его за щеку. — Она не прямо в душе, Холландер. Шейн обхватывает себя руками. — Зачем ты поставил лампу в ванную? — Освещение под настроение, — объясняет Илья, приподнимая брови. — Угу, ладно, — фыркает Шейн. — Если не нравится идея с лампой, воспользуйся средним выключателем. — Средним выключателем? Илья жалеет, что не объяснил все до секса. У Шейна после траха размягчаются мозги, а сегодня он кончил дважды. — Да. Он включает свет без вентилятора. Но все равно сможет нагреть ванну. — Ладно… — Шейн хмурится. Илья явно плохо с этим справляется. Просто… Он знает не понаслышке, насколько неудобен мир. Он громкий, яркий, многое от тебя требует — и в общем и целом перпендикулярен всему, что он успел узнать об аутизме. Так что плохого в том, что он хочет, чтобы Шейну хотя бы у него дома было комфортно? В том, чтобы выделить ему местечко, в котором хотя бы несколько часов ему не приходилось превозмогать? Где он мог бы просто быть? — Ну, в общем, я… — Шейн идет в душ, и Илья подавляет в себе желание крикнуть ему вслед, что у него в холодильнике есть лосось с рисом. Что Илья заказал тот самый сорт соуса с лимоном и перцем, о котором Шейн говорил в видео о своем образе жизни несколько лет назад и который до сих пор стоит у него на кухне. Вместо этого Илья просто отпускает Шейна. Он бездумно таращится в телефон, сглатывая комок в горле, который образуется всегда, когда Шейн скоро должен уйти. Шейн появляется из ванной в полотенце, низко повязанном на талии. Илья на секунду отвлекается на его кубики — и на желание их лизнуть. Потом заставляет себя отвести взгляд и идет через комнату, чтобы достать заранее приготовленные футболку и штаны. — Держи, — говорит он. Шейн недоуменно смаргивает. — Я могу и в свою одежду одеться. Просто забыл взять ее с собой в душ. — Останься. Останься на ужин. — Горло Ильи сжимается, словно не пропускает наружу слова, пытается затолкать их обратно. — У меня остатки лосося есть. Он думает, что так звучит менее напряжно. Если он упомянет остатки, Шейн не подумает, что Илья готовил лосось специально для него. Не изучил рецепт, не сжег первую партию, не торчал на кухне допоздна, готовя вторую. Но это, похоже, не помогает. Шейн ничего не говорит и молча таращится на Илью, словно тот предложил ему руку и сердце. Это слишком. Илья знает, что это слишком, но все равно не может подавить свою жадность. Он хочет еще несколько часов. Всего парочку. Пусть даже один. Да хотя бы полчасика. — У меня слишком много еды. Один не справлюсь, — говорит Илья. — Это же полезнее, чем заказывать, правильно? — Ладно… — медленно соглашается Шейн, теребя в руках футболку. — Ладно. — Илья подавляет улыбку. — Устраивайся пока в гостиной. Я схожу в душ и разогрею еду. Жадность очевидно переливается через край, потому что он не может сдержаться. Склоняется и целует Шейна — мимолетно, всего разочек. После этого идет в ванную и расплывается в улыбке, видя включенную лампу. Победа. Он надеется, что одежда Шейну тоже понравилась. Он буквально перевернул вверх дном весь интернет в поисках подходящей ткани. Прошерстил весь инстаграм-аккаунт под названием Мода Шейна Холландера. Хотя, конечно, это просто смехотворно — ну какая мода может быть у человека, который носит исключительно брендовые спортивные шмотки, черные футболки и голубые рубашки на пуговицах? У фанатов есть и аккаунт, посвященный Илье. Гораздо более интересный и, конечно же, популярный. Но аккаунт Шейна оказался полезным. Илья смог подобрать ткани и вещи, которые Шейн носит чаще всего, и найти у себя в гардеробе максимально похожее из того же сорта хлопка. Возможно, стоило купить новые вещи со стопроцентным соответствием, но он решил, что поношенное будет ощущаться на коже более комфортно. И это, конечно же, единственная причина. Которая не имеет никакого отношения к тому, что ему ужасно хочется увидеть свою одежду на Шейне. Он выходит из душа, вытирается, пользуется муссом для волос. Надевает рубашку и штаны из того же материала, что нравится Шейну. Не то чтобы он рассчитывал на посиделки в обнимку, конечно же. Но если вдруг — нельзя ведь, чтобы на нем при этом была колючая одежда. Надо быть ко всему готовым. Шейн сидит на диване и неловко оглядывается, словно заблудился. Ну да, неудивительно. Илья опять отклонился от привычного образа действий. Он ведь знал, что это будет для Шейна сложно. Но, возможно, их привычный образ действий сломан. Может, сейчас самое время его изменить, заложить основание для нового. — Хочешь имбирный эль? — спрашивает Илья. — У меня есть “Канада драй”. Шейн кивает. — Да, спасибо. Илья протягивает ему бутылку и идет разогревать еду. После этого приносит тарелки, включает матч по телевизору, делает звук потише. Он не уверен, что Шейн у себя дома смотрит телевизор громко, что его не раздражает шум, доносящийся с катка, и голоса комментаторов. Он кладет между ними пульт. — Можешь отрегулировать громкость. Если хочешь. — Ладно. — Шейн не касается пульта. Илья не знает, как ему сформулировать свои предложения так, чтобы было понятно, что он серьезно. Что он сделает все, о чем Шейн попросит, и еще больше. Шейн жует кусочек лосося. Илья искоса за ним наблюдает. Он не очень-то выдающийся повар, обычно его потолок — горячие бутерброды с тунцом и яичница. Но он надеется, что на этот раз у него получилось нормально. Шейн проглатывает и замирает. О нет. Илье нужно было сделать третью порцию. — Что это за соус? — спрашивает Шейн. — Лимонный. — Какой марки? Блядь. Шейн все понял. Ну конечно, он понял. Он же все время его ест. Должно быть, его язык так же привык ко вкусу этого соуса, как ко вкусу спермы Ильи. Илья думает о том, чтобы соврать: сказать, что сам приготовил соус. Но разве его задачей не было обеспечить Шейну комфорт? — Клементс. Шейн откладывает вилку. — Что происходит? — А что? Илья чувствует себя, как кролик, попавшийся в силки. — Ты ведешь себя… что это вообще такое? — Лосось. — Почему ты поставил лампу в ванную? Почему ты… Клементс — канадская марка. Ее не продают в Штатах. Я проверял. Илья резко выдыхает. Он тоже проверял — ему пришлось заказывать доставку из Канады, и он заплатил за нее дикие деньги. Даже глупо, почему он не подумал, что у Шейна возникнут вопросы. Почему он был уверен, что Шейн просто съест этого блядского лосося и будет доволен. Что Илья сможет его порадовать. — Мне нравится этот соус, — жалко и отчаянно говорит Илья. — Хорошее качество. — Что происходит? — снова спрашивает Шейн. Словно, если он продолжит задавать вопрос, он непременно получит ответ. Одно из самых бесящих и очаровательных свойств Шейна — его упрямство. — Ничего. Просто… Я подумал, что это может… помочь. — Неправильное слово. Он подумал было свалить все на свой неидеальный английский, но понимает, что с Шейном это не сработает. Не в этой ситуации, после стольких лет. — Помочь чему? — Тебе, — резко отвечает Илья. — Помочь тебе. — Помочь мне… с чем? Это как молочные зубы вытаскивать — Илья всегда ненавидел ходить к стоматологу. Он в детстве часами рыдал, заставлял маму стоять рядом с креслом. Она всегда оставалась, успокаивающе поглаживала его ладонь. Зря он сейчас это вспомнил. Только размяк, почувствовал себя ужасно глупо. Уткнулся в больной вопрос: вышло бы по-другому, если бы хоть кто-то в свое время разглядел, что с ней происходит? Озвучил ее состояние, поддержал ее? — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя может быть аутизм? — вырывается у него, резко и неуклюже. Ох, вот зря он это сказал. Конечно, зря. Блядь, блядь, блядь. Шейн моргает — раз, другой. — Аутизм? Что… что ты… что? — Я читал статьи. — Статьи, — сдавленно повторяет Шейн. — Статьи о том, какой я сумасшедший? — Аутизм — это не сумасшествие, — говорил Илья. — Это просто… особенность. Я думаю. Не знаю, я только два дня назад начал изучать эту тему. Если честно, он до сих пор не уверен, что полностью ее понимает. Помимо того факта, что, возможно, это то, что делает Шейна Шейном. — И ты решил, что у меня есть эта особенность? Какого хуя, Розанов? — Его руки сжимаются в кулаки. Судя по его виду, ему одновременно хочется расплакаться и врезать Илье. — Это… это у тебя хобби такое? Завтра переспишь с какой-нибудь девушкой и скажешь ей, что у нее биполярка? — Нет. Это будет стремно. — А в чем разница?! — выплевывает Шейн, и Илья хочет было рассмеяться, но вовремя останавливается. — В том, что мы практически с детства знакомы, — говорил Илья как можно более ровным тоном. — Я знаю тебя. — Ты, блядь, не мой психолог. — Так у тебя есть психолог? — Илья сам не знает, зачем он это спрашивает. Из любопытства? Ревности? А может, ему жить надоело? Шейн таращит глаза. — Боже, это… Бля, я поверить не могу. — Он качает головой, отворачивается и добавляет так тихо, что Илья еле может расслышать: — И ведь ты был… наверное, единственным… — Единственным?.. — Единственным, кто относился ко мне, блядь, как к нормальному! — Руки его трясутся, плечи сутулятся. Он сжимается в комок, становится меньше, меньше, меньше, и Илье ужасно хочется распрямить его обратно, конечность за конечностью. — Я и считаю тебя нормальным. — Это ложь. Илья считает, что норма — это оскорбительное определение для такого выдающегося человека, как Шейн Холландер. Но понимает, что ему не поможет, если он сейчас это озвучит. — Ты читаешь какие-то ебанные статьи, чтобы выяснить, какой у меня тип ненормальности. — Не ненормальности… — О господи. — Шейна начинает трясти. Илья хочет обнять его, но он читал, что людям с аутизмом в такой момент от этого может стать хуже. Ему приходится догадываться, потому что напрямую спросить он не может. Ему это не позволено. У их “ситуации” есть неписаные правила, и Илья уверен, что в них не входит уточнение у своего пассива, как регулировать его психическое состояние. Шейн практически не дышит. Илья пытается выкинуть из головы все, что прочитал, потому что, задолго до того как он ознакомился со всеми этими блядскими исследованиями, он научился читать самого Шейна. — Дыши, — говорит он. — Давай же, дыши, пожалуйста, Шейн. Шейн, все еще гипервентилируя, дергается от собственного имени. Илью это не останавливает. Он водит по спине Шейна медленными кругами, сильно надавливая ладонью. Проходит несколько минут. Единственные звуки в комнате — судорожное дыхание Шейна и увещевания Ильи дышать глубже. — Я не могу, — в конце концов говорит Шейн. — Не могу поверить тебе. — Я… я просто хотел… — Узнать тебя лучше. Обращаться с тобой лучше. Лю… Шейн встает. — Мне нужно идти. Мне нужно… — Холландер. Холландер. Шейн убегает в ночь. Илья остается сидеть неподвижно, молча уставившись на место, где только что был Шейн, освещенное приглушенным светом лампы.