Он выключает верхний свет

Шейн захлопывает за собой дверь гостиничного номера и тут же морщится. Блядь, какое же все громкое. Музыка в такси, скрип подошв его кроссовок, да даже собственное сердцебиение, блядь! Он съезжает по двери на ковер и утыкается лбом в колени. В детстве он часто так сидел, когда мир становился чрезмерным, а хоккея не хватало, чтобы забыться и отключиться. Может, ему казалось, что, если он не будет видеть ничего, кроме своего тела, все остальное за его пределами перестанет существовать. — Ой, — говорит Хейден. А, ну да. Хейден здесь. Боже, как Шейн сможет ему объяснить? Он… даже и себе-то объяснить ничего не может. Теплое освещение. Более тихий голос. Влажные салфетки. Соус для лосося. Откуда, блядь, он вообще взял этот соус? Протащил его контрабандой через границу? И как он о нем узнал? Как узнал обо всем? Эта тупая лампа оказалась такой приятной, и Шейна это бесит. Его бесит, что Розанов был прав. Он всегда так хорошо знал Шейна, так что, может быть… У Шейна вырывается сдавленное рыдание. Да, он плачет. Когда он начал плакать? — Дыши, — говорит Хейден откуда-то сбоку. — Дыши, дружище. Очень похоже на слова Ильи, но громче, грубее. Рука на спине Шейна прикасается слишком легко, от чего возникают мурашки. Шейну нужно, чтобы надавили сильнее, но он не знает, как попросить. С Розановым ему никогда не нужно просить. Не нужно было. Вряд ли они еще увидятся. Он совершенно не в себе, ну ясно же. Кто вообще так поступает? Кто, блин, читает какие-то исследования, чтобы поставить диагноз своему партнеру по сексу и объявить его… Блядь. — Блядь, — произносит Шейн вслух. — Шейн, — тихо говорит Хейден. — Хочешь поговорить об этом? Шейн смеется. Это происходит непроизвольно. Просто… Он представляет себе, как рассказывает Хейдену правду, и это ужасно смешно. Да, Илья Розанов поставил мне сегодня диагноз аутизм. Который он исцеляет силой приглушенного освещения. — Что случилось с Лили? — шепчет Хейден. — Вы что… расстались? Шейн качает головой, потому что расставание намекает на то, что до этого они были вместе. Что неправда. Они ведь просто трахаются. Почему Розанов покупает ему лимонный соус, если они просто трахаются? — Ладно. Хорошо, — говорит Хейден. — Хорошо? — выдавливает из себя Шейн. — Да, я так болею за ваш безумный союз! — говорит Хейден, и Шейн издает хриплый смешок. — Так что случилось? Поругались? Это все можно исправить, дружище. — Нет, мы… Она… — Местоимение оседает на язык пеплом. Господи, да почему его это вообще волнует? — Не могу. Все слишком… — Слишком?.. — Неловко. — О. О! — кивает Хейден. — Можешь больше ничего не говорить. Понял. Это случается с лучшими из нас. — …что? — Шейн не из тех, кто делает ставки, но прямо сейчас он готов поставить деньги на то, что его ситуация относится к разряду самых нестандартных в человеческой истории. — Ну, то есть со мной такого не было, но это ведь нормально. Ты не пробовал виагру? Ничего стыдного, если тебе нужна помощь с тем, чтобы вернуть все в норму. Шейн давится воздухом. — Нет… нет, не в этом дело. — Хотя, надо отдать должное Хейдену, это не такое уж нелепое предположение. С женщинами Шейну всегда было проблематично возбудиться. Но сегодня он кончил дважды. Блин, да когда он сидел на диване, он подумывал, не раскрутить ли Розанова на третий заход. Он и так уже нарушил их незыблемое правило и остался после секса. Может, даже переночевать с ним собирался. Блядь… — Блядь. — Ладно, но что тогда произошло? — Ты мне не поверишь. Это такая… — Шейн качает головой. — Такая ебанина. Хейден поднимает брови. — Ну, теперь ты просто обязан мне рассказать. И потому, что я хочу тебя поддержать, и потому еще, что я просто умираю от любопытства. Шейн смеется, ужасно неловко шмыгая при этом носом. Ладно, что ж. Может, если он проговорит все вслух, Хейден поймет, как это абсурдно, и ему это поможет пережить и двигаться дальше. Потому что он должен. После сегодняшнего вечера у него просто нет выбора. — Она… вела себя странно весь вечер. — В смысле странно? В сексе? У нее фут-фетиш? — Хейден ахает. — О нет, только не говори мне, что у нее фетиш на азиатов. Я c ней разберусь, если потребуется. — Прекрати строить догадки. Странно в смысле… — Он не хочет произносить это вслух. Не хочет признавать, что вздохнул свободнее, когда Розанов использовал салфетки. Что ему было приятнее мыться в душе, чем когда-либо раньше. Он проводит рукой по футболке, такой мягкой на его коже. Да, она все еще на нем надета. Хейден, похоже, не заметил. — В смысле? — переспрашивает Хейден. — Не знаю. В смысле освещение более приглушенное сделала. Приготовила мне лосось с моим любимым соусом и еще… Ну, в общем. Я спросил, почему, и она сказала… Она сказала, что читала статьи о том, что это может мне помочь с моим… — Он останавливается на секунду и делает вдох. — Помочь мне с моим аутизмом. — Он не изображает пальцами кавычки, но уверен, что их все равно можно распознать по его тону. Как ни странно, Хейден в ответ не разевает рот и не говорит: “Это самая стремная хуйня из всего, что я слышал в этой жизни”. Вместо этого он расплывается в улыбке. — Ты сказал ей, что аутист? Здорово! Значит, между вами все стало серьезнее? — Что? — Погоди, так почему ты психанул-то? — Хейден недоуменно морщит лоб. — Она плохо проявила поддержку? По-моему, все очень продуманно получилось! Все, я обратно записываюсь в команду Лили. Будем играть с тобой или без тебя. — Хейден, что? Я не аутист. — Шейн не понимает, почему он должен проговаривать очевидные вещи. — А? Как это не аутист? — Не аутист. — Ты… ой. — Он наконец-то, с большим опозданием, разевает рот. Что за хуйня такая этим вечером творится? — Я просто всегда думал, что ты знаешь, что Юна консультировалась со специалистами, но, наверное, это другое поколение и все такое… — Какого черта, о чем ты вообще? — Я не… — Хейден слегка смещается и меняет положение, усаживаясь напротив Шейна. — Просто мы с Джеки говорили об этом, когда проходили обследование с Джейд. Помнишь? — Не особо. — В итоге ей не поставили этот диагноз. По крайней мере, психолог так не считает, но я сейчас уже начинаю подумывать о том, что нам нужно еще одно мнение. У нее полноценные срывы раза три в неделю, а слышал ее рассуждения о фольклоре и феях? — Хейден качает головой. — Ну ладно, мы это не в негативном ключе, конечно же, обсуждали! Просто думали, что для детей здорово иметь перед глазами положительный пример человека с аутизмом. — Положительный… — Тебе разве не ставили диагноз? Готов поклясться, что ты мне говорил. Кто же тогда говорил?.. — Я… Я не… — Это просто смехотворно. Абсурдно. Он, блядь, лучший игрок НХЛ. Лучший игрок НХЛ не может быть аутистом. Лучший игрок НХЛ и геем не может быть, подсказывает ему тоненький внутренний голос, но он его игнорирует. — Я не аутист. — Уверен? — спрашивает Хейден. — Ты же… Ну, знаешь. — Что? Я — что? — Шейн ждет неизбежного: Сумасшедший. Ненормальный. С приветом. — Особенный, — говорит Хейден. — Не в плохом смысле! Просто, ну, помнишь, как в прошлом месяце мы заселялись в “Эмбасси Свитс” в Буффало, и ты пожаловался, что они поменяли лампочки с прошлого раза, когда мы там останавливались? — Они потрескивали, — бормочет Шейн. — Ага. А еще ты два раза складываешь одежду. Ты вытаскиваешь ее из чемодана уже сложенной, но зачем-то складываешь заново. И всегда вешаешь послеигровой костюм в одно и то же место в шкафу… — Это самое обычное спортивное суеверие, — возражает Шейн. — Да, конечно. Но ты… ешь одно и то же каждый день, и тебе не надоедает. Привычные действия для тебя типа священны. Помнишь, когда наш рейс в Джерси задержали, и у тебя была паническая атака из-за того, что мы не успеем на матч? — Это… — начинает было Шейн и останавливается. — Я спортсмен. Диета, сон, рутина — это часть моей работы. — А может, ты просто говоришь это себе, чтобы не думать о том, почему ты на самом деле так поступаешь. Шейн роняет голову обратно на колени. Он внезапно чувствует, что ужасно устал. Устал от того, что ему говорят, кто он, как думает. Устал от крошечного допущения, что это может быть правдой. Да нет, не может. Просто не может. — Ох, Шейн. — Хейден от души хлопает его по плечу, и Шейн невольно морщится. — Прости, прости. Слушай, неважно, есть у тебя аутизм или нет, но разве это не мило, что Лили так о тебе позаботилась? — Нет. Это стремно. Мы даже не в отношениях. — Почему? — Хейден вскидывает руки. — Вы встречаетесь уже несколько лет, она явно готова для тебя повесить солнце вверх тормашками и все такое прочее. — Мы не… Мы не можем. — А я думаю, что вы уже в это встряли. — Не можем! — более резко говорит Шейн. Именно это делает ситуацию настолько хуже. Мало того что Розанов считает, что Шейн ненормальный, что он продумал подробный план, как с ним взаимодействовать, от этого уже мороз по коже. Но он еще и переступил — нет, буквально перевалился через черту. Ту самую невидимую черту, которая их охраняла. Потому что стоит им признать, что они что-то друг для друга значат, если они начнут покупать друг другу блядские лампы и заказывать соусы, им придется вообще все прекратить. — Почему? — снова спрашивает Хейден. — Она что, замужем или типа того? — Блядь. Блядь, просто не можем. — Шейн рискует посмотреть на Хейдена, своего лучшего друга, который явно уже месяцы (годы?) думал, что у Шейна аутизм и не стал относиться к нему по-другому. Ни разу. Шейн выдыхает, снова отводит взгляд и говорит: — Он знает, что мы не можем. — О. О! — ахает Хейден. — Ну бля. Вот об этом я не догадывался.

***

Спустя два часа Шейн лежит на кровати, смирившись с тем, что заснуть так и не удастся, когда Хейден буквально подскакивает. — Бляха муха! — говорит он, включая свет. — Что такое? — То есть ты хочешь сказать, что это мужчина читал статьи о том, как тебя поддержать? — Да, Хейд, — отвечает Шейн, щурясь и раздумывая, не сбросить ли лампу на пол. — Мы же вроде это уже обсудили. Он пил имбирный эль, пока Хейден забрасывал его бесячими вопросами. Ты всегда знал? Ты собираешься делать когда-нибудь каминг-аут? Как думаешь, кто еще в лиге гей? А тебе не кажется, что от ДжейДжея исходят определенные вайбы? Или так говорить гомофобно? А ты сверху? А почему ты так смотришь, словно хочешь меня прикончить? — То есть это мужчина купил тебе особый лимонный соус. Не женщина. Ого, — говорит Хейден. — А что еще он сделал? — Ну, не знаю… — Шейн теребит краешек своей походной наволочки. Вообще-то он знает. Весь последний час он только об этом и думал. — Он поставил в ванную лампу. Чтобы свет был не такой яркий, когда я моюсь. — Шейн. Выходи за него. Шейн хохочет так сильно, что у него буквально начинает болеть живот.

***

После примерно четырех часов сна Шейн просыпается и обнаруживает в телефоне пять сообщений от Ильи. — Боже, — бормочет он, сонно уставившись на экран. — Доброе утро! — объявляет Хейден, гораздо бодрее, чем обычно в такое время дня. — Или можно сказать голубое утро? Можно ведь? Я это еще полчаса назад придумал. — О боже, — повторяет Шейн и делает фейспалм. Он-то надеялся, что прошлый вечер был бредовым сном. — Я чувствую себя так, словно у меня похмелье. Или я умер. Я умер? — Нет, но я тебя сейчас убью, если ты не ответишь на сообщения. Они приходили все утро. Мне кажется, Лили реально хочет помириться, чувак! — Ты их… — Шейн прижимает телефон к груди и думает, что Хейден запросто может броситься под машину, если узнает, что вчера предлагал Шейну выйти за Илью Розанова. — Расслабься, ничего я не читал. Просто предположил. И понадеялся. Ты ведь знаешь, я главный фанат шили. — Шили? — Шейн. Лили. — Он складывает ладони. — Шили. — Фу. Больше никогда так не говори. — Ну, ты мне отказываешься его настоящее имя сообщать! — дуется Хейден. Шейн, не обращая на него внимания, открывает сообщения. Холландер Вернись. Пожалуйста Поедим лосося Забудем обо всем, что произошло. Шейн сглатывает. Забыть он не сможет. Как можно забыть эту блядскую лампу — все лампы. Поначалу-то он не заметил, потому что как тут заметишь, когда перед тобой стоит обнаженный Илья Розанов. Но сейчас понимает. Вся квартира была темнее, освещенная более мягким светом — для него. Зачем ему было так поступать? Сколько статей он прочитал? Сколько времени на это потратил? Шейн закрывает лицо руками. Он не знает, что делать. Не знает, как продолжать убеждать себя, что это ничего не значит, после того как обнаружил лампу, аккуратно подключенную к розетке в ванной Иль… Розанова, подальше от источников воды, специально для него. — Все в порядке, — говорит Хейден. — Нет. Я не могу… — Шейн судорожно выдыхает. — Я и так уже японский хоккеист. Я не могу быть… аутистом. Я не могу быть… геем. Оба слова буквально разъедают язык, словно яд. Хейден встает со своей кровати и садится рядом. — Не думаю, что тут можно говорить о том, можешь ты быть или нет. Это все равно что для тебя проснуться однажды утром и решить перестать быть азиатом. — Это другое. Я могу… могу быть нормальным. Встречаться с женщинами. Могу… — Могу быть хорошим. Лучшим. Могу засунуть все, что чувствую, всю свою сущность в самую маленькую из возможных коробочек и убрать ее на полку, так высоко, что никогда не смогу дотянуться. — По крайней мере, до того момента, как уйду из хоккея… — Это так не работает. Ты ведь знаешь. Я знаю, что ты знаешь, — говорит Хейден. — Какой у тебя план? Отрицать правду, не признаваться даже самому себе еще сколько — десять, пятнадцать лет? Шейн открывает рот, но из него не вырывается ни звука. Вместо этого, уже второй раз за последние два дня, он начинает плакать.

***

Выплакав все слезы, он пишет ответ Илье. Он слишком устал, чтобы называть его в мыслях по фамилии. Мне нужно время, чтобы все обдумать. Ответ приходит тут же: Конечно, сколько угодно Шейн, не в состоянии удержаться, добавляет: Откуда ты взял мой лимонный соус? Заказал онлайн. Экспресс-доставкой. И тут же: Хочешь поделюсь? Можно было заказать только оптом. Теперь у меня двадцать бутылок. Чувствую себя владельцем сети Олив Гарден. И Шейн ничего не может поделать. Он улыбается.