Он выключает верхний свет

***

Шейн сидит на крыльце дома родителей, смотрит на заходящее солнце и пытается дышать нормально. Он вспоминает про ночь незадолго до драфта, когда он занимался примерно тем же самым. Тогда его буквально поглотила вина за то, что он первый (но совершенно точно не последний) раз дрочил на Илью. Он смотрел на точно такой же закат и пытался не думать об Илье. Он искренне думал, что у него получится. Что, если он разобьет Илью Розанова на фрагменты (кубики пресса, жесткая линия челюсти, виртуозное владение клюшкой и шайбой), ему не придется смотреть в лицо правде во всей ее полноте. Сейчас ему это кажется таким безумно наивным. — Ты в порядке? — спрашивает мама, поднимая взгляд от телефона. Она пишет черновик письма, что-то по его делам. Шейн в упор не может вспомнить, по каким именно. — Я… Ты когда-нибудь предполагала, что у меня может быть аутизм? — говорит он и тут же понимает, что буквально слово в слово повторяет за Ильей. — Аутизм? — Похоже, у нее шок. Шейн не смотрит на нее достаточно внимательно, чтобы в этом убедиться. Вместо этого он таращится на деревья, выстроившиеся в линию на горизонте. — Это ты откуда взял? Тебе кто-то что-то сказал? На льду? Он фыркает. Вот это было бы нестандартное оскорбление. Эй, Холландер, я слышал, у тебя проблемы с обработкой сенсорной информации, ну ты и отстой. — Нет. Нет. Просто… Хейден. Они проходили с Джейд обследования, и он подумал, что, возможно… есть определенные сходства. — Сходства, — медленно повторяет она. — Я никогда… Ну, то есть… Разве что однажды миссис Рой… — Миссис Рой? — Шейн приятно ее вспоминать, она была его учительницей в третьем классе. Дала ему книжку про хоккей и разрешала читать на переменках. — Да, она тебя учила во втором… нет, в третьем классе. У нее был сын с аутизмом, и она предположила, что, может, нам стоит пройти с тобой обследования. Он делает резкий вдох. Это как запнуться на льду. Как не понимать, что из тебя выбили весь воздух, пока не становится невозможно дышать. — И что, вы прошли? — спрашивает он, не понимая, на что при этом надеется. — Нет. Мы не хотели, чтобы тебе было еще сложнее. А ему было бы сложнее? Возможно. Но, возможно, и легче тоже? Сейчас уже не узнаешь. Он не может заново прожить свое детство. Лед под ногами, улыбку мамы сверху, слишком липкий имбирный эль, пролившийся на пальцы. Смех товарищей по команде — когда не было понятно до конца, они смеются с ним или над ним. Но может задаваться вопросами. Возможно, он всегда будет это делать. — А ты действительно думаешь, что у тебя может быть… — Она не договаривает слово. Шейн не уверен, может ли он ее за это осуждать. Он сам последнюю неделю не вылезает из поиска в интернете, но ему до сих пор сложно произнести этот термин вслух. — Не знаю, — честно говорит он. — А ты? — Мне это кажется… маловероятным. — Она протягивает руку и откидывает его волосы со лба, как делает всегда, когда он нервничает. — Ты такой талантливый. Иногда мне кажется, ты сам не осознаешь до конца, насколько ты исключительный, Шейн. Мы с папой так тобой гордимся. — Спасибо, — говорит он, потому что знает, что от него это ожидается, но от ее слов в ушах буквально раздается звон. Аутичный или талантливый. А разве не может быть и то, и другое? Раздвижная дверь открывается, и на пороге появляется папа. На нем любимая серая рубашка, которую он носит так давно, что она уже буквально распадается на лохмотья. — Закажем ужин в Джоуи, как обычно? Мама хмурится. — Разве ты не собирался сделать салат? — Собирался, но в магазине не было помидоров-черри. — Так взял бы другие. — Да, но, когда мы едим салат с руколой, я всегда кладу порезанные пополам черри. — Но это же не железное правило, — говорит мама. Папа не отвечает. — А у тебя другие ингредиенты есть? Можно обойтись без помидоров. Папа смотрит на нее непонимающе, словно она попросила его приготовить стейк из жевательной резинки. — Давай и правда закажем в Джоуи, — тихо предлагает Шейн, и папа с улыбкой поднимает большой палец. Шейн поворачивается к маме, которая снова недовольно смотрит на экран телефона. — Так насчет чего ты письмо-то пишешь? — спрашивает он, получая в ответ ожидаемый вздох. — Придумываю потенциальные ответы режиссеру съемки, которая была в понедельник. Он остался как-то не очень доволен, и теперь я жду, что или он затребует еще фотографий, или ему понадобится больше ретуши. Готовлю ответы на оба варианта. — То есть ты пишешь ответы на письмо, которое еще не получила? У тебя потом не будет времени, что ли? — Нет. — Она недоуменно морщит нос, словно его вопрос кажется ей бессмысленным. — Просто хочу, чтобы у меня были все варианты. Что бы он ни вбросил, я буду ко всему готова. — Понятно. Шейн достает телефон и гуглит: вероятность, что у аутичного ребенка аутизм есть у обоих родителей Он начинает думать, что процент окажется очень высоким.

***

В конце концов его убеждает множество мелочей. То, как он рассеянно жует ворот своих футболок и тесемки худи. Как выдерживает слишком громкие звуки, только когда у него есть возможность отвлечься на хоккей. Хоккей. То, как он морщится, когда читает меню в новых ресторанах. Как его раздражает неподходящая ткань на коже. Как он не может пить не тот сорт имбирного эля. Как сложно встречаться с кем-то взглядом. Опаздывать. Нарушать привычный порядок действий. Все по отдельности можно объяснить дисциплиной, суевериями, личными особенностями. Но когда смотришь на картину целиком, видишь, что за ней стоит. Теперь он просто не может не видеть. И не может не думать о том, что первым эту картину увидел Илья. — Как же это он заметил первым, до меня? — спрашивает Шейн, сидя в гостиной у Хейдена с бутылкой имбирного эля в руках. Конечно же, “Канада драй”. — Так же, как я, — говорит Хейден. — Он о тебе много думает. — Да? — приподнимает брови Шейн. — Ты думаешь обо мне в том же ключе, что он? — Вообще-то, предполагается, что аутисты не понимают шутки. Это пишут во всех статьях. — Наверное, там еще пишут, что мы и кубки Стэнли не выигрываем, — говорит Шейн, и его от этого “мы” даже не встряхивает и не пронзает насквозь. — Не уверен, что там что-то есть про кубки. Однако наверняка там говорится о том, что аутисты должны рассказывать своим друзьям, сверху они или снизу. Шейн бросается в него первой попавшейся детской игрушкой. Но слова Хейдена наводят его на размышления. Об их последнем разе с Ильей. Илья к тому времени уже знал. Знал, и все равно трахал Шейна так жестко, что тот два раза отключился. Все равно смотрел на Шейна как на объект желания. Нет, на объект полного поглощения. — Что мне делать? — спрашивает Шейн. — Я не знаю, как мне двигаться дальше… с ним. — Не знаю, может, просто позвонишь ему и спросишь? Поговорите как следует, и ты перестанешь чувствовать себя таким несчастным. — Мы с ним не созваниваемся. Хейден фыркает. — Нет, ну серьезно, что у вас за отношения такие? — Это не отношения. — Ну да, конечно. Просто годы ебли при приглушенном освещении на простынях из материалов, которые он подбирал специально для тебя. — Приглушенное освещение только в последний раз появилось, — пробормотал Шейн, хотя на самом деле это не совсем правда. Возможно, Илья более тщательно все продумал в последний раз, но… даже до того, как он узнал, в чем проблема, он всегда знал Шейна. — Боже, я, наверное, в него влюблен, — выпаливает он. — Наверное? Знаешь, вроде как есть мнение, что аутисты должны быть странными гениями, а не идиотами. Теперь я начинаю думать, что в статьях пишут глупости. Когда они в следующий раз играют в Монреале, Илья не думает, что увидится с Шейном. Он выводит телефон из самолетного режима, видит на экране имя Джейн и роняет телефон на колени. Тут же подбирает, читает, потом сразу перечитывает, не веря своим глазам. Заедешь, как приземлишься? — Боже, — говорит Марли, как всегда с любопытством читая через его плечо. — Она прямо вся в нетерпении, а? — Ее можно понять, не? — ухмыляется Илья, отчаянно при этом пытаясь запихнуть сердце обратно в грудную клетку. Он сразу из аэропорта берет такси и едет к Шейну. Тот открывает дверь с усталым видом. Такой красивый. Взъерошенный. Шейн. Желание поцеловать его буквально сбивает с ног. Вместо этого Илья нерешительно заходит внутрь. — Привет. — Привет. Можешь… — Шейн машет рукой на кроссовки Ильи, чтобы тот снял их. Он так делает всегда, словно тот не знает правила. Какое же облегчение, иметь возможность снова этим очароваться. Илья разувается и идет за Шейном в гостиную. Они садятся на диване. Илья все еще его не целует. Это самое сложное, что ему приходилось делать за долгое время. — Мне не нужно было это говорить, — выпаливает Илья. — Мы можем притвориться, что этого не было. Обещаю. — Не могу, — говорит Шейн, и Илья сжимает челюсти. Ну вот. Его пригласили, чтобы Холландер официально с ним порвал. А можно вообще порвать с кем-то, с кем никогда не был вместе? Если Илья никогда не мог назвать Холландера своим, даже про себя? — Ладно. — Просто… Я думаю, что, наверное, ты был прав. — Прав? — Илья думает, что ослышался. — Может, у меня… действительно аутизм, — говорит Шейн. — Выяснилось, что Хейден тоже так думал. Я… кстати, совершил перед ним каминг-аут. — Как аутист? — Как гей. Блядь. Что вообще произошло после того, как Шейн от него ушел? — И как все прошло? — Хорошо. Правда хорошо. — Шейн ненадолго умолкает, явно собираясь с силами, чтобы продолжить: — Он считает, что я для Лили из Бостона многое значу, судя по усилиям, вложенным в исследования. Илья пытается выдавить из себя ложь. У него не получается. — Ты это услышишь только один раз, — в конце концов говорит он. — Но Хейден Пайк прав. Он не успевает даже моргнуть, как Шейн уже оказывается на его коленях и яростно его целует. Илья обхватывает затылок Шейна и отчаянно старается не заплакать. Он думал, что у него этого больше никогда не будет, и теперь, когда Шейн его все-таки целует, Илья может себе признаться, что потерять это навсегда было бы все равно, что расстаться со своими легкими. — Только пожалуйста, — просит Шейн, обдавая щеки Ильи горячим дыханием, — не надо обращаться со мной осторожно. Не надо… — Холландер. Если ты думаешь, что из-за твоего аутизма я не вытрахаю из тебя сейчас все мозги, ты меня просто не знаешь. Шейн снова пытается наброситься на него с поцелуями, но Илья кладет руку ему на плечо, чтобы остановить, как бы больно это ни было. Шейн ноет: — Серьезно?! Ты только что сказал… Ухх, какой же он все-таки горячий, когда похоть топит в нем все попытки проявлять терпение. — Знаю, я просто хотел… Извиниться. Шейн поднимает брови. — В лесу что-то сдохло? — Да, — улыбается Илья. — Просто… может, я и был прав. Но и ты тоже. Я не твой психотерапевт.. У меня не было никаких прав озвучивать тебе твои диагнозы. — Не было. И ты был бы ужасным психотерапевтом. Прописывал бы от всех проблем свой член. Илья фыркает. Кажется, больше у него просто не получится притворяться. Он любит Шейна. Просто пиздец как любит. — Это хорошее лечение, — говорит он, опуская ладонь на задницу Шейна. — Я бы даже сказал, лучшее. Шейн стонет ему в рот: — Так ты трахнешь меня наконец? — Какой требовательный. И не очень-то вежливый. — Ну, ты… — Шейн ерзает на коленях у Ильи, и тот думает, что заслуживает медаль за то, что не издает стон. — Пожалуйста, Илья, трахни меня, а? Илья сглатывает. И принимается отчаянно целовать Шейна, чтобы не сказать что-нибудь глупое вроде: “Я так тебя люблю” и “Надеюсь, ты меня не бросишь”. С этого момента все просто. Горячо, влажно, тесно, идеально до последнего еле слышного всхлипа и соленого пота на коже. После секса Илья идет в ванную, чтобы принести оттуда влажную тряпочку, и видит там… лампу. Вернувшись, он вытирает Шейну живот, и спрашивает: — Ты купил себе лампу? — Хм-м? — переспрашивает расплывшийся в блаженстве, ослепительно красивый Шейн. — Ты поставил в ванную лампу? — А, ну да, — бормочет он. — Хорошая оказалась идея. Но я без провода купил. Более безопасный вариант. Илья склоняется, улыбается ему в губы. — Пойдем вместе душ примем? — предлагает он, одновременно с Шейном, который говорит: — Останься. Останься до завтра. Я тебе лосося приготовлю. Илья замирает. — С лимонным перечным соусом? — спрашивает он, уверенный, что, если промолчит, Шейн услышит, как колотится у него сердце. — Да, у меня есть бутылочка Клементс. Удивительно, что удалось ее достать. Я слышал, какой-то чудик из Бостона скупил весь склад. — Шейн смеется над собственной шуткой. — Так ты останешься? Навсегда, хочет сказать Илья. Но пока говорит просто: — Да.

***

Пайк поднимает эту тему только во время их второго двойного свидания. Шейн с Джеки ушли бог знает куда бог знает зачем. То ли смотреть на новый ковер в гостиной, то заниматься еще какой-то бессмыслицей в этом же духе. Хейден одаривает Илью подозрительным косым взглядом — это вообще его любимое занятие, помимо ужасной игры в хоккей и размножения. — Что? — резко спрашивает Илья. — Ты ведь знаешь, что я знаменитость, да? Если хочешь на меня таращиться, просто погугли меня потом. — Да я не… — вспыхивает Пайк. Шейн постоянно просит Илью прекратить подкалывать своего лучшего друга. И он обязательно прекратит, как только этот тупица перестанет добровольно подставляться. — Я просто… Это действительно был ты: столько всякой фигни делал, чтобы поддержать его? С его аутизмом? — Нет. Это был другой парень, с которым он годами трахался и который потом стал его бойфрендом. — Ну ладно тебе, блин. Не можешь хоть раз серьезно ответить? Илья закатывает глаза. — Ну что ты от меня хочешь? Естественно, это был я. — Но как ты понял? Что у него аутизм? Я вот не помню точно, как я сам понял. Все еще думаю, что он сам мне сказал, а потом забыл об этом. Боже, какой же он тупой. Видимо, он довесок от мироздания, который достался ему за идеальность Шейна. Вселенная — она всегда так поступает, все уравновешивает. Однако Илья все-таки задумывается над вопросом. Он, конечно, может ответить скучную правду. Как заметил пост, провалился в кроличью нору обсуждений, как его палец завис над гугл-поиском, который мог выдать ему дополнительную информацию про Шейна. Но издеваться над Пайком гораздо веселее. — Когда мы первый раз занялись сексом, он сложил одежду. Раньше у него никогда не было секса с мужчиной. Он был очень испуган. Возбужден, но испуган. И все равно аккуратно все сложил. Он ожидает, что Пайк отшатнется от упоминания о том, что они с Шейном занимались сексом, но, к его удивлению, тот принимается хохотать. — Боже, ну конечно. Типичный Шейн. — Да, — говорит Илья, улыбаясь своему бойфренду, который снова заходит в комнату, теребя на пальце новое кольцо-антистресс. — Шейн.