Во всем виноват Бруно Бергман

      Через пару дней пришло письмо от отца.       Государев советник, Иоганн Прескотт, всегда писал коротко и по существу, не размениваясь на сантименты — Харнес смял письмо слишком резко. Сосед по комнате покосился удивленно. — Все в порядке? — уточнил он.       Кловер Эшфорд всегда был внимателен к Харнесу. Возможно, даже более внимателен, чем тот заслуживал в такие моменты. — Просто отец спрашивает, не случилось ли чего то “особенного”, — тихо ответил Харнес. — В смысле, не болен ли я или что такого…       Скрывать от Кловера происходщее с Бруно было бы глупо. Он, конечно же, уже заметил, что Харнес не оставался в комнате благоверного уже несколько ночей к ряду.       Сосед только хмыкнул и подошел ближе. — Понимаю. Вам просто нужно отдохнуть друг от друга…       Он легко прижался грудью к его спине и положил подбородок на плечо.       Так свободно, словно не существовало на свете ни приличий, ни необходимости что-либо объяснять.       Харнес не отстранился. С некоторыми омегами это было проще, чем разговаривать. — Ты говоришь так, будто мы женаты лет двадцать. — Судя по вашим лицам последние дни — все тридцать.       Харнес всё-таки фыркнул, и Кловер довольно улыбнулся.       Кловер был из хорошей семьи. Не такой блестящей, как семьи Харнеса и Бруно. Но все же был довольно сведущ в том, как все работает в высших кругах.       Несколько секунд они сидели молча.       За окном медленно кружил первый снег. В комнате пахло чернилами, воском и немного сушёной лавандой — Кловер зачем-то постоянно раскладывал её между книгами. — Что именно написал отец? — спросил он наконец.       Харнес разжал смятое письмо. Перечитал строчку ещё раз, будто от этого она могла измениться. — Спрашивает, правда ли слухи о том, что я пропускаю совместные завтраки с Бергманом.       Кловер моргнул. Потом медленно повернул голову. — Но твой отец живёт в трёхстах милях отсюда! — В четырёхстах. — Это никак не улучшает ситуацию! Харнес устало потёр переносицу. — Иногда мне кажется, что у него осведомителей больше, чем у короля. — Иногда? — Хорошо. Всегда.       Кловер тихо рассмеялся, но Харнесу было не до смеха. Потому что за этой строчкой стоял вовсе не родительский интерес.       Отец не спрашивал, счастлив ли он.       Не спрашивал, как проходит учёба.       Не спрашивал, нравится ли ему будущая жизнь.       Он спрашивал, всё ли идёт по плану.       И это были разные вещи. Очень разные. — Он волнуется за тебя? — осторожно спросил Кловер.       Харнес посмотрел на письмо. Потом на собственные руки. — Думаю, по-своему да. — А ты? — Что я? — Ты волнуешься за себя?       Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Харнес даже не нашёлся с ответом.              Кловер был хорошим, честным омегой на год старше. Из тех людей, которым легко доверяют секреты и тяжело отказывают в просьбах. Его избранник выпустился из школы в прошлом году. Конечно же Эшфорд был не рад этому факту, но принял вынужденное одиночество с достоинством, и, кажется, даже отнесся к этому факту с благодушным спокойствием. На его ключице уже лежала метка, обещающая светлое будущее и счастливый брак.       Он часто получал письма.       Писал ответы.       Иногда улыбался, читая очередную страницу. Иногда грустил. Но никогда не выглядел человеком, которого разрывает пополам ожидание.       Харнес всегда думал, что именно так и должна выглядеть правильная любовь.       Спокойной.       Надёжной.       Уверенной.       Такой, рядом с которой можно строить будущее.       Именно такой была любовь Кловера. Именно такой должна была быть его собственная любовь к Бруно.       Тогда почему всё чаще хотелось поменяться с ним местами?       Эта мысль появилась внезапно — нелепая, почти неприличная. Потому что Харнес вовсе не завидовал Кловеру. Ему не нужна была чужая жизнь, не нужна была чужая метка, не нужен был даже тот альфа. Но отчего-то хотелось иметь такую же уверенность.       И такое же внутреннее спокойствие.       И ту самую убеждённость в том, что всё идёт правильно. — Ты опять смотришь на неё, — заметил Кловер. — На что? — На метку.       Харнес отвёл взгляд.       «Пойман слишком легко.» — Прости.       Кловер улыбнулся. — Сдашь финальную научную работу, выйдешь из школы, и у тебя тоже появится такая же, — пообещал он.       Харнес тоже улыбнулся, автоматически. Почти рефлекторно. Так улыбаются людям, которые желают тебе добра. — Надеюсь.       Кловер посмотрел на него внимательно. — Это прозвучало не очень убедительно. — А как должно было? — Не знаю. Например: «Да! я не могу дождаться!» — Тогда мне пришлось бы соврать.       Кловер моргнул.       Харнес тоже.       Оба замолчали.       Потому что эта фраза выскочила раньше, чем Харнес успел её остановить. Слишком честно и слишком неожиданно для них обоих. — Ты не хочешь замуж? — спросил Кловер осторожно.       Харнес нахмурился. — Хочу.       И почти сразу понял, что снова говорит неправду.       Не совсем неправду, — просто чужими словами.       Потому что хотел не замуж — хотел спокойствия; хотел свободы от ожиданий; хотел, чтобы кто-нибудь наконец сказал ему, что он может перестать стараться соответствовать.       Но для таких желаний в приличном обществе не существовало удобных формулировок.       Поэтому оставалось говорить «хочу замуж», ведь так было проще.       Кловер опустился на край соседней кровати. — Тогда что тебя пугает?       Харнес посмотрел на метку ещё раз.       Тонкий след на коже.       Обещание.       Доказательство.       Символ будущего.       Всем вокруг она казалась завершением истории.       Красивым финалом.       Счастливым.       А ему почему-то всё чаще виделась дверью, которая однажды закроется за спиной. Навсегда. — Не знаю, — ответил он тихо.       И на этот раз не солгал, потому что действительно не знал.       Кловер отпустил его и обошёл стол. Забрал смятое письмо из его рук. Разгладил. Пробежался глазами по нескольким строчкам. Потом фыркнул. — Меланхолия?! Что за чушь, ты не болен! — возмутился он.       Харнес невольно вздрогнул. — Тише. — Нет, не тише! — Кловер потряс письмом. — Что вообще за манера у старших приписывать меланхолию каждому омеге, который однажды заплакал?       Он выглядел искренне оскорблённым. Словно письмо пришло лично ему. — Ты устал. — Да. — У Бергмана была тяжелая гонка!       Харнес почувствовал, как краснеют уши. — Кловер... — Что “Кловер”? Я живу с тобой третий год. Думаешь, я не вижу, когда ты целую неделю ходишь как призрак?       Харнес вздохнул. С этим спорить было сложно. — И это собрание попечителей. — Угу. — И учёба. — Угу. — Потом...       Он замолчал. Потому что дальше начиналось то, для чего у него не было названия.       Кловер тоже заметил паузу, но на этот раз не стал её заполнять.       Только аккуратно сложил письмо обратно. — Послушай меня внимательно, Прескотт.       Это прозвучало неожиданно серьёзно. Настолько серьёзно, что Харнес поднял голову. — Если бы ты действительно заболел на голову, ты бы сейчас не переживал из-за того, что доставляешь кому-то неудобства.       Харнес моргнул. — Что? — То.       Кловер пожал плечами. — Самые несчастные люди из всех, кого я видел, обычно даже не замечают окружающих. Им тяжело просто существовать.       Он помолчал. — А ты сидишь здесь и переживаешь, не расстроил ли Бергмана своим плохим настроением!       Это было настолько метко, что Харнес отвёл взгляд.       Кловер победно ткнул в него пальцем. — Вот именно. — Не делай такое лицо. — Какое? — Как будто я только что поймал тебя на преступлении. — А разве нет?       Харнес не удержался и рассмеялся. Негромко, почти против воли: Было бы проще, если бы это и вправду была душевная болезнь. Она бы всё объяснила.       Объяснила бы усталость.       Слёзы.       Раздражение.       Странное нежелание видеть Бруно так часто, как прежде.       Отец немедленно отправил бы его лечиться на воды, и лекари прописали бы прогулки, ванны, успокаивающие настойки и бесконечные разговоры о балансе жизненных соков. Через несколько месяцев Харнес вернулся бы домой свежим и полным сил.       Готовым вступить в брак.       Готовым нарожать кучу красивых малышей.       Готовым стать тем человеком, которого от него все ждали.       Какая жалость, что дело было вовсе не в этом, потому что чем дальше, тем отчётливее становилось страшное подозрение:       с ним ничего не случилось.       Он не сломался.       Не заболел.       Не сошёл с ума.       Он просто начал замечать вещи, которые раньше предпочитал не замечать. И это было гораздо опаснее любой “меланхолии”. — О чём задумался? — спросил Кловер.       Харнес моргнул. — Ни о чём. — Врёшь. — Немного. — Уже лучше.       Кловер бросил письмо на стол. — Знаешь, что я думаю? — Это всегда опасное начало разговора… — Я думаю, тебе нужен выходной. — У меня нет выходных. — Тогда два. — Кловер. — Что? — Я выпускник. — И? — У меня работа по политической философии. — Угу. — Три доклада. — Замечательно. — Подготовка к экзаменам. — Прекрасно. — И отец… — Который прямо спрашивает в письме, отказываешь ли ты Бергману, потому что ты в тяже до брака, или просто поехал на голову, — резонно продекламировал Эшфорд.       К сожалению, Кловер был прав. Именно поэтому Харнес застонал ещё несчастнее.       Эшфорд победоносно помахал письмом. — А вот это моё любимое место.       Он снова прокашлялся. — «Уверен, что любые временные затруднения могут быть преодолены посредством благоразумия и надлежащего исполнения обязанностей».       Кловер посмотрел на него поверх листа. — Перевод нужен?       Перевод не был нужен.       Текст буквально кричал о том, что Харнес должен как можно скорее вернуться в комнату альфы и “загладить все недоразумения”.       Вести себя разумно.       Не создавать проблем.       Не портить то, что прекрасно работает.       Не путать собственные капризы с серьёзными причинами.       В конце концов, сколько омег на его месте мечтали бы оказаться рядом с Бруно Бергманом?       Красивым.       Обеспеченным.       Умным.       Преданным.       Готовым жениться.       Даже отец, который в принципе редко бывал доволен чем-либо, связанным с младшим сыном, одобрял этот выбор.       А значит, по мнению мира, Харнесу достался выигрышный билет. — Знаешь, что нам следует сделать? — улыбнулся старший и потянулся к платяному шкафу.       Харнес не ответил, лишь молча поймал летящий в него шерстяной плащ. — Пойдем в сад! — сообщил Кловер. — Подышим свежим воздухом, посплетничаем, и тебе станет легче. Вот увидишь!       Не все проблемы в мире альф можно было бы решить сплетнями. Но в мире омег — вполне. — На улице декабрь, — заметил Харнес. — Именно. — Там холодно. — Если ты не в ожидании, то ничего страшного. Это всего на часок. — Ты невозможен. — Зато я не “меланхолик”. — И снова ты за своё... — Потому что это возмутительно!       Эшфорд уже натягивал перчатки, с тем видом, с каким полководцы надевают доспехи перед решающим сражением.       Харнес обречённо поднялся с места. — Продолжай.       Кловер просиял. — Так вот. Если бы ты был альфой, тебя бы уже отправили напиваться бренди, стрелять по бутылкам и жаловаться друзьям на жизнь. — Какая варварская традиция. — Согласен. — А что же делать мне? — То же самое, только цивилизованно. — То есть? — Гулять по саду и обсуждать всех знакомых.       Через несколько минут они уже спускались по лестнице.              Сад института почти опустел к вечеру.       Снег лежал тонким слоем на дорожках, голые ветви яблонь чернели на фоне серого неба. Воздух оказался настолько холодным, что Харнес невольно вдохнул глубже. И впервые за несколько дней почувствовал, что голова стала немного яснее.       Кловер сразу это заметил. — А правда, что Руа нашел нового патрона? Не из школы.       Харнес был благодарен соседу по комнате за то, что он, как и обещал, стал говорить о других, а не о самом Харнесе. — Не знаю, — ответил он честно. — Конечно знаешь, — лениво отозвался Кловер. — Ты знаешь всё, что происходит в этом месте.       Харнес тихо выдохнул и пар его дыхания растворился в холодном воздухе. — Я слышал что-то подобное, да.       Кловер оживился. — И? — И я не считаю, что сорокалетний торговец пудрами это хорошая партия для семнадцатилетнего Андре, — мрачно ответил Харнес.       Кловер на секунду замер, а потом издал короткий, почти довольный смешок. — Это звучит подозрительно похоже на осуждение.       Харнес поправил перчатку, будто это могло вернуть разговор в более безопасную плоскость. — Я просто считаю, что Руа слишком хорош для этого.       Снег под ногами стал вдруг слишком громким.       Харнес отвёл взгляд. — Я имел в виду… у него есть способности, связи, будущее. Он может выбрать что-то более подходящее. — Что в этом дурного? — спокойно уточнил Кловер.       Ничего дурного или неприличного в связи юного Андре и взрослого альфы не было. В конце концов, Руа был бы обеспечен до конца дней, может, даже был бы в этом счастлив.       Но почему же было так обидно за друга?       Харнес замолчал на полуслове.       Будто мысль сама отказалась идти дальше.       Снег под ногами скрипнул глуше, чем раньше. Кловер не торопил, шёл рядом, чуть отстав на полшага, как будто давал словам догнать их владельца. — Ты не считаешь, что у омеги может быть что-то кроме всего этого? — почти прошептал Харнес.       Кловер медленно выдохнул в холодный воздух, и пар на секунду повис между ними, как пауза в слишком честном разговоре. — Андре может не хотеть вообще ничего, — предложил Кловер. — Но будет ли он счастлив выйти из школы в мир один, без надежного плеча, на которое можно опереться, и без перспектив?       Харнес резко выдохнул. Слишком резко для холодного воздуха. — Ты же сейчас не про Руа говоришь?       Эшфорд улыбнулся и потоптал снег сапогами. — А про кого ты хочешь, чтобы я говорил? Это можно отнести к любому из нас. Харнес не ответил.       Весь разговор разом потерял слова и всякий смысл, потому что да. То же самое можно было сказать и про самого Харнеса, и про Эшфорда, и даже про того новичка из библиотеки, ещё не знакомого со своей собственной натурой.              Найти подходящее плечо, держаться за него, выйти в светлое будущее безо всяких…             Перспектив.       Харнес медленно вдохнул холодный воздух, и вдруг понял, что ему нечего возразить.       Не потому что Кловер прав.       И не потому что он неправ.       А потому что сама логика мира действительно выглядела непробиваемой. И от этого становилось не легче. Но тише.       Снег под ногами снова начал скрипеть. — Знаешь, что самое странное? — нарушил тишину Кловер. — Что? — Мне кажется, что ты совсем не рад. У тебя свадьба не за горами. Диплом с блестящими оценками. Отец в парламенте. А ты думаешь о какой-то ерунде, как будто есть что-то важнее.       Харнес резко посмотрел на него, и тут же отвёл взгляд. Потому что это попало слишком точно.       Слишком внутрь.       Кловер продолжил идти, уже не оборачиваясь полностью: — Мне кажется, ты выглядишь сейчас как тот, кто готов все бросить ради чего-то непонятного. Даже не ради собственной “меланхолии”. — Нет у меня никакой “меланхолии”! — Харнес легонько толкнул его в плечо.       Эшфорд улыбнулся. — Если нет, то пойди и заделай с Бруно ребеночка прямо сейчас. Как раз успеешь дописать диплом, пока это не станет явным.       Харнес остановился так резко, что снег под ногами даже не успел скрипнуть — просто замолчал. — Ты сейчас намеренно груб! — Почему нет, Прескотт?       Он не ответил.       Потому что — нет. Именно сейчас, в эту самую минуту Харнес Прескотт понял для себя явней всего: он не хочет “ребеночка”.              Он вообще не хочет этого так, как это от него ожидают.       Ни до, ни по окончании школы. Ни после свадьбы даже.       И Бруно Бергман не был в этом виноват. И Кловер Эшфорд. И Андре Руа. И нелепое слово “меланхолия”. И диплом.       Это было не про них.       И не про обстоятельства.       Это было про него самого — и про то, что он слишком долго не задавал себе вопрос, который сейчас вдруг стал единственным честным. — Ты странный, — тихо произнёс Эшфорд.       …И Харнес снова не нашёл, что ответить. Потому что всё, что раньше казалось логикой, вдруг стало выглядеть как привычка. А всё, что казалось “необязательным”, — как единственное, что вообще имеет вес.       За ужином, как и полагается, он составил компанию Бергману в столовой.       Шум зала был привычным равномерным фоном из приборов, разговоров и чужих жизней, которые происходили без пауз и сомнений.       Бруно уже ждал. Как всегда — собранный, аккуратный, будто его присутствие здесь было не случайностью, а частью порядка вещей. — Ты опоздал, — заметил он спокойно. — Я был занят, — так же ответил Харнес, садясь напротив.       Бруно не уточнил. Это тоже было привычным: он редко давил там, где уже видел напряжение.       Они ели некоторое время молча. Не неловко — скорее выверенно, как люди, которые давно договорились о форме тишины.       Но сегодня Харнес чувствовал, что эта форма стала теснее. — Тебе уже лучше? — спросил Бруно наконец, не поднимая глаз от тарелки.       Харнес на секунду задержал вилку. — Я устал. — Ты часто это говоришь в последнее время.       Пауза.       Харнес поднял взгляд. — Ты написал моему отцу о “меланхолии”, — выдохнул он тоскливо.       Бруно медленно отложил приборы. — Да, — сказал он просто.       Одно слово.       Харнес моргнул. — Зачем?       Бруно посмотрел на него наконец полностью.       Долго.       Спокойно.       Слишком спокойно для того, что обычно называют оправданием. — Потому что ты перестал нормально спать, — ответил он. — Потому что ты стал уходить из разговоров. Потому что ты не говоришь, что с тобой происходит.       Харнес сжал пальцы на салфетке. — Это не повод писать моему отцу. — Для меня — повод.       Харнес чуть наклонился вперёд. — Ты решил, что со мной что-то не так? — Я решил, что твои гуморы перемешались не так как надо, — уверенно ответил альфа.       Харнес на секунду замер.       Потом медленно моргнул. — Мои… что?       Бруно спокойно взял стакан воды, как будто обсуждал что-то из учебника по анатомии. — Гуморы. Настроение. Телесные соки. Баланс. Как это сейчас называют лекари, — уточнил он ровно. — У тебя признаки смещения.       Харнес чуть наклонился вперёд. — И ты это написал моему отцу?!       Бруно посмотрел на него без тени раскаяния. — Я написал твоему отцу, потому что ты перестал быть стабильным.       Пауза.       И мягче, но не менее твёрдо: — А он отвечает за твою стабильность.              Конечно.       Это правильно.       Сейчас отец, или брат-альфа, через год — Бруно. Кто угодно, только не сам Харнес.       Харнес медленно откинулся на спинку стула. И на секунду ему показалось, что шум столовой стал слишком далёким, как будто его посадили за стекло. — Понятно, — сказал он тихо.       Но это не было согласием. И не было спором. Это было тем самым словом, которым заканчивают разговоры, в которых больше нет безопасных продолжений.       Бруно чуть нахмурился. — Ты недоволен.       Не вопрос — еще один факт.       Харнес усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Да.       Бергман кивнул и вернулся к еде.       На секунду всё снова стало почти нормальным: столовые приборы, ровный шум зала, чужие разговоры по краям реальности.       А потом он сказал, не поднимая глаз: — Пойдем ко мне после ужина. Я знаю, как снова сделать тебя довольным.       Потому что альфы всегда знают, как сделать омег “довольными”. Потому что Бруно знает, с какой стороны подойти. Не всегда деликатно. Не всегда через разговор.       Харнес медленно положил вилку. Не резко, но так, что это было заметно. — Бруно, — сказал он ровно.       Тот наконец поднял взгляд. — Не сегодня. — Именно сегодня, Харнес. Я соскучился и не вижу причин, чтобы не сделать это сегодня.       Тон у Бруно не повысился. Он даже не стал ближе. Но в этой простоте было что-то окончательное — как закрытая дверь, которую просто перестали обсуждать.       Харнес на секунду задержал дыхание.       Потом медленно выдохнул: — Как скажешь.       Может, это и вправду то, что ему нужно.       Не думать.       Не выбирать.       Не искать в каждом слове второе дно.       Просто позволить кому-то более уверенно стоящему рядом решить за него, где заканчивается сомнение.       Может, прямо сегодня под Бруно Харнес сможет забыть все те дрянные неправильные мысли и “меланхолию”.       На полчаса.       Или на час.       Или до самого утра...       И сначала действительно получилось. Даже слишком легко. Слишком гладко, как будто тело быстрее разума согласилось с тем, что это и есть единственный способ вернуть мир в прежние границы.       Харнес честно не думал ни о будущем, ни о перспективах, ни даже о том, как чудой стержень в его нутре порадует отца.       И это отсутствие мыслей сначала показалось облегчением.       Как тишина после слишком долгого шума.       Получилось — даже не на ночь, а на целую неделю.       Они расставались коротко, лишь на время уроков, и после снова сплетались вдвоем.       Потому что так было легче.       Так и должно было быть.       Потому что омеги созданы для альф, а не для мыслей.       Тот навязчивый звонкий голосок в голове Харнеса, говорящий о чем-то большем, не доступном омегам, затихал, когда прут Бергмана проникал в него.       Рядом с Бруно всё становилось проще: меньше вопросов, меньше разветвлений, меньше необходимости думать о том, что именно он чувствует и почему.       Только действие.       Только присутствие.       Только привычная уверенность чужой руки рядом, которая всегда знала, куда направить дальше.       И Харнес позволял этому длиться. И это выглядело как ответ. И это ощущалось как порядок. Потому что любое сомнение в такие моменты казалось чем-то лишним — почти неприличным на фоне того, насколько всё остальное было определённым.       И если где-то глубже оставалось что-то недосказанное, оно просто откладывалось.       На потом.       Как и всегда.