Во всем виноват Бруно Бергман

      В пятницу Бруно благосклонно разрешил Харнесу посетить собрание книжного кружка, — и не мудрено, ведь омега намеренно прожужжал ему все уши о том, как его закадычный друг Левескье дочитал очередную романтическую новеллу о запретной любви.       В библиотеке Харнес нашел себе место в широком кресле рядом с омегой-первокурсником Милландом. Не от того, что все остальные кресла и скамьи были заняты. Просто ради свежести: от других компаньонов пахло тяжело, по-альфьи. Руа, кажется, провел весь день в компании своих фанатов, Левескье тоже явно репетировал рассказ о новелле с кем-то до библиотеки. Пришел также и Кловер, но с ним было опасно сидеть рядом, после того разговора в саду.       А новичок по имени Игнаци пах безопасно. Почти ничем. Невинной юностью, не испорченной похотливым касанием. Разве что совсем тонко источал аромат приближающейся первой хоти.              Когда Левескье закончил свой рассказ на весьма позитивной ноте — принц и его рыцарь возлегли под луной, после чего принц понес и родил очаровательного наследника престола, — Матиас многозначительно закрыл книгу перед собой и обвел всех присутствующих пытливым взглядом. — Ах, как это красиво… — восхищался Кловер, мечтательно подперев лицо ладонями. — Вот еще! — спорил в своей привычной манере Андре.       Андре обязательно поспорил бы, даже если бы был полностью согласен с утверждением компаньона, потому что такова была его природа. Или, может быть, он просто уставал соглашаться и кокетливо кивать своим привычным собеседникам. — Принц сделал это не из любви, а лишь потому, что тот альфа был хоть немного сносным! — ворчал Андре.       Матиас и Кловер смеялись и пытались переубедить младшего, настаивая на том, что это была важная и чувственная сцена, и именно так все должно происходить между альфой и омегой. Ночью, под луной, по зову плоти.       Они спорили, но Харнес лишь устало прижимался к юному Милланду, возложив голову на его плечо. Иногда они оба посмеивались над аргументами спорящих сторон. — И как по-вашему стоило бы закончить эту историю?! — упрямо вопрошал Матиас.       Харнес на секунду задумался. Хоть он и слушал вполуха, концовка новеллы действительно задела в нём что-то — не мысль, не идею, а скорее странное ощущение неправильной завершённости. — Может… — неуверенно прозвучало над ухом Харнеса, — принцу стоило бы сделать что-то для самого себя, а не то, что читатель от него ожидал с самого начала? — Что значит “для себя”? — любопытно подался вперед Кловер.       Андре не дал новичку потеряться в собственных аргументах и уверенно ответил вместо него: — А то и значит! Он же принц, и сам может решить, с кем ему быть!       Милланд кивнул чуть увереннее. — Принц мог бы не выбирать вообще… Он мог сам занять престол и проводить свои ночи, как ему заблагорассудится.       От собственных слов юный омега стыдливо спрятал лицо.       Харнес усмехнулся.       «Проводить свои ночи, как заблагорассудится» — какая грязная мысль. Невозможная, в реальном мире, но от этого не менее желанная.       Он слегка наклонил голову, всё ещё опираясь на плечо Игнаци. И вдруг понял, что слушает уже не спор, но то, как легко здесь, в библиотеке, звучат слова, которые в других местах произносили бы шёпотом или не произносили вовсе. — Забавно, — тихо сказал он.       Кловер тут же повернулся к нему. — Что именно?       Харнес на секунду задержал взгляд где-то между страницами закрытой книги и лицами друзей. — То, что “для себя” всегда звучит как что-то незаконное, — ответил он спокойно.       И в этот момент спор за столом на секунду сбился, как будто потерял прежнюю уверенность в том, что вообще можно считать правильным финалом истории. — Потому что мы никогда не делаем ничего для себя! — возмущался Андре, — вот бы хоть разок сделать что-то просто так…       Все замолчали. Задумались. Даже младший, Игнаци, судорожно схватил ртом воздух от такой возмутительной мысли, озвученной Руа. — Решено! — неожиданно оживился Матиас, слишком быстро возвращая привычный тон. — К следующему собранию каждый из присутствующих напишет историю омеги, который делает что-то ради собственного удовольствия!       Кловер прикрыл смущенную улыбку ладонью, а Андре хихикнул и отвёл взгляд, будто уже видел, как будет нарушать како-нибудь правило с особым удовольствием.       И только Игнаци тихо пробормотал, не поднимая головы: — Так ведь нельзя… это же…       Он запнулся.       Слово застряло где-то на границе воспитания и любопытства.       Руа, как всегда, не оставил ему шанса спрятаться в недосказанности: — Порнография.       Произнёс он спокойно.       Без тени стыда.       Как факт, который просто существует в языке, независимо от того, удобно ли его произносить, и в этой прямоте было что-то почти освобождающее — настолько, что даже спор снова начал дышать иначе, чем раньше. — И вы все правда… напишете? — неуверенно спросил Игнаци. — Не просто напишем, но и зачитаем вслух! — подтвердил довольный своей идеей Левескье. — И не только мы, ты тоже, дорогуша!       Игнаци поймал ртом воздух и покраснел еще гуще. — Но я же не… никогда не делал этого! — Вообще-то, Мати, он прав. Ты буквально предлагаешь написать о том как «кто-то трогает другого ради удовольствия». — Не обязательно трогать другого! — с достоинством ответил Матиас. — Я говорил “по собственному желанию”, это другое. — Это звучит еще хуже, — заметил Эшфорд.       И они опять посмеялись. — Не могу дождаться, когда услышу историю новичка, — улыбнулся Харнес и снова уложил голову на плечо младшего.       Тот осторожно кивнул, но румянец на щеках не потускнел. — Я не знаю, получится ли у меня… — Тебе не обязательно писать о том, чего не знаешь, — подбодрил его Харнес. — Не обязательно о хоти или пенетрации.       Почему-то Игнаци вздрогнул крупно от этих простых слов. — Как грязно сказано, Харнес! Будто ты допускаешь, что есть что-то другое!       Все трое, сидящие напротив, пытливо уставились на Харнеса, потом на сжавшегося от стыда младшего омегу. — Ты сказал, что еще не было, да? — уточнил Руа, потянувшись чуть вперед к Игнаци. — Прескотт, дорогуша, как считаешь, сколько ему осталось?       Харнес потянул воздух рядом с шеей новичка.       Пахло легко, но уже не так, как пахнут дети. Не сладко и не пряно, но будто уже вот-вот и того накроет тем, после чего каждый омега вынужден сделать первый в своей жизни выбор. — Не больше недели, — прошептал Харнес и приложил ладонь к лицу младшего.       Его кожа была теплой, не жаркой еще, но сама просила о касании. Первый признак. — В нем уже греется, — сообщил Харнес, и это было услышано и принято другими, но было по-настоящему адресовано лишь одному — Игнаци. — Я, наверное, просто простудился… В комнате было холодно… — попытался оправдаться он.       Все старшие посмотрели на первокурсника сочувственно. Они знали, что Харнес не ошибается в таких вопросах. — Страшно? — спросил он мягко.       Конечно же тому было страшно. Любому было бы на его месте.       Не найдя места рукам, Харнес положил ладонь поверх пальцев Игнаци. Он не мог его утешить, пообещать, что все пройдет легко и после этого все будет как раньше. Потому что может и не будет. — Я не хочу, чтобы это происходило… — пробормотал он и не забрал руку. — Знаю, милый, — ответил Харнес и пригладил его ладонь большим пальцем. — Все страшно в первый раз… — добавил Андре без прежней остроты. — Никто из нас не хотел всего этого. Ни хоти, ни страха. Ни постоянного ожидания что вот-вот случится непоправимое.       Матиас криво улыбнулся, но не со зла или раздражения. — Мне было пятнадцать, когда все началось, — вспомнил он. — Тогда я был уверен, что лекари ошиблись и у меня еще есть время. — И? — с надеждой спросил Игнаци. — И через четыре дня я понял, что времени нет, — скривился Левескье.       Кловер рядом с ним горько усмехнулся и приложил руку к его локтю.       Харнес доверительно поправил волосы на висках новичка и продолжил: — Все и вправду изменится. Но не так сильно, как ты себе представляешь, — пообещал он тихо. — После всего ты снова проснешься тем же человеком, что и сейчас. — Будешь так же ненавидеть латынь, — подтвердил Руа. — И так же краснеть каждые пять минут, — улыбнулся Матиас, отодвинув собственные воспоминания.       Слабый смех прокатился по читальному залу.       Харнес тяжело вздохнул, собирая слова в самую правильную и нужную сейчас мысль. — Самое главное, если собираешься провести это время один — убедись, что дал это понять остальным. Отдай ключ от комнаты твоей соседке, избегай людных мест, но и пустых тоже, так даже хуже. — Или просто найди того, кто будет не прочь провести тебя через это, — добавил Руа. — Но в таком случае могут возникнуть последствия.       Все знали о “последствиях” слишком хорошо, чтобы озвучить их вслух.       Харнес наклонился к самому уху новичка и прошептал так тихо, как только можно. Ведь никогда нельзя быть уверенным, что именно этим вечером они одни в библиотеке — сюда все еще мог зайти кто-нибудь из альф и нечаянно услышать подробности их интимной беседы. — Если до этого все же дойдет и ты решишь провести это время с альфой, убедись, что в твое лоно не попадет его семя. Игнаци, это очень важно.       Игнаци вспыхнул слишком сразу — как сухая бумага от одной искры. И тут же побледнел, будто организм не успел выбрать, какой реакции следовать. — Я… — выдавил он.       Но не закончил.       Потому что в таких разговорах почти никто не умеет заканчивать предложения правильно с первого раза.       Трое на противоположном конце стола посмотрели на них понимающе, потому что и так знали, что мог сказать Харнес.       Руа лениво потянулся и закинул ноги на подлокотник кресла, покачивая ими так, будто весь разговор был чем-то вроде приятного фонового шума. Потом сказал: — Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я был уверен, что моя жизнь на этом закончится.       Игнаци поднял голову. — Правда? — Конечно! Я был очень драматичным! — Не слушай его, он и сейчас драматичный, — улыбнулся Харнес.       Кловер тихо фыркнул, но Руа не обиделся. Он вообще редко обижался на то, как его воспринимают — скорее использовал это как часть собственного образа, будто заранее договорился с миром о роли, которую будет играть, и теперь просто следовал сценарию с удобством.       “Легкодушный, ветреный омега” — или то, что от этого ожидали.       Харнес поймал себя на том, что завидует не словам и не жестам, а именно этому — почти безболезненному умению оставаться внутри правил и одновременно не принадлежать им до конца.       Руа выглядел так, будто система вокруг него не давила, а просто обтекала.       Будто он всегда знал, где граница — и никогда не пытался её расширить.       Игнаци тихо выдохнул, всё ещё немного потерянный, но уже менее застывший.       А Харнес чуть отвёл взгляд. Потому что мысль, которая пришла следом, была неудобной: он сам давно перестал понимать, где заканчивается соблюдение правил и начинается жизнь внутри них.       Харнес покинул собрание за час до объявления отбоя. Потому что обещал Бергману не задерживаться. И потому, что идея написания коротенького сатирического рассказа про омегу, который делает что захочет, вопреки наставлениям и правилам, зацепилась в голове острее необходимого.       Не как мысль — скорее как заноза.       Он уходил от библиотечного крыла медленно, не ускоряясь ни на шаг, хотя внутри было это странное ощущение незавершённости — как будто разговор в читальном зале не закончился, а просто остался висеть где-то между страницами книг и чужими голосами.       “Для себя”.       Эта формулировка возвращалась снова и снова, слишком настойчиво для шутки.       Слишком живо для теории.       Харнес поправил манжету. Проверил, ровно ли застёгнут ворот. И только потом понял, что делает это автоматически — так, будто возвращает себе форму, которая немного сместилась за вечер.       В коридоре было пусто. И это пустое пространство почему-то не успокаивало, а наоборот усиливало мысли.       Он ускорил шаг почти незаметно. Как человек, который ещё не решил, куда именно он идёт — но уже точно не хочет оставаться там, где только что был.       Он встретил Бруно у входа в северное крыло.       Тот стоял чуть в стороне от коридора, уверенно занимая пространство так, как это умел делать только он — без усилия, но так, что остальные сами подстраивались под его присутствие.       Рядом были двое бет. Они слушали внимательно, иногда кивали, иногда вставляли короткие реплики, больше из вежливости, чем из необходимости.       Бруно держал трубку между пальцами и говорил с той лёгкой, уверенной насмешливостью, которая появлялась у него в разговоре с людьми ниже его по статусу — не унизительной, а просто естественной, как распределение ролей в привычном мире.       Он смеялся.       Раскатисто.       Слишком свободно для того, кто недавно закрывал за собой окно и ставил точку в разговоре одним словом.       Харнеса он заметил почти сразу, даже не оборачиваясь полностью — просто чуть сместил взгляд в сторону коридора. — А вот и он, — сказал Бруно, не прерывая беседы с бетами.       И улыбнулся.       Просто.       Как будто ничего не менялось между ними ни вчера, ни час назад, ни в тех моментах, где слова становились слишком точными.       Беты переглянулись, поняв сигнал, и начали постепенно отходить, оставляя пространство.       Бруно сделал ещё одну затяжку. — Ты вовремя, — произнёс он спокойно.       Пауза. — Я думал, задержишься.       Харнес покачал головой и улыбнулся. Он шагнул ближе и Бруно сразу же подхватил его — без лишних слов, уверенно, как будто это движение было таким же естественным, как дыхание.       Рука легла на талию, притягивая к себе чуть крепче, чем нужно для просто приветствия. Чуть слишком уверенно для “встретились у входа”. Харнес не отстранился.       «Опять хвастается перед бетами», — понял он. И почти сразу отметил, что это даже не скрывается.       Бруно не играл в скромность. Он просто занимал своё.       Беты, отходя, действительно смотрели. Не скрывая интереса — завистливого, оценивающего, почти практического. Как на вещь, которую хотелось бы иметь, но не всегда понятно, как к ней вообще получить доступ. Никто из них не отказался бы заиметь собственного омегу, если бы это хоть немного вписывалось в их желания и допустимые рамки.       Харнес почувствовал это внимание краем сознания.       Как шум.       Неопасный, но липкий.       Бруно тем временем чуть наклонился ближе, не выпуская его из руки. — Как прошло собрание? — спросил он спокойно. — Замечательно, дорогой, — ответил он мягко, позволяя руке альфы коротко скользнуть в боковом разрезе туники. — Мы обсудили прекрасную историю любви и договорились написать нечто… подобное.       Бруно только мугыкнул, затянувшись дымом снова и не уточняя, что за история это была и что по этому поводу собирается написать Харнес. Его пальцы на талии омеги слегка сдвинулись, почти незаметно корректируя хват, как будто проверяя, на месте ли всё, что должно быть на месте. — Хорошо, — сказал он наконец.       И повёл его дальше по коридору так естественно, будто никакой альтернативы у этого движения никогда и не существовало. Коридор сужался к лестнице, свет становился холоднее, а голоса бет за спиной растворялись, как незначительный фон.       И всё даже выглядело правильно.       Харнес поймал себя на том, что смотрит не вперёд, а чуть в сторону — туда, где рука Бруно всё ещё лежала на его талии, так же упрямо, как та самая пагубная привычка, которая уже давно перестала задавать вопросы.       Подходя к двери спальни, Бруно посмотрел на Харнеса снова. — Как твое бедро? Уже зажило? — поинтересовался он, услужливо пропуская омегу вперед. — Все в порядке, спасибо, — вежливо и без подробностей ответил Харнес. — Отлично, — улыбнулся альфа.       Может, он и вправду беспокоится о том, чтобы Харнес чувствовал себя хорошо? — …Потому что я собираюсь оставить еще пару-тройку свежих укусов, — добавил Бруно уже тише, почти в ухо.       И в тот же момент развернул его.       Не резко — уверенно. Как всегда.       Спина Харнеса прижалась к его груди, и пространство вокруг будто сузилось до одного шага ширины.       Харнес замер. Пальцы на секунду напряглись — не в попытке вырваться, а в попытке понять, где именно в этом предложении была шутка, а где — нет.       Бруно же только чуть наклонился ближе, будто уточняя что-то само собой разумеющееся. — Ты же не против, — произнёс он спокойно.       Харнес не ответил сразу. На секунду в голове всплыло совсем другое — библиотека, спор, смех, голос Игнаци, неловкая смелость слов про “для себя”, и тот самый рассказ, который он так и не начал.       Про омегу, который делает что хочет.       Про выбор.       Про то, что существует вне чужих ожиданий.       Он почти физически почувствовал, как эта мысль пытается удержаться.       И как быстро соскальзывает обратно вниз — туда, где уже есть знакомые руки, знакомый голос и знакомая форма “правильного”.       Он хотел бы сесть.       Закрыть дверь.       Взять бумагу.       И написать что-то резкое, странное, свободное — даже если бы получилось плохо.       Но тело не предложило этого выхода. Тело уже сделало выбор раньше: спина оставалась прижатой к груди Бруно. Руки не поднялись. Шаг назад не возник.       Только дыхание стало чуть тише — как у человека, который принял, что сейчас у него нет пространства для другого решения. — Харнес, — мягко напомнил Бруно, не усиливая давление, но и не убирая его.       И в этом было самое опасное: отсутствие необходимости спорить.       Харнес медленно выдохнул.       И покачал головой — едва заметно, больше для себя, чем для него.       Не “нет”.       И не “да”.       Скорее пауза, которая ничего не меняет. — Я… — начал он.       И остановился. Слова не сложились в форму, которая могла бы что-то изменить.       Бруно не стал ждать продолжения.       Его рука чуть сдвинулась ниже, фиксируя положение так, как будто всё уже было решено заранее. — Хорошо, — сказал он тихо.       Он наклонился и коснулся его лица.       Харнес почувствовал тепло ладони. Отстранённо отметил это. Он смотрел чуть мимо Бруно — не специально, а потому что взгляд не успевал закрепиться ни за одной точкой.             Мысли снова ушли назад.       В библиотеку.       В кресло.       В голос Игнаци и щебет других омег.       Бруно сел рядом и кровать слегка прогнулась.       Ближе.       Плечо к плечу.       Пальцы скользнули по его руке — уверенно, без пауз, как продолжение уже принятого решения.       Харнес не отстранился. Тело осталось здесь. Это было проще всего — не вступать в спор; не менять положение; не возвращать себе дистанцию, которую уже никто не требовал объяснять.       Бруно придвинул его ближе — так, что Харнес оказался вынужден чуть наклониться, подчиняясь траектории движения. И в этот момент внутри него возник странный разрыв: тело делало всё правильно, но мысли продолжали жить отдельно.       Там, где омега из рассказа мог бы просто уйти.       И написать.       И выбрать.       И не объяснять. Но сам Харнес вместо этого оказался вжат лицом в постель, а с его бедер уже соскальзывали зимние чулки и форменные брюки.       Он не запротестовал, только вздохнул судорожно и сцепил пальцы на расшитом покрывале.       Узор золотой нити внезапно стал интереснее, собственного тела. Интереснее жаркого дыхания у бедер. Интереснее поцелуев на грани укусов. Интереснее чужих рук, сминающих ягодицы.       Внимание привлекла маленькая птичка, то ли малиновка, то ли вовсе безымянная, вышитая на покрывале чьей-то рукой.       Пальцы сцепились на вышивке покрывала слишком крепко — так крепко, что стало больно. И именно это почему-то помогло удержаться в реальности.       Золотая нить узора вдруг оказалась единственным устойчивым предметом в поле зрения.       Он тонко вскрикнул, когда это было уместно и ему ответил довольный альфий грудной рокот.       После очередного хищного укуса, когда по внутренней части бедра потекло горячее, таз Харнеса оказался резко приподнят с постели. Колени уперлись в матрас и бедра были разведены чуть в стороны.       Лицо прижалось плотнее к постели.       Птичка на покрывале оказалась смята в пальцах. — О, Харнес, Боже… — выдохнул Бруно, проникая наполовину.       Харнес только замычал и спрятал лицо. Вдох вышел коротким, сбитым.       И всё остальное постепенно теряло форму.       Комната.       Кровать.       Тело.       Оставались только отдельные детали, как будто мир рассыпался на фрагменты, и каждый жил сам по себе.       Птица на вышивке.       Золотая нить.       Складка ткани.       Тишина между вдохами. С третьего или пятого толчка плоть Бруно погрузилась до конца. Харнес сжал пальцы сильнее. Рот больше не спрашивал разрешения у головы на стон, просто издавал их один за другим.       Бруно, удовлетворенный реакцией, задвигался навылет, затем — резче, делая голос Харнеса совсем сломанным и высоким.       И вдруг Харнес понял, что больше не думает о библиотеке.       О кресле.       О голосах, спорящих о “для себя”.       О рассказе, который так и не будет написан сегодня. Всё это исчезло, как будто кто-то выключил внутренний шум и оставил только одно — желание, чтобы это состояние закончилось быстрее.       Он намеренно сжимает нутро, напрягая все известные мышцы сзади, чтобы привести Бруно к финалу раньше. Нарочно стонет громче и менее скромно, чем обычно нужно.       И в этом нет ни победы, ни удовольствия.       Только холодное, отчётливое понимание: это участие — тоже форма выбора, пусть и искажённая, пусть и минимальная.       Где-то на границе сознания мелькнула мысль о том, как странно устроено “для себя”.       Потому что иногда “для себя” выглядит именно так.       Не как живая безымянная птица на ветке за окном, а та, вышитая на покрывале, чтобы на него просто было чуточку интересней смотреть.       В какой-то момент руки Бруно сжались на его талии и надавили вниз, проминая Харнеса до самой кровати. — В… вытащи… — выдохнул он с усилием, которое больше напоминало не просьбу, а попытку вернуть себе хотя бы одну степень контроля.       Нельзя.       Нельзя чтобы в него попала хотя бы капля семени.       Нельзя, чтобы был узел.       Нельзя, чтобы подозрения отца о возможной беременности превратились в правду.       Бруно не ответил сразу, его молчание стало слишком тяжёлым.       Харнесу пришлось удержаться за простыни, за кованное изголовье, за что угодно, что оставалось неизменным. — Не надо, Бруно, не сейчас… — заговорил он яснее, он даже поднял для этого лицо с кровати, и даже бросил постанывать призывно и охоче.       Но ясность продержалась лишь секунду, ровно до той поры, пока прут Бруно не прошел головкой по чему-то очень чувствительному и глубоко заряженному внутри.       Харнес попытался вдохнуть снова, но горло заклинило.       На очередном толчке сзади хлюпнуло мокрым и снова потекло густо по бедру.       И у Харнеса внутри всё резко оборвалось.       Холод. Мгновенный, чистый. Не эмоция — реакция.       «Это оно?» — Бруно… — выдохнул он уже тише, и на этот раз голос не держал прежней формы.       «Сок или семя?»       Еще секунда. Еще толчок. Глубокий и неумолимо вжимающий тело омеги в ткани. — Харнес!       Альфа излился обильно на его чресла и межбедерье.       Тяжело дыша привалился рядом, утягивая Харнеса в объятия. — О, мой Харнес… — он целовал его мокрое лицо.       Он потянул его к себе, как будто возвращал его в привычное положение мира. — Тише… — сказал он низко, уже почти привычно мягко.       Харнес не сразу понял, что перестал задерживать дыхание.       Тело медленно отпускало напряжение, но сознание не поспевало за этим.       Оно застряло на предыдущем мгновении. На том самом рубеже, где мысль о последствиях была ещё вопросом. И вдруг стала неактуальной.       Бруно ещё долго не отпускал его. Не потому что боялся, что Харнес уйдёт. И не потому что хотел чего-то ещё. Просто держал рядом, как держат что-то ценное, когда наконец получили возможность перестать куда-то спешить.       Харнес лежал молча, уткнувшись лбом ему в плечо.       Усталость медленно растекалась по телу.       Тяжёлая.       Тёплая.       Почти бездумная.       Бруно провёл рукой по его волосам. Потом ещё раз. И ещё, будто не мог остановиться. — Хороший мой, — тихо произнёс он.       Харнес прикрыл глаза. Бруно всегда становился таким после. Мягче. Тише. Словно вся его требовательность и уверенность были лишь внешней оболочкой для этого странного, почти щенячьего обожания. — Посмотри на меня.       Харнес нехотя поднял взгляд. И тут же получил поцелуй в лоб. Потом в висок. Потом в тонкое веко. — Вот так.       Ещё один поцелуй. — Мой Харнес.       Бруно улыбнулся. Не широко. Почти смущённо. Но именно эта улыбка появлялась у него редко и только наедине. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый.       Харнес тихо фыркнул. — Представляю. Ты говоришь мне это каждый день. — Потому что ты у меня самый красивый.       Бруно снова притянул его ближе. Настолько близко, что между ними почти не осталось воздуха.       Харнес устало прикрыл глаза.       В такие моменты Бруно всегда становился удивительно простым.       Не старостой.       Не будущим политиком.       Не человеком, который привык принимать решения за двоих — просто влюблённым юношей. — Ты смеёшься, — заметил Бруно. — Потому что ты говоришь глупости... — или потому, что не смейся он сейчас, то позорно расплакался бы, как годится тому, кого едва не осеменили.       Бруно покачал головой и провёл пальцем по его щеке. Очень осторожно. Будто Харнес был чем-то хрупким, а не тем, что способно вынести давление рук крепкого двадцатилетнего альфы. — Ты действительно самый красивый. — В институте есть еще пара десятков омег. Ни за что не поверю. — Замолчи.       Бруно рассмеялся и поцеловал его в кончик носа.       Харнес всё-таки улыбнулся. Совсем немного. И Бруно тут же просиял так, словно получил награду. — Вот. Вот это мне нравится.       Он устроился удобнее, не выпуская его из объятий и Харнес тихо хмыкнул.       На несколько секунд стало спокойно. По-настоящему спокойно.       Бруно лениво перебирал его волосы, касался виска губами, гладил плечо, словно никак не мог насытиться одним только фактом его существования рядом. — Люблю тебя, — сказал он вдруг.       Совершенно буднично. Как говорят о чём-то давно известном.       Харнес почувствовал, как рука на его спине стала чуть крепче, будто Бруно хотел не просто произнести эти слова, а удержать их между ними. — Очень люблю.       И именно это прозвучало куда серьёзнее.       Настолько серьезно, что ни в ту ночь, ни на следующий день Харнес так и не начал писать тот рассказ, о котором они договорились с друзьями.       Сначала не было времени.       Потом не было настроения.       Потом появился Бруно. А после Бруно всегда находились другие дела.       Учёба, письма, подготовка к выпуску. Сам Бруно.       Жизнь удивительно легко заполняла всё свободное пространство, не оставляя места для вещей, которые существовали только потому, что тебе самому хотелось ими заниматься.       В субботу Харнес поймал себя на этой мысли посреди лекции по истории права. И тут же заставил себя вернуться к конспекту.       В воскресенье вспомнил снова. Когда разбирал бумаги на письменном столе.       Потом ещё раз, когда увидел в коридоре Игнаци с книгами под мышкой. Первокурсник выглядел одновременно испуганным и вдохновлённым, как человек, который уже начал писать и теперь не знает, что делать с написанным.       Харнес чуть не окликнул его.       Спросить.       Поинтересоваться.       Узнать, что получилось.       Но не стал — почему-то стало неловко. Как будто именно он оказался единственным человеком в кружке, не выполнившим обещание.       Вечером того же дня Бруно сидел за столом напротив него и что-то писал.       Сосредоточенный.             Спокойный.       Красивый.       Харнес долго наблюдал за ним поверх книги. И вдруг понял странную вещь:              Рассказ он не написал вовсе не потому, что был занят. И даже не потому, что забыл.       Он просто не хотел садиться наедине с этим вопросом.       С вопросом, который начинался одной короткой фразой: “А чего бы хотел сам Харнес Прескотт?” Потому что ответа у него всё ещё не было, а если бы вдруг оказался — жизнь могла стать гораздо сложнее.       Бруно поднял голову от бумаг. — Что? — Ничего. — Ты уже пять минут смотришь на меня.       Харнес улыбнулся. — Разве это запрещено? — Нет.       Бруно отложил перо. — Но обычно так делают люди, которые о чём-то думают.       И снова. Снова этот вопрос, только в другой форме.       Харнес опустил взгляд в книгу. — Возможно, думаю. — И о чём же?       На этот раз он ответил почти честно. — О рассказе.       Бруно усмехнулся. — О том нелепом задании? — Именно. — И что там?       Харнес провёл пальцем по краю страницы. Потом неожиданно для самого себя сказал: — Пока не знаю, чем он закончится.       Бруно задумался и перевернул страницу своей книги. — Это рассказ про омегу?       Харнес кивнул. — Тогда красивой свадебной церемонией, множеством цветов и брачным ложем, — уверенно улыбнулся альфа и вернулся к своему письму.