Во всем виноват Бруно Бергман

      Харнес Прескотт не стал ни мужем, ни чьим-то «окончательным выбором».       И, как ни странно, мир от этого не остановился.       Отец не кричал. Не устраивал сцен. Он просто вычеркнул его имя из документов с той же аккуратностью, с какой вычеркивают ошибку в отчёте.       Наследство ушло Теодору — старшему брату-альфе, идеальному продолжению линии Прескоттов, спокойному, устойчивому, предсказуемому. Рядом с ним всегда были его муж Люсьен — мягкий, вежливый, и их сын Ричард, уже с детства выученный на будущего хозяина семейных дел.       Харнеса не изгнали — ему оставили дом. Но в этом доме он стал чем-то вроде незаметной детали — присутствующей, но не участвующей.       После разрыва с Бруно Бергманом никто не произнёс этого имени вслух дольше, чем требовали приличия.       Холод вошёл в отношения не сразу.       Он просто постепенно заменил тепло. Однако, возможно, там никогда и не было места теплу и оттого Харнес не ощущал себя лишенным чего-то. В какой-то момент он понял, что больше не ждёт ни писем, ни разговоров, ни одобрения.       И тогда это стало свободой.       Он начал писать.       Сначала — почти случайно.       Потом — неизбежно.       Его тексты называли по-разному.             «Омегическая литература».             «Эмансипаторные трактаты».             «Пост-семейная критика социальной роли омеги».       Слово «омегист» появилось позже — кто-то в печати попытался упростить то, что не помещалось в академические рамки. Оно прижилось в узких кругах — в широком мире его книги почти не читали.       Но в тех местах, где их всё же открывали, они задерживались надолго.       И этого было достаточно.       Он писал о теле так, будто оно не приговор.       О желании — как о языке, а не обязанности.       О выборе — как о праве, которое не нужно заслуживать.       О свободе — как о вещи, которую не всегда можно объяснить тем, кто её никогда не испытывал.       И впервые в жизни Харнес не пытался никому понравиться.       Семь лет после выпуска из школы он почти не возвращался в места, где когда-то был «чьим-то будущим».       Пока однажды не оказался в филармонии.       Музыка была живой, плотной, как воздух перед грозой.       На сцене выступал Андре Картер—Руа.       Имя звучало иначе, но человек остался узнаваемым: всё тот же острый взгляд, та же привычка чуть наклонять голову, будто он слушает мир глубже, чем звук, он так же кокетливо щурится, принимая цветы и подарки от поклонников после выступления.       Рядом с ним был Хавье Картер — спокойный, элегантный альфа с той редкой манерой присутствия, которая не подавляет, а удерживает пространство рядом. Они двигались как пара, давно научившаяся не мешать друг другу быть отдельными людьми.       И у них был сын-омега — Джуд, маленький, внимательный, слишком похожий на Андре в жестах.       После концерта они нашли друг друга почти случайно. — Прескотт, — выдохнул Андре, и в этом было сразу всё: удивление, узнавание и та самая привычка быть слишком близко, даже пусть только на лишний дюйм. — Картер-Руа, — с улыбкой ответил Харнес.       Они рассмеялись. Не громко, не как в юности, в библиотеке — тише. осторожнее. Словно проверяя, не рассыплется ли это «сейчас» от прикосновения к «тогда».       Они говорили о жизни.       О работе.       О книгах.       О том, как странно устроено время — оно у всех идёт одинаково, но приводит к совершенно разным формам счастья.       Андре всё ещё иногда хмурился, когда речь заходила о прошлом. — Ты мог… — начинал он.       И останавливался.       Потому что даже он уже понимал, что «мог» — это слово без обратной силы. Но осуждения в его голосе не было. Только старая, не до конца отпущенная боль за друга, который выбрал путь, не похожий на безопасный.       Харнес слушал. И впервые за долгое время не чувствовал необходимости оправдываться.              Когда разговор уже должен был закончилються, Андре задержал его руку чуть дольше, чем нужно для прощания. — Ты выглядишь… иначе, — сказал он.       Харнес чуть усмехнулся. — Это хороший или плохой знак?       Андре подумал. И вместо ответа сказал другое: — Мати написал мне, что ты будешь выступать с лекцией в каком-то кабаке. Перед этими… “омегистами”.       Он не осуждал. Только, возможно, не верил в реальность происходящего.       Харнес тихо выдохнул через нос. На секунду в его лице мелькнуло что-то почти детское — усталое раздражение человека, которого снова пытаются объяснить через чужие формулировки. — Это не кабак, — спокойно сказал он. — Это читальный зал при издательстве.       Андре моргнул. — Еще хуже!       И рассмеялся звонко, как прежде, падая в объятия Харнеса. — Я читал вашу работу, господин Прескотт. О воле тела и ее влиянии на общество, — мягко вставил муж Андре, протягивая руку.       Харнес на мгновение задержал взгляд на его руке. Потом аккуратно пожал её — без лишней демонстративности, но с тем уважением, которое он почти всегда отдавал людям, способным спокойно стоять рядом с чужой идеей, даже если не разделяют её. — Рад, что вы не выбросили её на середине, — спокойно сказал он.       Хавье Картер чуть улыбнулся. — Я собирался. Дважды.       Андре фыркнул, всё ещё обнимая Харнеса так, будто боится, что тот растворится обратно в семи годах отсутствия. — Он врёт, — сообщил он. — Он дочитал и потом полвечера делал вид, что “случайно” перечитывает отдельные главы. — Это называется исследовательский интерес, — невозмутимо заметил Хавье. — Это называется “ты был задет”, — парировал Андре.       Хавье не стал спорить, и именно это молчание выглядело как признание.       Харнес наблюдал за ними спокойно. И странным образом — почти с теплом.       Когда-то такие сцены казались ему недостижимыми: не сам факт отношений, а их естественность. Без борьбы, без постоянного доказательства права на существование.       Андре наконец отпустил его — не сразу, но полностью. — Так что за лекция? — спросил он уже проще, возвращаясь к разговору. — Опять будешь пудрить людям мозги?       Харнес чуть усмехнулся. — Про то, что тело не обязано определять судьбу.       Андре скривился. — Они это переживут? — Некоторые — нет, — спокойно ответил Харнес. — И это нормально.       Пауза.       Хавье слегка наклонил голову. — Вам говорили, что вы обладаете удивительно складным слогом для омеги? — уточнил он.       Харнес посмотрел на него. — Вы не поверите, господин Картер, как часто мне приходится слышать подобное.       Хавье улыбнулся, забирая руку. — В таком случае, я скажу, что вы удивительно смелы.       Андре снова рассмеялся — уже тише. — Для омеги? — уточнил Харнес с вежливой улыбкой. — Для человека, который живет в нашем мире, — ответил серьезно альфа.       Но в этом не было угрозы или тени наставничества.       За окнами заведения уже веял совсем другой ветер, нежели за стенами школы.       Это был ветер перемен, несший идет гуманизма и просветительства. Где-то в соседнем парке скандировали редкие голоса суфражисток и грубые оклики констеблей, силившихся отцепить одну из новаторок, приковавшихся к изгороди.       Харнес на секунду задержал взгляд на окне. Не из интереса. Скорее по привычке — как человек, который слишком долго жил внутри систем, чтобы перестать считывать их даже в случайных звуках с улицы.       Голоса снаружи не складывались в порядок.       Они мешались.       Перекрывали друг друга.       Но в этом хаосе было что-то знакомое.       Не его прошлое — его возможное будущее.       Он медленно перевёл взгляд обратно в зал.       Андре всё ещё смотрел на него — с тем выражением, которое у него появлялось только в моменты, когда он пытался понять, не потерял ли он друга окончательно или просто изменился маршрут.       Хавье стоял рядом спокойно. Как точка устойчивости, которую не нужно доказывать. — Ты получил приглашение на свадьбу Левескье? — прервал поток его размышлений Андре. — Разумеется. Но Мати будет крайне разочарован, что я явлюсь без подарка. У меня за душой ни гроша, — честно улыбнулся Харнес старому приятелю.       Хавье тихо хмыкнул. — По крайней мере, у вас всё ещё есть возможность шутить об этом.       Андре тихо хихикнул, приобнимая мужа.       Харнес улыбнулся тоже, уже не стараясь выглядеть вежливо.       Андре наклонился ближе, уже без прежней театральной драматичности, но с живым интересом. — И что, великий омегист живёт на воздухе и идеях? — Иногда — на виски и чужих библиотеках, — спокойно ответил Харнес. — В хорошие месяцы — на гонорарах. — В плохие? — уточнил Андре. — На упрямстве.       Андре фыркнул. — Это объясняет твою худобу. — Это объясняет мою устойчивость, — поправил Харнес.       Хавье наблюдал за ними чуть со стороны, как человек, которому любопытно не содержание спора, а сама форма отношений — старая, живая, не до конца застывшая. — Вы могли бы вернуться в семью, — сказал он спокойно. — Даже без наследства. Это решаемо.       Андре бросил на него быстрый взгляд — предупреждающий, но не злой.       Харнес же даже не напрягся.       Он просто медленно покачал головой. — Вы поверите, если я скажу, что семья вовсе не обязательна, чтобы быть счастливым?       Альфа кивнул без лишней снисходительности. — Думаю, Мати не расстроится из-за подарка, — вставил Андре. — Это не первый его брак, и я уверен — далеко не последний.       Харнес коротко выдохнул — почти смешок. — Тогда подарок ему точно не нужен.       Андре тут же оживился. — О нет, нужен. Просто не вещь. — Тогда что? — уточнил Харнес.       Андре задумался, явно наслаждаясь моментом. — Что-то, что он не сможет перепродать.       Хавье хмыкнул. — В прошлый раз, когда господин Левескье гостил у нас, я заметил, что он проявляет великий интерес к романтическим историям.       Андре фыркнул. — Это у него еще со школы! — В таком случае, — продолжил добродушно господин Картер, — думаю, он был бы рад почитать ту вашу историю о том, как омега-политик бросает карьеру и уезжает жить с другим омегой. — Опять ты про эту порнографию! — расхохотался Андре.       Харнес лишь покачал головой. Та короткая новелла написанная за пару дней до разрыва с Бергманом не была его лучшим произведением.       Он на секунду задержал взгляд на Хавье. Без удивления. Скорее с тем спокойным вниманием, с которым слушают человека, случайно коснувшегося чего-то личного. — Это не порнография, — уточнил он.       Андре тут же закашлялся смехом. — О, началось.       Хавье не отступил. — Я не имел в виду буквальное значение термина. — Вы редко имеете в виду буквальное значение, когда говорите о литературе, — заметил Хавье.       В его голосе не было укола.       Только наблюдение. — Тогда скажем иначе, — спокойно продолжил он. — История довольно… интимная по своей структуре.       Андре наклонился вперёд, уже с явным интересом. — О, я тебя умоляю, дорогой!       Харнес чуть усмехнулся.       Коротко.       Почти незаметно. — Не думаю, что тот рассказ понравится Матиасу. Но меня давно дожидается старая рукопись о принце, который становится единоправным регентом государства и финал в ней все еще довольно… открытый.       Андре рассмеялся. Он точно помнил тот далёкий разговор в библиотеке, когда Харнес не нашелся с ответом на простой вопрос, и когда впервые за него ответил кроткий юноша из семьи Милландов. — Ему понравится, — кивнул наконец Картер-Руа. — Мы можем надеяться, что вы посетите наш прием в конце месяца? — мило улыбнулся альфа. — О, малыш Джуд от тебя без ума! Приходи обязательно!       Харнес на секунду замер. Не внешне — скорее внутри — как человек, которого неожиданно вернули в комнату, где он уже давно перестал жить, но всё ещё помнит, где стоит мебель. — Джуд?… — повторил он тихо.       И в этом имени не было ни радости, ни раздражения.       Только осторожное узнавание.       Андре тут же оживился. — Он говорит, что ты “самый интересный взрослый из всех скучных взрослых”, — с удовольствием передал он. — Я не уверен, это комплимент или обвинение. — Ему шесть, — спокойно ответил Харнес. — Уверен, что мое влияние не скажется на нем пагубно?       Андре расхохотался, пьяно падая в объятия мужа. — Именно для этого ты и должен прийти!       Это была свобода.       Совершенно не та, о они которой грезили прежде.       И далеко не та, которую прочил себе Харнес, но его собственная.       И в этот момент стало ясно: история не закончилась нигде из тех мест, где он думал поставить точку. Она просто перестала принадлежать кому-то одному.

***

      Когда после всех празднеств и нескольких встреч для подпольных дебатов о правах тела Харнес Прескотт вернется в Холл, уже будет середина осени.       Дома он снова превратится в Хейнеса, в компании лишь одинокого письменного стола, набора канцелярских принадлежностей и стопки писем, часть из которых будет весьма нелестного содержания. Но Харнес не будет одинок, ведь у него будут все слова на свете, которые он сможет написать.       И после обязательно будет зима.       А после зимы и весна, что обязательно принесет новую хоть. На это время Харнес обязательно избавится от каждого чистого листа бумаги и чернильного пера в доме, ведь если он этого не сделает, то обязательно напишет Бруно Бергману, что это именно он виноват во всем.       Хотя тот альфа не был виноват ровным счетом ни в чем.