Во всем виноват Бруно Бергман

      «…Брандт Реиман — не антагонист в этой истории.       Он — буквально воплощение системы.       Он хороший представитель мира, в котором они живут. Он заботится так, как его учили заботиться. Любит так, как его учили любить. Решает проблемы так, как его учили решать проблемы.       Когда Хейнес плачет — Брандт ищет причину.       Когда Хейнес меняется — Брандт пишет об этом его семье с просьбой о помощи.       Когда Хейнес недоволен — Брандт пытается утешить и отвлечь его.       Когда Хейнес теряется — Брандт предлагает вернуться в привычный порядок.       Для Брандта всё это и есть любовь. И именно поэтому Хейнес остается с ним. Делит негу, рожает детей и они счастливы. Конец.»       Очень дурацкий конец.       Конец типичной писанины самовлюбленного графомана, который кроме сальных романчиков ничего другого написать и не может.       Харнес сминает очередной лист и отбрасывает в сторону.       Сегодня ему зло. На все — на бумагу, на собственный почерк, на слова, в которые он сам не верит, на Брандта и Хейнеса, которых он сам же и придумал.       Потому что проблема была не в них. Проблема была в том, что это действительно мог быть конец.       Самый настоящий.       Самый правдоподобный.       Самый вероятный.       И именно поэтому он казался таким невыносимым.       Харнес откинулся на спинку стула и посмотрел на гору испорченных листов.       Сначала рассказ был откровенно смешным.       Потом сатирическим.       Потом почему-то перестал быть рассказом вообще и превратился в спор с самим собой.       На столе лежало уже больше десятка вариантов:       В одном Хейнес сбегал.       В другом уходил в монастырь.       В третьем становился учёным и посвящал жизнь исследованиям.       В четвёртом погибал от меланхолии — последний вариант оказался настолько нелепым, что       Харнес сжёг его в камине сразу после написания. Потому что Хейнес не был меланхоликом — он был трусом. И Харнес это прекрасно понимал. Потому что сам написал его именно таким.       За окном медленно темнело. По стеклу скользнули первые снежинки.       Харнес потёр глаза. Потом взял новый лист.       Чистый.       Безупречный.       Раздражающий.       Несколько секунд он смотрел на него. После чего вывел:       «Хейнес ненавидел Брандта.»       Замер. Перечитал. И вдруг рассмеялся коротко и нервно. Почти зло — потому что это была ещё бóльшая ложь, чем счастливый финал.       Он зачеркнул предложение так яростно, что перо прорвало бумагу насквозь. — Какой же бред...       Перо полетело на стол. Чернильница опасно качнулась.       Харнес закрыл лицо руками и впервые за всё время признался хотя бы самому себе: он совершенно не знает, что должен сделать человек, который любит. Но не счастлив.       И другая неприятность, ничтожно мелкая по сравнению с той, первой мыслью — следующая встреча в библиотеке уже через три дня. Его компаньоны непременно принесут свои рукописи.       Кловер наверняка напишет что-нибудь очаровательно романтическое, драматичное и любовное, где омега выбирает вступить в брак с желанным человеком.       Матиас принесет непристойное и совершенно не стыдящееся этого.       Андре обязательно превратит задание в скандал. Возможно, его герой станет проститутом и будет искренне этим наслаждаться.       И даже Игнаци, скорее всего, что-нибудь принесёт.       Пусть краснея.       Пусть заикаясь.       Но принесёт.       А у Харнеса перо даже не поворачивало в ту сторону. Потому что всякий раз, когда он пытался представить омегу, который делает что-то ради собственного удовольствия, история немедленно ломалась.       Омега выходил замуж.             Или находил покровителя.       Или рожал детей.       Или возвращался домой.       Или делал ещё что-нибудь абсолютно правильное: что-нибудь полезное, что-нибудь одобренное.       А потом рассказ заканчивался. Потому что дальше начиналась обычная жизнь.       Харнес раздражённо перевернул очередной лист.       Что вообще означает это проклятое “для себя”?       Для себя — это ради счастья?       Ради удовольствия?       Ради свободы?       Ради чего?       Даже Андре. Особенно Андре. Руа сколько угодно мог изображать из себя вольную птицу, но всё равно был привязан к окружающим людям сильнее большинства.       Кловер тоже.       Матиас тоже.       Даже Бруно.       Все они жили для чего-то: для семьи, для карьеры, для долга, для любви, для будущего, для детей, которых ещё даже не существовало.       Но что остаётся, если убрать всё это?       Лист бумаги лежал перед ним совершенно пустым. И вдруг Харнес поймал себя на мысли, настолько нелепой, что даже отнял руки от лица.       Что если проблема не в сюжете?       Что если он просто выбрал не того героя?       В конце концов, любой рассказ про омегу немедленно начинал вращаться вокруг брака, хоти, детей или любви. Словно весь мир не оставлял ему других вариантов.       Харнес медленно выпрямился.       Потом взял новый лист.       Самый чистый из всей стопки.       Макнул перо в чернила.       И написал сверху:

«Однажды один омега решил стать премьер-министром».

      Он несколько секунд смотрел на строчку.       Потом вдруг расхохотался так громко, что читавший в кровати газету Бруно удивлённо поднял голову. — Что случилось?       Харнес вытер выступившие от смеха слёзы. — Ничего.       Он снова посмотрел на написанное, и впервые за весь вечер почувствовал слабый приток интереса. Потому что этот рассказ был абсолютно невозможен. А значит, возможно, именно с него и стоило начать. — Что там такое? — снова спросил Бруно.       Харнес машинально прикрыл лист ладонью. Слишком поздно — альфа уже поднялся с кровати. — Здесь нет ничего интересного! — Тогда почему ты смеялся так, будто увидел голого архиепископа?       Харнес фыркнул.       Бруно подошёл ближе. Совершенно не скрывая намерений заглянуть через плечо. — Не смей! — Теперь тем более покажи! — хохотнул он. — Нет! — Харнес. — Бруно!       Они уставились друг на друга. И, как обычно, первым не выдержал Бруно. Просто потому, что любопытство всегда побеждало самодисциплину.       Он обошёл стол сбоку. Харнес попытался прикрыть лист, к слову, безуспешно. — «Однажды один омега решил стать премьер-министром»?       Тишина.       Потом ещё одна секунда тишины.       Потом Бруно моргнул. — Это шутка? — Пока не знаю… Да! Шутка! — Харнес. — Что? — Это ведь невозможно. — Именно.       Бруно посмотрел на него так, будто тот сообщил о намерении стать луной.       Именно луной: не астрономом, не путешественником, не поэтом… Луной. — Но зачем?       Харнес открыл рот и неожиданно понял, что впервые за несколько недель ему хочется ответить на этот вопрос.       Не потому что ответ правильный.       Не потому что ответа кто-то ждёт.       А просто потому что интересно. — Не знаю.       Он посмотрел на лист. На кривоватую строчку, на кляксу возле слова «премьер-министр».       И вдруг улыбнулся. На этот раз спокойно. — Наверное, чтобы посмотреть, что будет дальше.       Бруно расхохотался раскатисто, и обнял его сзади. — Твои омежьи фантазии невероятно очаровательны, — прошептал он в самую шею.       Он сказал это так, как говорят комплимент.       Харнес замер на секунду. Перо в пальцах чуть дрогнуло.       “Омежьи фантазии.”       Вот оно.       Опять.       Не «рассказ».       Не «мысль» даже.       Не «выбор».       А «категория» — мягкая и безопасная, упаковывающая всё, что выходит за пределы нормы, обратно в привычные рамки…       Харнес медленно выдохнул. — Она не омежья, — сказал он спокойно. — Обычная фантазия.       Бруно замолчал.       На целую секунду.       Потом снова рассмеялся. Не зло. Наоборот — с той непереносимой нежностью, которую он почему-то считал самым убедительным аргументом на свете. — Конечно, обычная.       Он наклонился и поцеловал Харнеса в висок. Потом ещё раз. Будто разговаривал с особенно умным ребёнком. Или с любимым котом.       Именно поэтому Харнес немедленно обиделся. Не сильно, не настолько, чтобы оттолкнуть его. Но достаточно. — Я серьёзно. — И я серьёзно. — Нет, ты надо мной смеёшься! — Потому что это смешно.       Бруно улыбнулся шире. — Господин премьер-министр. Омега.       Харнес почувствовал, как его уши начинают теплеть.       Проклятие.       Именно поэтому он избегал показывать ему свои рассказы. Они обязательно получали ярлык «фантазия», «наивное», «розовая мечта». — Это просто политическая должность. Она не требует особых физиологических условий. — Безусловно. — Тогда почему это смешно?!       Бруно задумался.       И это было хуже всего. Потому что он действительно задумался. По-настоящему. Как человек, которому задали вопрос, почему рыбы не летают. — Потому что ваши омежьи прелести, господин премьер-министр, заставляют меня забыть о должностных полномочиях!       Бруно расхохотался совершенно по-мальчишески. Так громко и искренне, что Харнес невольно улыбнулся раньше, чем успел сохранить обиженный вид.       А потом оказался подхвачен на руки. — Бруно! — Господин премьер-министр требует соблюдения субординации? — Господин премьер-министр требует, чтобы его немедленно поставили на землю! — Прошу прощения, ваше превосходительство, но государственный переворот уже начался.       Харнес закатил глаза. Не сопротивляясь, только осторожно поправил подол ночной туники, чтобы не оголить свои “полномочия” раньше положенного.       Бруно устроил его в руках удобнее и направился к кровати, продолжая нести так, словно Харнес вообще ничего не весил. Как будто тот был не взрослым человеком, а особенно ценным трофеем.       Или любимым домашним животным. Снова.       Он фыркнул — Бруно тут же просиял. Словно добился именно того результата, которого хотел. — Вот.       Опять. — Что?! — Ты улыбаешься. — Нет! — Улыбаешься. — Вовсе нет!       Бергман наконец опустился на край кровати, всё ещё не выпуская его из рук. И посмотрел на него с той самой невозможной нежностью, от которой становилось одновременно тепло и ужасно неловко. — Знаешь, что самое смешное? — Боюсь спрашивать. — Я совершенно уверен, что ты смог бы стать премьер-министром.       Харнес моргнул. Это был не тот ответ, которого он ожидал. — Что? — Ну разумеется.       Бруно пожал плечами. — Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. — Но минуту назад ты смеялся… — Потому что омега-премьер-министр — нелепо.       На секунду в комнате стало тихо. Бруно явно не видел никакого противоречия между этими двумя утверждениями. Именно поэтому спорить с ним иногда было совершенно невозможно. — Но, может, станется так, что кто-то из наших будущих детей и вправду станет премьер-министром?       Харнес не нашелся с ответом, он даже не уловил смысла слов целиком. Но Бруно всё ещё улыбался. Той довольной улыбкой человека, который только что выиграл спор и теперь намерен вомпользоваться победой максимально бессовестно. — Господин премьер-министр выглядит подозрительно недовольным. — Господин премьер-министр считает, что некоторые альфы злоупотребляют служебным положением! — Прекрасно. Значит, нам есть над чем поработать сверхурочно… — Бруно! — Может даже два раза, господин Прескотт.       И прежде чем Харнес успел придумать достойный ответ, его снова заставили забыть о нём.       Не потому что Бруно был особенно красноречив. Наоборот. Потому что в такие моменты слова ему становились совершенно не нужны.       Харнес уже давно заметил эту особенность: стоило Бергману окончательно расслабиться и перестать играть в серьёзного будущего чиновника, как мир вокруг начинал сужаться до очень небольшого круга вещей.       До улыбки.       До смеха.       До бесконечных объятий.       До невозможного количества внимания, которое Бруно почему-то считал совершенно нормальным.       До горячих рук под одеждой и губ в совершенно непригодных для них местах.       Харнес вздохнул, уже заранее понимая, чем закончится этот разговор. Точнее — чем он всегда заканчивался.       Тем, что Бруно окончательно забывал про премьер-министров, политику, рассказы и вообще всё на свете. А Харнес в очередной раз позволял себя любить.       Это было почти смешно.       Сколько бы ни существовало в мире сложных вопросов, Бруно умудрялся находить на них один и тот же ответ:       Обнять крепче.       Поцеловать ещё раз.       Подвинуться ближе.       И смотреть так, словно всё уже решено. — Ты опять думаешь, — руки властно опустились на бедра омеги.       Харнес фыркнул. — Ты не можешь заставить меня не думать. — Я все же попробую.       Бергман выглядел до невозможности довольным собой, именно поэтому Харнес не успел вовремя отвернуться, когда его снова поймали за подбородок. — Вот так, — тихо сказал Бруно.       Будто добился чего-то важного.       Будто выиграл очередной спор — на этот раз без единого аргумента.              Комната постепенно затихала. За окнами темнело. Огонь в лампе мягко дрожал на столе. И мир действительно начинал казаться меньше.       Проще.       Безопаснее.       Словно за дверью спальни ничего не существовало. Даже тех вопросов, на которые Харнес всё ещё не находил ответов, да и нужны ли ответы, когда твои губы сминает чужой рот?       Громко.       Настойчиво.       Нет, это не сердце и не в висках стучит… Стук в дверь о такой поре? — Кого еще принесло… — ворчит Бруно, отстраняясь. — Прикройся, я их пошлю.       Отлично... Кто бы там ни пришел, он застанет Харнеса Прескотта в ночнушке и с искусанными раскрасневшимися губами… Великолепно.       Стук повторился. Так, будто человек по ту сторону был уверен, что ему обязаны открыть. — Если это опять Левескье, я его убью, — мрачно сообщил Бруно. — Ты ни за что не навредишь омеге, — сообщил Харнес. — Для этого нахала я сделал бы исключение.       Харнес поспешно одернул подол ночной рубашки и пригладил волосы. Без особого успеха. По ощущениям, выглядел он именно так, как и должен выглядеть человек, которого только что оторвали от очень личного.       Бруно тем временем уже распахнул дверь. — Бергман! — голос был звонкий, девичий, с той самой резкой уверенной интонацией, которую Харнес узнавал сразу.       Кармен О’Ди. — Чего тебе? — помрачнел Бруно, закрывая спиной комнату. — Я была в комнате Прескотта, его сосед сказал — он здесь. Это важно! — настаивала девчонка.       Бруно прищурился. — Что именно важно? — Это не то, что можно обсуждать с альфой, — резко ответила она.       Харнес почувствовал, как всё внутри сжалось.       Конечно, он понял ещё до следующей фразы. По тревожному тону, по легком запаху чужого волнения, который не был присущ девушке, называемой “пустоцветом” в спину.       Кармен стиснула губы. — Мне нужен Прескотт! — Он в неглиже! — Да хоть голый! Мне нужен Прескотт! — требовала она на весь коридор.       Бруно сделал шаг вперёд. И теперь уже не закрывал дверь — он её держал. — Ты хоть понимаешь, что просишь? — холодно спросил он.       Кармен выдержала взгляд. — Я понимаю, что у меня там омега на пике!       Секунда тишины.       В ней было больше смысла, чем во всех их предыдущих фразах.       Из-за спины альфы тихо раздался голос Харнеса: — Бруно.       Совершенно тихо, касаясь мягко его плеча, и Бергман на мгновение перестал быть просто альфой в дверном проёме.       Он обернулся.       Харнес уже стоял за ним, кутаясь в кардиган прямо поверх ночной сорочки. — Ты обещал дать ему ту микстуру! — отчаянно требовала О’ди, когда Харнеса стало видно за Бергманом. — А лучше приди и скажи, точно ли оно… Ну… как должно быть?!       Бруно напрягся. — Нет, — резко сказал он, даже не дав договорить.       Харнес перевёл взгляд на него. — Бруно.       Он сжал челюсть. — Это не твоё дело, выходить туда! Не сейчас и не в таком виде! — Ты не понимаешь, Бергман, — Харнес собрал все остатки самообладания, — это то, о чем могут знать только омеги, ему даже фельдшер сейчас не поможет!       Секунда.       Две.       Кармен резко закивала, подтверждая каждое слово. — Если бы я была нормальной омегой, то я бы знала… Но я не знаю!       В её голосе впервые прорезалась настоящая злость — не на них, не на ситуацию, а на собственную беспомощность.       Бруно провёл рукой по лицу. Один раз. Резко. Как человек, который удерживает контроль из последних сил. — И ты считаешь, что ты справишься лучше всех, Харнес?! Ему просто нужен узел и все!       Кармен дёрнулась. — Нет, ты не понимаешь… — Я прекрасно понимаю, — оборвал Бруно.       Голос стал ниже.             Жёстче.       Опаснее. — Попроси любого альфу, О’Ди, и дело в шляпе.       Тишина упала мгновенно.       Кармен побледнела. — Ты вообще слышишь себя? — резко выдохнула она. — Он в панике, он не контролирует реакцию, он… — …ЕМУ ПЯТНАДЦАТЬ, БРУНО!       Голос Харнеса сорвался на полпути.       Он резко дёрнул альфу за грудки и на секунду просто повис, не удерживая ни себя, ни злости, ни внезапного ужаса от сказанного вслух.       В коридоре стало тихо так, будто воздух внезапно закончился.       Пятнадцать.       Конечно, самое простое, что может предложить альфа, самое резонное с позиции Бруно — узел. Гарантированный финал. Беременность.       И никаких больше сочинений, латыни, страшилок на ночь, сплетен в библиотеке, жареного на огне лампады хлеба и прочих прелестей юношества.       Губы Харнеса задрожали и альфа приобнял его за плечи. — Хорошо. Просто отдай ему настойку и возвращайся немедленно, — кивнул он, целуя его в макушку.              Чертов Бруно Бергман умел быть крайне внимательным и бережным при свидетелях! Было бы горазде легче, если бы он сказал сейчас напрямую Кармен, что не позволит своему омеге идти куда-то, пока не отходит его нутро несколько раз к ряду и не вотрет свое семя в каждый дюйм его кожи…       Но он не сказал. Повел себя очень галантно и по-джентельменски даже. — Я могу помочь чем-то? — уточнил Бруно. — Ни в коем случае!!! — почти одновременно выпалили Харнес и Кармен.       Он не стал настаивать и пожал плечами, будто спросил только из вежливости. — Даже не подходи к той комнате, а лучше и вовсе не ходи в то крыло. Я приду, когда он стабилизируется и мы закончим с того места, на котором остановились, ладно? — пообещал Харнес, быстро, почти не глядя, засовывая ноги в ботфорты у двери.       Бруно кивнул один раз.       Кармен уже открыла дверь. Харнес задержался на секунду. И всё-таки посмотрел на благоверного. Тот стоял на пороге так, будто ничего не произошло.       Но это было неправдой.       Потому что Бруно никогда не оставлял отказы без ответа.       Плевать.       К черту Бруно Бергмана.       Может дуться, может рукоблудить в одиночестве и проклинать Харнеса на чем свет стоит — это все не имеет значения. Единственное, что важно — комната в восточном крыле, где юноша переживает свой первый пик в невозможности сбросить его. — Давно он так? — Несколько часов… Я знаю только, что слышала колокол, когда все началось, но не уверена, был ли это к отбою или к ужину, или к молитве… — затараторила О’ди, почти переходя на бег.       Харнес шёл рядом молча. — Он один всё это время? — коротко спросил он.       Кармен резко кивнула. — Я пыталась помочь, но…       Харнес искренне удивился. Это было что-то совершенно новое в его картине мира. — Это, конечно не мое дело, О’ди, но как ты могла ему помочь?       Девчонка бросила на него горящий то ли ненавистью, то ли стыдом, взгляд. Потом продемонстрировала проникающий жест двумя пальцами. — …Но у меня ни запаха, ни стержня, так что я не справляюсь уже вот как сутки, — закончила она.       Харнес понял это по-своему, но осуждать не стал. Все же он жил в свете не первый год и повидал разное. Кто-то из альф добровольно ложился с альфами, кто-то из омег получал удовлетворение от чужих пальцев вместо прута… Редкость, конечно, натуральный сбой. Но в период хоти в этом не было ничего предосудительного. — Понятно, — сказал он тихо.       И добавил уже мягче: — Ты сделала правильно, что пришла за мной.       Кармен только кивнула быстро и резко. Как будто иначе могла бы сломаться.       Коридор впереди стал уже. Темнее и тише.       В дверях комнаты О’ди остановилась первой, и Харнес прошёл мимо неё без колебаний.       Внутри было жарче, слишком душно. Воздух густел от паники, сбитого дыхания, бессонных часов и невозможности понять собственное тело.       Игнаци был на кровати.       Слишком неподвижный для того, у которого внутри все кипело финальной волной — знакомо, это явно было судорога от ощущения пустоты в теле. Харнес узнал бы ее, даже если бы О’ди не сказала об этом заранее.       Пальцы юноши цеплялись в простыню. Лицо было бледнее мела, с красным вокруг глаз, а сами глаза — расфокусированные, не находящие ни стены, ни людей, ни смысла.       Когда дверь скрипнула, он дернулся.       Резко. — Нет… не надо… я… — голос сорвался почти сразу.       Кармен уже шагнула вперёд, но Харнес остановил её жестом. — Все хорошо, — пообещал он шепотом, — я омега, я ничего не сделаю.       Игнаци замер. Не сразу поверил. — Харнес?... — Это я, милый, все будет хорошо, — так же шепотом.       Игнаци судорожно вдохнул. — Я… я не понимаю… — он сглотнул. — Со мной что-то не так.       Харнес кивнул и выпутал рукав из вцепившихся в него сторожко пальцев О’ди. — Расскажи, где тянет? И как? — перебил он мягко. — Если совсем нестерпимо, я дам тебе каплю макового молока.       Послышалось зачастившее дыхание в кровати и шорох покрывал.       Пока Игнаци собирал свои чувства в слова, Харнес сел на край, как садятся рядом с человеком, которому плохо, чтобы пугать ещё больше.       От его приближения Игнаци судорожно вдохнул, и в этом вдохе было всё сразу: паника, стыд, и что-то ещё — слишком личное, слишком тихое, чтобы быть уместным сейчас.       Харнес наклонился чуть ближе, удерживая голос ровным. — Расскажи, где именно тебе хуже. Не ищи правильных слов. Просто как есть.       Игнаци дрожал. Слишком сильно. И всё же смотрел не в стену — на него.       Слишком долго.       Слишком внимательно.       Как будто пытался зацепиться не только за помощь, но и за само присутствие Харнеса здесь. — Это… очень пусто… — голос сорвался. — В нутре, и в животе… и в руках, и во рту, и в голове, и в глазах… Пусто так, будто всё выскребли ложечкой для масла…       Игнаци сглотнул и на секунду его взгляд дрогнул. Не от боли — от чего-то другого, чего он сам стыдился. Он быстро отвёл взгляд, будто его поймали на чём-то неправильном. — Я… — он запнулся. — Я правда не хотел мешать… — Все хорошо, — сразу ответил Харнес. — Кармен, милая, нам нужна кипяченая вода, но не горячая, похолоднее, насколько получился остудить.       Харнес бросил очень серьезный взгляд в сторону девушки. Та на секунду засомневалась, затем схватила кувшин и выбежала за дверь, рьяно кивнув напоследок.       В комнате остались только он и юный Милланд. — Я дам тебе каплю настойки, и твое тело расслабится, хорошо? — улыбнулся как можно спокойнее Харнес и прижал ладонь к щеке младшего.       Странно.       Игнаци замер так резко, словно его не коснулись, а напугали.       Зрачки расширились.       Дыхание сбилось ещё сильнее.       На секунду Харнес даже решил, что сделал хуже. — Больно? — спросил он тихо.       Игнаци торопливо замотал головой, почти отчаянно. — Приятно…       Но голос прозвучал так, будто ответ дался ему через силу.       Харнес нахмурился. Обычно испуганные омеги цеплялись за помощь. Тянулись ближе, искали опору. Игнаци же будто одновременно хотел и придвинуться, и сбежать.       Стоило Харнесу наклониться ближе — тот задерживал дыхание.       Стоило отстраниться хоть немного — начинал следить взглядом слишком внимательно, будто боялся потерять его из виду. — Игнаци.       Юноша вздрогнул от собственного имени. — Да? — Ты меня вообще слушаешь?       Тот покраснел так быстро, что ответ стал очевиден без слов.       Нет.       Не слушал.       По крайней мере последние несколько секунд.       Харнес вздохнул.       Бедное дитя.       Пик всегда делал людей странными. Особенно первый финальный пик в их жизни.       Особенно когда рядом нет никого, кто мог бы заранее объяснить, как это должно быть.       Он осторожно поправил сползшее одеяло на плече Игнаци. И снова почувствовал эту нелепую реакцию — омега замер, будто простое прикосновение требовало от него всех душевных сил сразу.       «Очень чувствительный. Вот и всё. Наверное.»       Хотя что-то в этом объяснении всё равно казалось Харнесу неполным. — Ты… мог просто отдать настойку Кармен… — начал Игнаци. — Совсем не обязательно было приходить лично…       К концу фразы он окончательно спрятал взгляд. Будто уже жалел, что вообще её произнёс. Харнес моргнул. Потом неожиданно понял.       Ах вот оно что.       Он слишком долго искал сложное объяснение, а всё оказалось гораздо проще.       Конечно.       Игнаци было пятнадцать.       Перепуганный.       Один.       Совершенно не понимающий, что с ним происходит.       И сейчас ему наверняка казалось ужасным уже то, что из-за него пришлось поднимать на ноги старшеклассника среди ночи. — Не говори глупостей, — мягко ответил Харнес.       Игнаци сжал край одеяла ещё крепче. — Но ты был занят... — И что? — И... я помешал.       Харнес тихо вздохнул. Вот оно. Никакая не странность — обычная вина. Та самая, которую он уже видел у десятков омег младше себя.       Страх оказаться неудобным. Лишним. Слишком проблемным. — Если бы я не хотел приходить — я бы не пришёл.       Юноша замер и снова посмотрел слишком внимательно. С такой жадной серьёзностью, что       Харнесу на секунду стало неловко, словно он сказал что-то гораздо важнее, чем собирался. — Даже если… От тебя пахнет. Твоим альфой…       Игнаци запнулся. Он не закончил мысль, но Харнес и без того понял.       Даже если поздно.       Даже если неудобно.       Даже если из-за этого пришлось уйти от собственного альфы посреди ночи. — Даже если, — подтвердил он спокойно.       И только после этого плечи Игнаци чуть заметно опустились, будто какая-то часть напряжения наконец отпустила его.       Странный мальчишка.       Очень странный.       Харнес осторожно коснулся его лба, проверяя температуру, и снова почувствовал ту же реакцию. Это была уже не просто благодарность. Но и чем именно она была, он пока объяснить не мог, поэтому предпочёл вернуться к тому, что понимал наверняка. — Так, — сказал он деловито. — А теперь ты всё-таки выпьешь настойку и расскажешь мне, становится ли легче.       Игнаци послушно кивнул. Слишком послушно — Харнес уже начал замечать эту особенность.       Стоило заговорить уверенным тоном — и омега немедленно соглашался почти на всё. Словно боялся сделать что-нибудь неправильно.       Кармен вернулась через несколько минут с кувшином воды и со стаканом. И с выражением лица человека, который успел мысленно поссориться с половиной академии по дороге обратно. — Живой? — спросила она прямо с порога. — Пока да, — ответил Харнес.       О’ди закатила глаза.       Игнаци неожиданно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Первая нормальная реакция за весь вечер. Харнес немедленно это заметил.       Хорошо. Значит, становится легче. Значит, его все же можно отвлечь присутствием и разговором.       Он отмерил несколько капель микстуры и протянул стакан. — Медленно.       Игнаци принял его обеими руками и опять посмотрел на Харнеса так, словно ожидал дальнейших инструкций даже по поводу того, как именно пить. — Медленно, — повторил Харнес уже мягче, придерживая кисть младшего.       Тот послушался.       Кармен устроилась на полу у кровати, следя за происходящим так серьезно, будто Харнес мог отравить ее соседа по комнате.       Игнаци молчал.       Потом осторожно отпил ещё воды, и впервые за весь вечер выглядел не испуганным ребёнком, а просто очень уставшим подростком.       Харнес наблюдал за ним несколько секунд.       Осунувшееся лицо.       Тени под глазами.       Растрёпанные волосы.       Тонкие пальцы, всё ещё крепко обнимающие стакан.       Такой юный.       Нелепо юный.       И внезапно Харнесу стало немного жаль его. Не из-за сегодняшнего вечера — из-за того, что впереди. Потому что школа очень любила объяснять омегам, кем они должны стать. А если это делала не школа — это делали дома и на улице.       Но там никогда не объясняли, как пережить момент, когда ты ещё никем не стал.       Игнаци поднял голову и снова посмотрел на Харнеса, словно искал в его лице какой-то ответ.       Харнес этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Потому что некоторые вопросы лучше не задавать, пока человек едва начал приходить в себя. — Через час тебе станет легче, — сказал он вместо этого. — А завтра ты проснёшься и обнаружишь, что мир не закончился. — Откуда ты знаешь? — Потому что я каждый раз просыпаюсь и обнаруживаю то же самое.       Игнаци неожиданно рассмеялся.       Тихо.       Хрипло.       Но совершенно искренне.       И Харнес поймал себя на мысли, что слышит этот смех впервые. — Это опиум, да? — младший заглянул в стакан так, будто на дне мог быть написан ответ. — Конечно, ну а что же еще? — покачал головой Харнес.       Кармен закатила глаза но не стала комментировать.       Игнаци осторожно сделал ещё один глоток. Потом опять задумчиво посмотрел на стакан. Потом снова на Харнеса.       Напряжение в плечах постепенно уходило, пальцы уже не так отчаянно цеплялись за склянку. Харнес поймал себя на том, что невольно следит именно за этим — за тем, как постепенно возвращается осмысленный взгляд, как исчезает животный страх, как мальчишка снова становится самим собой.       Разумеется настойка не могла подействовать за минуту, точно не две-три капли. Просто младшему был нужен рядом кто-то, кто знал, как бывает.       Игнаци вдруг поёрзал под одеялом.       Неловко.       Смущённо. — Харнес? — Мм? — Это очень глупый вопрос. — Если он абсолютно глупый, я спишу это на опиум и не придам ему значения, — пообещал он и устало упёрся спиной в стену.       Игнаци несколько секунд собирался с духом. Потом всё-таки выдавил: — Ты тоже думал, что умрёшь?       Кармен немедленно закрыла лицо ладонью. Харнес же только усмехнулся. — Да. — Правда? — Более того. Я думаю об этом каждый день, независимо от цикла.       Игнаци смотрел на него широко раскрытыми глазами. Не испуганно, скорее растерянно, как человек, который задал вопрос про простуду, а получил ответ про конец света. — Я имел в виду... — осторожно начал он. — Во время первого пика.       Харнес моргнул.       Потом рассмеялся.       Негромко.       Усталый смешок человека, который только сейчас понял недоразумение. — Ах!       Теперь уже настала его очередь чувствовать себя глупо. — Тогда да.       Он потёр переносицу. — Конечно думал.       Игнаци заметно расслабился. Будто именно этот ответ и ждал услышать. — И что было потом? — Ничего интересного.       Харнес пожал плечами. — Я страдал, драматизировал, пугал окружающих и был уверен, что мое тело разваливается на части. — А потом? — Проснулся утром. Как и ты проснешься завтра, — пообещал он с мягкой улыбкой.       Игнаци опустил взгляд в почти пустой стакан. Потом вдруг спросил совсем тихо: — А сейчас? — Что сейчас? — Сейчас тоже страшно?       Вопрос прозвучал настолько искренне, что Харнес не сразу понял его смысл.       Потом понял.       И неожиданно задумался.       Страшно ли ему сейчас?       Каждый день?       Каждую неделю?       Каждый год?       Страшно ли просыпаться и видеть перед собой уже расписанное будущее?       Страшно ли знать, что тебя любят именно так, как положено любить?       Страшно ли понимать, что чего-то всё равно не хватает?       Он посмотрел на Игнаци.       На встревоженное лицо.       На покрасневшие глаза.       На мальчишку, который сейчас спрашивал совсем не о том.       И потому ответил проще: — Нет.       Это была не совсем правда, но именно тот ответ, который сейчас был нужен.       Игнаци медленно выдохнул, и Харнес вдруг заметил, что младший поверил ему сразу. Так доверяют старшим братьям. Или людям, которых почему-то считают гораздо лучше, чем они есть на самом деле.       От этой мысли стало немного неловко, поэтому Харнес протянул руку и легонько щёлкнул его по лбу. — А теперь прекрати думать о смерти и допивай воду.       Игнаци немедленно покраснел.       Кармен подозрительно прищурилась.       А Харнес так и не понял, что именно вызвало эту реакцию. — Вообще-то… — снова промямлил младший, влив в себя содержимое стакана. — Можно еще вопрос?       Игнаци опустил взгляд.       Сразу.       Будто ещё до того, как начал говорить, пожалел о своей затее. — А если...       Он замолчал. Кармен демонстративно застонала. — О нет… — Что? — Сейчас будет вопрос, который он репетировал еще до начала хоти…       Харнес посмотрел вопросительно сначала на девушку, потом на юношу, и ни одним словом не догадался, о каком вопросе может идти речь.       Не станет же младший сейчас спрашивать о том, как именно проходит возлежание. И про механику ему, наверное, не интересно сейчас. Возможно про беременность и роды? В этом вопросе Харнесу тоже не особо есть, что поведать.       Игнаци покраснел ещё сильнее.       Харнес невольно улыбнулся. Кажется, настойка всё же начала действовать, или просто младший омега наконец перестал паниковать. — Так что “если”?       Игнаци долго собирался с духом. Настолько долго, что Харнес уже начал подозревать вопрос о строении мироздания. — Если кому-то нравится...       Он снова замолчал. — …Кто-то?       Кармен закатила глаза.       Игнаци предпочёл сделать вид, что не заметил. — Если кому-то нравится человек, который ему... не очень подходит?       Харнес моргнул.       Вот и всё? Он ожидал чего-нибудь страшнее. — Насколько не подходит? — Ну...       Игнаци мучительно искал слова. — Просто не подходит. «Вот оно что! Мальчик влюбился в альфу не из своего сословия, или которого не одобряют родители!»       Харнес почти выдохнул облегченно — такие истории он знал достаточно хорошо.       Кармен, кажется, тоже уловила ход его мысли и фыркнула. — Ох, началось… — тихо пробормотала она.       Но Харнес уже не слушал — он смотрел на Игнаци. Тот сидел слишком ровно, слишком собранно, будто вопрос был не праздным любопытством, а чем-то жизненно важным. — Слушай, — начал Харнес мягче. — Если речь про социальное несоответствие, то это не… — Что, если это… Не совсем про альфу?       Харнес даже открыл рот от удивления, но быстро взял себя в руки.       Должно быть речь про бету. Зная пугливый нрав новичка, скорее всего, ему понравился кто-то из безопасных и тихих ребят, без громкого запаха и риска быть загнанным в угол плотским желанием. — Так бывает, дорогой, — быстро взял себя в руки он. — Если твоя семья не против, вы даже могли бы заключить союз.       Почему-то этот ответ не утешил Игнаци. Тот только плотнее вжался в постель и натянул одеяло до самих ушей. — С ним… я не могу заключить союз. Никогда.       Харнес посмотрел вопросительно сперва на виднеющуюся из-под кромки одеял макушку младшего, потом на его соседку по комнате. — Поверить не могу, что ты это сказал! Ему! — выпалила Кармен, ласково толкая кокон из одеял, который с каждым словом только уплотнялся.       Харнес медленно откинулся назад.       Слова Игнаци застряли где-то между смыслом и тревогой.       «Никогда» — не из тех слов, которые подростки говорят о влюблённости в статус или про запрет родителей.       Он снова посмотрел на ком одеял. Там уже почти не было человека — только напряжённый силуэт, сжавшийся в попытке исчезнуть.       Кармен уже тяжело обнимала этот дрожащий сверток и рьяно шептала что-то в складки. — Игнаци, — осторожно позвал Харнес.       Ответа не было. Только тихое, сбивчивое дыхание. — Послушай меня, — сказал он мягче. — «Никогда» — это очень сильное слово. Обычно в твоём возрасте оно не соответствует действительности.       Тишина. Потом еле слышно: — В моём возрасте вообще мало что соответствует действительности…       Харнес кивнул сам себе. — Тебе нравится человек, с которым ты не сможешь быть?       Игнаци замер. Даже дрожь. Даже дыхание.       Кармен перестала моргать.       Харнес медленно выпрямился. Теперь он уже не делал предположений. Теперь он слушал. — Игнаци, — позвал снова.       Тишина стала плотнее. Под одеялом что-то едва заметно шевельнулось. Голос юноши прозвучал почти беззвучно: — Я не могу перестать думать об одном человеке…       Кармен резко отвернулась к стене.       Харнес же только кивнул. — Понимаю, — сказал он. — Разве это плохо? — Он счастлив с другим, — очень быстро ответили из-под одеяла.       Харнес на секунду замер.       Потом медленно моргнул.       А.       Вот теперь стало понятнее.       Не запрет.       Не сословие.       Не невозможность по правилам.       Куда проще, но куда больнее. — И ты в этом уверен? Насчёт того, что тот человек счастлив? — уже тише. — Даже если бы не был… он бы никогда не принял меня, — совсем тихо ответил Игнаци и одеяло над ним задрожало сильнее.       Кармен обняла его плотнее. Потом резко дрогнула тоже. — Прескотт! — зашептала она. — Дай руку!       Харнес на мгновение перевёл взгляд на нее, потом снова на одеяло. Ситуация стремительно уходила в ту зону, где советы уже не работают как советы. — Дай же руку! — повторила девчонка уже настойчивее, понизив голос до шёпота. — Зачем? — не понял он, но ладонь все равно протянул.       О’ди вцепилась в нее мертвой хваткой и сунула в складки одеяла, приложила то ли к спине, то ли к груди младшего. Под кожей бился озноб. Такая дрожь, будто Игнаци лежал в холодной ванне в разгар лихорадки. — Лекарство начало действовать, — сообщил серьезно Харнес.       Он быстро стянул с себя кардиган, бесстыдно оставаясь в одной сорочке. — Ему нужно тепло. Сейчас, — скомандовал он, распутывая на ходу сверток из одеял.       Тот не сразу поддался. Игнаци вцепился в ткани так, будто это была последняя защита, оставшаяся между ним и всем остальным миром. — Нет… — выдохнул он почти неслышно.       Не протест — рефлекс.       Кармен тут же наклонилась ближе. — Тихо, ты не один.       Харнес уже не спорил.       Он просто действовал, как делают те, кто слишком часто видел подобное состояние, чтобы паниковать. — Игнаци, — позвал он. — Я не буду тебя трогать больше, чем нужно. Просто помогу тебе согреться, ладно?       Рука под его ладонью снова дрогнула. На этот раз Харнес почувствовал не только холод, но и то, как быстро истощается тело от напряжения.       Он забрался под одеяло, прижимаясь к ледяной коже младшего всем телом. Тот, дрожа, подставился прикосновению, явно больше не понимая происходящего снова. — Это так и должно быть? — резко вскочила на ноги О’ди. — Тсс, так и надо. Его тело разжимается слишком резко, отсюда и холод, — совсем тихо, поверх головы младшего пояснил Харнес.       О’ди недоверчиво посмотрела на жадно прижавшегося к старшекласснику Игнаци. Выдохнула. — Я могу помочь еще. Принести на этот раз горячей воды? Больше одеял? Только скажи, я… — Ляг рядом и погрей его с другой стороны, — так же тихо.       Кармен перевела взгляд на Игнаци. На дрожащие плечи. На сбитое дыхание. На пальцы, которые всё ещё цеплялись за сорочку и волосы Харнеса хаотично и без разбора, а лицо утыкалось куда-то в горло.       Она выдохнула. Прилегла рядом, не раздеваясь, и обняла младшего за спину. Харнес чуть поправил одеяло сверху. — Вот так, — тихо сказал он. — Не сопротивляйся.       Игнаци не ответил. Только снова жадно втянул воздух у шеи Харнеса. Сглотнул тяжело, будто боролся с комом в горле. — Ты… пахнешь… — пробормотал он в самую кожу. — Альфой? — уточнил Харнес, успокоительно запуская пальцы в волосы Игнаци.       Конечно же от него пахло альфой. Он отдавался Бруно так самоотверженно всю последнюю неделю, что его запах уже намертво приклеился к коже, сколько ни отмывайся и ни натирайся благовониями.       Дыхание Игнаци снова щекотнуло кожу, глубже к шее. Губы скользнули по линии перехода в ключицу и замерли. — Альфой, да…       Конечно. — Но больше — тобой… — совсем горячо, на выдохе.       Сердце Харнеса пропустило удар. Потом другой. На третий вспомнило, что нужно идти.       Кармен медленно подняла взгляд.       Харнес не сразу ответил.       Потому что мозг на секунду отказался соединить смысл с реальностью. — Что? — тихо спросил он наконец.       Игнаци сдвинулся чуть ближе, будто сам не понимал, что делает, но тело уже выбрало направление. — Тобой… — повторил он упрямо, но уже тише. — Так приятно.       Вот теперь смысл начал складываться, и Харнес почувствовал очень странную вещь.       Не страх.       Не отторжение.       А резкое, почти болезненное осознание того, насколько это не должно было звучать сейчас.       Он медленно убрал руку из волос Игнаци. Очень аккуратно. — Игнаци, — сказал он совершенно мягко. — Это настойка и состояние. Ты сейчас не совсем… в себе.       Кармен приподнялась на локте и яростно замотала ему головой, явно пытаясь сказать что-то без слов.       Действительно, Харнес не мальчик, ему стоило бы понять и самому.       Слишком чувствительно.       Слишком одиноко.       Слишком много цепляется за то, что рядом.       Он осторожно поправил одеяло снова и приложился плотно губами ко лбу Игнаци.       Глупо было подумать хоть на секунду, что… — Харнес… — дрожащая рука легла ему на талию.       Не сжала, не зацепилась, не стала просить больше тепла или макового сока. Только легла, как несмелый вопрос.       О’ди на краю кровати пыталась донести до него что-то одними губами.       Харнес на секунду застыл.       Поцелуй в лоб был обычным жестом.       Проверка температуры.       Успокоение.       Он делал так не раз другим.       С Игнаци — впервые. И, судя по реакции комнаты, это почему-то не считалось здесь “обычным”.       Рука Игнаци на его талии была лёгкой. Совершенно не смелой, будто еще секунда, и ей запретят там быть.       Харнес медленно отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Всё хорошо, милый, — сказал он мягко. — Ты в безопасности.       Игнаци моргнул.       Долго — слишком долго для человека, который просто приходит в себя после пика.       Кармен резко села прямее. — Харнес, — прошипела она одними губами. — Это не…       Он бросил на неё короткий взгляд, но опять не понял, что она пытается сказать.       Игнаци не отпускал. Рука с талии сползла до живота. Только пальцы чуть дрогнули — будто пытались понять, можно ли удержаться крепче. — Ты дрожишь меньше, — заметил Харнес ровно. — Потому что ты рядом… — очень тихо ответил Игнаци.       И снова замолчал. Будто сам испугался того, что сказал.       Кармен закрыла лицо ладонью. — Скажи уже ему! — зашептала она в спину Игнаци и обняла его корпус крепче.       Харнес медленно повернул голову. — Сказать что?       Кармен на секунду застыла так, будто сейчас у неё закончится терпение, и это будет физически слышно в коридоре.       Она глубоко вдохнула. — Он к тебе привязан.       Харнес моргнул очень спокойно. — Я вижу. — Нет, ты не “видишь”!— прошипела она. — Дело не в хоти и не в настойке!       Пауза.       Игнаци между ними едва заметно напрягся, будто слово “привязан” было опаснее любых диагнозов.       Харнес снова посмотрел на него. Рука на его животе дрогнула, сжала крепче сукно рубахи. — Игнаци, — позвал он мягко. — Посмотри на меня.       Тот поднял взгляд слишком быстро. Так честно, как умеют только в его возрасте. Так же       честно, наверное, и Харнес смотрел когда-то на Бруно.       И в этом взгляде не было ни расчёта, ни игры, ни осознанного выбора — только удерживание. Как будто Харнес был единственной точкой, которая не расплывается.       Он почувствовал неприятное сжатие в груди. Не новое, но странно точное. — Тебе просто дурно, — добавил он. — Это пройдет.       Игнаци замотал головой так резко, что пришлось поймать его за лицо ладонями. — Тише, тише, тебе будет хуже, если будешь делать резкие движения.       Юноша всхлипнул в его руках. — Внутри… больше не пусто, — сообщил он без облегчения. — Тогда почему ты плачешь? — Потому что… Рядом с тобой там… — он оборвал слова, захлебнувшись слезами. — Слишком полно.       Последние слова дались ему совсем тяжело и он спрятал мокрое лицо на чужой груди.       Харнес почувствовал, как что-то в этом предложении застревает слишком глубоко. Он медленно вдохнул. И впервые за вечер не нашёл точного ответа, только очень осторожно положил ладонь ему на затылок.       Кармен отвернулась, сжав губы. Ее глаза были тоже мокры и она потянулась к карману накидки Харнеса, вынимая пузырек с маковым отваром. Капнула себе на язык пару капель и поморщилась. — Тебе не стоит, О’ди… — начал было Харнес. — Мне не стоит быть здесь сейчас. А тебе не стоит делать вид, будто ты не понимаешь, что он говорит! — ответила она зло. И выкатилась из постели на пол.       Харнес медленно поднял взгляд.       Кармен выглядела злой на саму ситуацию. И, возможно, на Харнеса тоже. — О’Ди… — начал он осторожно. — Не надо, — отрезала она.             Тихо.       Но так, что спорить было бессмысленно.       Она вытерла ладонью лицо — резко, почти грубо, как будто стирала с себя лишние эмоции. — Ты всё прекрасно понимаешь, Харнес, — добавила она уже тише. — Просто тебе удобнее думать, что нет.       Он молчал. Потому что ответ был слишком сложным. И слишком опасным.       Игнаци в это время не поднимал головы. Он всё ещё держался за его сорочку слишком крепко для человека, который просто пытается согреться. Слишком отчаянно для чего-то, что можно было назвать медицинским эпизодом.       Харнес осторожно погладил его по волосам снова.       Медленнее.       Чуть внимательнее.       И только сейчас понял, что делает это уже не для стабилизации состояния, а чтобы не допустить тишины, которая могла бы оказаться хуже слёз. — Игнаци, — тихо позвал он, когда дверь за О’ди захлопнулась.       Ответа не было. Только приглушённое дыхание в ткани.       Харнес медленно выдохнул. Игнаци в его руках чуть расслабился — почти незаметно. Как будто даже его тело не знало, где заканчивается помощь и начинается что-то другое.       Игнаци не отстранился. Наоборот — сильнее прижался, будто эти слова могли вытолкнуть его обратно в пустоту, из которой он только что выбрался. — Нет… — выдохнул он очень тихо, но упрямо. — Это не цикл.       Харнес замер. Рука в волосах остановилась, и на секунду стало слышно всё сразу: дыхание, ткань, далёкие шаги дежурного за дверью, и то, как слишком близко звучит чужой голос у его груди.       Он медленно опустил взгляд.       Игнаци всё ещё прятал лицо, но теперь уже не как в панике, но как человек, который сказал то, что нельзя было говорить вслух, и теперь не знает, куда деваться дальше.       Харнес осторожно вдохнул. — Игнаци, — начал он очень ровно. — Ты сейчас в состоянии, когда эмоции усиливаются.       Пауза. — Это не делает их менее настоящими. Но делает их…       Он запнулся. Подобрал слово. И не нашёл ни одного, которое не звучало бы как ложь.       Игнаци тихо перебил: — Я знаю, как это называется.       Харнес почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось.       Не боль.       Не тревога.       А узнавание, которого он не просил.       Он чуть сильнее сжал ладонь у него на затылке. — Ты не знаешь, — сказал он мягче. — Ты сейчас ищешь смысл в ощущениях, которые слишком большие для твоего тела сейчас.       Игнаци вздрогнул, но снова не отстранился. И это было хуже любой реакции. — Я не в первый раз это чувствую, — прошептал он.       Тишина.       Кардинальная.       Харнес медленно поднял руку с его волос и остановил её в воздухе. — С кем? — спросил он наконец.       И сразу понял, что вопрос звучит не так, как должен.       Игнаци не ответил сразу. Слишком долго.       А потом очень тихо: — С тобой.       И вот тогда Харнес впервые за весь вечер перестал контролировать выражение лица. Не полностью. Но достаточно, чтобы это стало заметно даже тому, кто лежал у него на груди.       Это не было признанием в полной мере.       Не таким, как когда Бруно после первой совместной хоти пообещал взять его замуж. И не таким даже, как сознавались украдкой другие альфы в надежде, что он предпочтет их.       Это признание не просило ничего в ответ.       Оно просто существовало. Тихо и неуверенно.       Харнес медленно опустил руку обратно — уже не в волосы, а просто рядом, на ткань одеяла. Будто ему нужно было за что-то зацепиться, чтобы не потерять равновесие. — Игнаци… — начал он.       И остановился.       Потому что дальше должна была идти привычная линия: объяснение, граница, возвращение в “норму”. Но ни одна из этих вещей сейчас не работала.       Он чуть отстранился назад — ровно настолько, чтобы снова посмотреть на Игнаци.       Тот выглядел хуже, чем минуту назад.       Не физически — эмоционально. Как человек, который сказал правду и теперь ждёт, что его за это оттолкнут.       Харнес медленно моргнул, впервые за разговор не найдя правильной медицинской формулировки.       Только человеческую. — Я думал о тебе. Слишком сильно. Как нельзя думать об омеге, — сознался Игнаци низко и упрямо посмотрел в лицо Харнеса. — Что… — начал он и не закончил.       Игнаци не отвёл взгляд.       Теперь в нём не было паники. Не было слабости. Осталась только та же упрямая честность, с которой он говорил всё с самого начала — просто теперь она стала опаснее.       Игнаци снова дрогнул губами. — Я хотел, чтобы ты был близко. Ближе, чем в библиотеке, и ближе чем… сейчас.       Его щеки краснели пятнами — не хоти, не смущения и не мака. — Я хотел быть с тобой, как бывают альфы… — голос снова дрогнул.       Харнес медленно моргнул.       Однажды.       Второй раз — уже не так уверенно.       Потому что фраза не укладывалась ни в одну из категорий, которыми он привык пользоваться.       Не “влечение”.       Не “состояние”.       И даже не “ошибка восприятия”.       Он аккуратно ослабил хватку на ткани одеяла, будто боялся, что любое резкое движение разрушит хрупкую конструкцию реальности. — Игнаци… — начал он. И замолчал.       Потому что продолжение не находилось.       Сердце с груди стучало так, как не стучало ни с Бруно, ни с кем-нибудь другим.       Почему-то именно сейчас он понял, что знает, что напишет в рассказе про “омегу-премьер-министра”. И эта история будет уже вовсе не о политике.       Руки сами потянулись к юному телу, обнимая его в ответ так же крепко, как оно прижималось к нему само.       Игнаци опустил взгляд и зашептал в ткань его сорочки: — Пожалуйста… только сегодня. Пока это еще можно списать на зов тела, будь со мной, как если бы это было нормально…       Завтра все снова встанет на привычные места.       Харнес допишет рассказ, послезавтра зачитает его в библиотеке.       Через два дня забудет о произошедшем, упившись вусмерть или наглотавшись настойки и возлегши с Бруно.       Но только сегодня, именно сейчас в его руках был тот, кто желал его больше и искреннее, чем кто-либо позволял себе желать.       Он притянул к себе вновь побледневшее лицо Игнаци.       Поцелуй не был похож ни на один другой. Не требовательный и не просящий о продолжении. Напротив — мягкий и трепетный, как никто никогда не отвечал губам Харнеса.       Его действительно дрогнули.       И на мгновение он не успел их остановить — не потому что хотел, а потому что тело среагировало быстрее смысла.       Но в следующую секунду он уже разжал хватку. Так, как размыкают что-то опасно живое, не желая причинить вреда ни себе, ни другому.       Игнаци всё ещё был слишком близко.       Слишком открыт.       Слишком честен в том, как держался за него — не как за спасение даже, а как за единственную точку, где мир перестаёт распадаться. — Пожалуйста… — прошептал он.       И Харнес почувствовал, как в этом слове нет ни капли игры.       Только просьба о том, чего у него самого никогда не было возможности сформулировать.       Харнес закрыл глаза на секунду. Очень коротко. И слишком поздно понял, что именно в нём сейчас происходит.       Не желание.       Не инстинкт.       А опасное смещение границ — то самое, которое он всегда наблюдал со стороны, всегда мог назвать, всегда мог лечить. Но никогда не чувствовал изнутри.       Он медленно отстранился. Не в сторону — вниз, назад, создавая расстояние, которое возвращало голосу контроль. — Игнаци, — сказал он тихо.       И это уже звучало иначе. Не как утешение, не как забота, — как попытка остановить момент до того, как он станет необратимым.       В ту же секунду губы Игнаци коснулись его шеи пылко и горячо. Без цели пометить или оставить след. Только почувствовать присутствие, которого тот так ждал и не смел надеяться.       «Я точно убью себя после этого,» — пообещал себе Харнес, кладя руки на талию Игнаци. Тело под пальцами дрогнуло и отозвалось охотно. Бедра подались вперёд, упершись в колени старшего омеги.       «Это ничего не значит. Он не знает, что делает,» — попытался вразумить себя Харнес, когда руки младшего заскользили под сорочкой.       Никто не касался его так. Несмело, без права на продолжение. Никто не трогал его плоть не чтобы взять, но чтобы дать.       Харнес задышал тяжелее, выворачиваясь на спину. Игнаци тут же последовал за ним и перекрыл его бедра своими, мокрыми не от душной испарины и дрожащими не от страха или безудержной волны пика тела.       Ладони Харнеса сами нашли бедра младшего под его сбившейся и пропитавшейся влагой рубашкой. Пальцы нашли вздыбленную плоть и совершили выученное движение.       И пальцы Игнаци двинулись синхронно, заставив старшего застонать в ответ. Это не было ловко и явно было единственным разом, когда он позволял себе прикоснуться к другому.       Харнес перевел взгляд на лицо юноши. Его глаза были темны и туманны, но полны решимости. Другой рукой он притянул Игнаци за плечи и тот послушно лег сверху, но пальцы не отпустили — скользнули вверх и внизу по срамной плоти настойчивее.       Они двигались синхронно, совершенно не быстро, без цели скорого завершения, но когда Игнаци застонал совершенно пронзительно и тонко, окропив живот и ладонь Харнеса, он тоже не смог сдержаться и застонал в ответ.       Стон вырвался сам, абсолютно непроизвольно. Харнес никогда не позволял себе такого откровенного звука в постели с Бруно. От одной, последней мысли о том, что до сих пор его только брали, с твердой уверенностью в правдивости чувств и взаимного желания, Харнес и сам излился, запачкав себя и руку на своем стержне.       Смешно.       Омежья плоть никогда не смела так называться. Она была только необязательным придатком все эти годы.       Лишь не теперь.       Не когда на нем так доверчиво и слабо трепетало чужое тело.       Они молчали.       Никто не торопился отстраниться первым.       Игнаци не поспешил уйти или прикрыться, как это было свойственно новичку прежде. — Я думал… ты оттолкнешь меня. Скажешь, что любишь только одного… — забормотал он, не поднимая лица.       Харнесу нечего было ответить. Он и вправду должен был сказать подобное.       «У меня есть альфа»       «Мы поженимся в середине лета, при цвете маков и вереска.       «У меня есть обещание перед другим»       Ни одна из этих фраз не нашла места на языке, и это само по себе стало ответом, который он не планировал давать.       Он медленно опустил взгляд.       Как будто пытался найти слова где-то на поверхности смятой постели. — Игнаци… — начал он.       И снова замолчал.       Потому что понял: всё, что он скажет сейчас, либо причинит боль кому-то из них двоих, либо окажется ложью.       А он слишком привык к точности, чтобы выбирать между двумя ошибками.       Игнаци уже смотрел на него.       Тихо.       Ожидающе.       И в этом взгляде не было давления — только попытка понять, где он вообще находится в этой системе координат.       Харнес медленно выдохнул. И вместо ответа, который от него ждали, сказал другое: — И я не хочу, чтобы ты потом жалел о том, что сказал здесь и сейчас.       Это было честно. И именно поэтому — недостаточно.       Он это понимал.       Игнаци опустил взгляд. Долго молчал. А потом очень тихо: — А если я не пожалею?       И ответом было «Я не пожалею тоже».       В жизни Харнеса Прескотта никогда не должен был существовать Игнаци Милланд.       Но и Бруно Бергман с его прописанной невидимым уставом заботой и ласковым снисхождением — тоже.       Он притянул обмякшее тело Игнаци ближе, упираясь лбом к его плечо. Пальцы младшего тут же зарылись в его волосы. — Я не прошу о большем, — прошептал тот. — Ты можешь вернуться к Бруно, если нужно…       Но Харнес не вернулся. Ни ночью, ни на утро.       Не из стыда за произошедшее.       Не оттого, что выбрал другого.       Лишь потому, что выбрал путь, который все это время лежал перед ним, но никогда не смел быть названным вслух.