Только о тебе

Запах дешёвого блокатора со вкусом ледяной мяты въелся в горло, оставляя на языке блядский химический привкус. Саэ ненавидел его почти так же сильно, как ненавидел саму причину, по которой ему приходилось глотать эти таблетки горстями, нарушая все возможные дозировки. Омега. Само это слово вызывало у него рвотный рефлекс. Вся эта блядская биологическая иерархия казалась Саэ ошибкой эволюции, злой шуткой, которую сыграла с ним природа. В мире, где он привык контролировать каждый миллиметр футбольного поля, каждый вдох соперника и траекторию мяча, его собственное тело оставалось миной замедленного действия. Источником уязвимости. Слабостью, которую нельзя было допускать. Саэ презирал омег. Презирал их покорность, их вечную нужду в ком-то сильном, их судорожное желание ублажать альф, подставляя шею под укус. Общество завернуло эту блядскую кабалу в красивую обёртку «истинных пар» и «продолжения рода», но Саэ видел суть. Омеги в этом мире оставались инкубаторами. Элитными или дешёвыми — без разницы. Живым мясом, которое рано или поздно ломали через колено, заставляя судорожно выгибать спину и умолять о наполнении, пока очередной ошалевший от гормонов альфа выбивал из них остатки гордости. Его тошнило от мысли, что внутри него скрыта та же самая присоска, требующая узла, семени и чужого запаха. Первый и единственный раз это дерьмо настигло его в Испании. Саэ тогда только исполнилось тринадцать. Мадрид встретил его сухим, удушливым зноем и абсолютным одиночеством. Он думал, что железная дисциплина и изнуряющие тренировки смогут заглушить биологию. Он ошибался. То тошнотворное, липкое тепло, которое разлилось по низу живота прямо посреди вечерней тренировки, застало его врасплох. Органы словно плавились, превращаясь в жидкий, позорный кисель. Саэ едва дотащил ноги до спального корпуса академии, заперся в душевой и пытался смыть с себя этот внезапный, удушающе сладкий запах, который его тело начало источать вопреки его воле. Тогда-то всё и полетело к чертям. Его сосед по комнате — Банни, блядский нападающий из молодёжки, чья комната пахла дешёвым одеколоном, потом и агрессивным, дешёвым альфа-мускусом, — почувствовал это сразу. Саэ до сих пор помнил, как хлопнула дверь ванной. Помнил этот сумасшедший, остекленевший взгляд парня, который секунду назад казался обычным приятелем по команде. Биология стёрла все цивилизованные рамки за секунду. Банни не стал спрашивать разрешения. Запах омеги в течке сорвал с него тормоза. — Так ты у нас, оказывается, сучка, Итоши? — хрипел Банни, впечатывая Саэ лицом в холодную, скользкую плитку. Саэ пытался драться. Он выбивал коленные чашечки, рвал ногтями чужую кожу, но тело в течке предавало его с каждым ударом сердца. Мышцы стали ватными, а проклятая смазка, выделяющаяся между бёдер, лишала его возможности сопротивляться. Банни просто сломал его сопротивление массой, навалившись сверху и больно заламывая руки за спину. — Заткнись и не рыпайся, если не хочешь, чтобы завтра вся академия знала, что наш «гениальный полузащитник» — текущая омега. Я никому не скажу, слышишь? Но ты дашь мне трахнуть себя прямо сейчас. Отработаешь своё право оставаться здесь, — шептал этот ублюдок Саэ прямо в ухо, пачкая его шею своей горячей, вонючей слюной. Это было насилие, завёрнутое в сделку. Саэ помнил тупую, разрывающую боль, когда Банни вошёл в него без какого-либо подобия подготовки. В тринадцать лет никто не носил с собой гандоны на обычную тренировку. Саэ просто лежал на ледяном полу, стиснув зубы до крошева, пока чужой член рвал его изнутри. Единственное, что его спасло от полного краха — в самый последний момент, когда Банни уже завывал от приближающегося оргазма, тот всё же успел вытащить. Горячая, липкая сперма брызнула на кафель и на бёдра Саэ, но не попала внутрь. Тогда пронесло. Страх забеременеть, стать раздувшейся, беспомощной скотиной, привязанной к гнезду и потерявшей футбол навсечь, выжег в душе Саэ шрам. Он вычищал себя в том душе до крови, сдирая кожу мочалкой, пока Банни одевался и, ухмыляясь, бросал ему: «А ты тугой, япошка. Мне понравилось». Через неделю Банни перевёлся в другой клуб — Саэ позаботился о том, чтобы на поле этот ублюдок получил «случайную» травму, которая навсегда закрыла ему путь в основной состав. Но страх остался. Липкий, уродливый страх перед собственной утробой. С тех пор Саэ жрал блокаторы горстями, выжигая в себе любые намёки на омежью природу. Его запах стал стерильным, как медицинский спирт. И вот теперь он вернулся в Японию. В этот блядский инкубатор под названием «Blue Lock», где в замкнутом пространстве заперли три сотни эгоистичных, агрессивных альф, каждый из которых бредил идеей доминирования. Саэ согласился участвовать в этом фарсе только ради того, чтобы посмотреть на так называемого «гения» и закрыть вопросы с прошлым. Но стоило ему ступить на территорию комплекса, как воздух показался ему слишком тяжёлым. Особенно когда рядом крутился Рин. Рин вырос. Саэ заметил это сразу, как только их взгляды пересеклись в главном холле. Его младший брат больше не был тем сопливым мальчишкой, который бегал за ним хвостиком и заглядывал в рот. От Рина за версту несло тяжёлым, тёмным, едва сдерживаемым запахом альфы — чем-то похожим на горький полынный дым и хвою перед грозой. Этот запах буквально давил на брыжейку, заставляя воздух вокруг Рина вибрировать от едва скрываемой ярости и собственничества. Рин смотрел на него волком. В его глазах горела чистая, незамутнённая ненависть, смешанная с болезненной, маниакальной привязанностью. — Зачем ты припёрся, Саэ? — голос Рина стал ниже, глубже. Он вибрировал где-то в грудной клетке, и Саэ с ужасом почувствовал, как внутри него, на самом дне живота, шевельнулся едва заметный, позорный спазм. Блокаторы работали на пределе. Саэ сжал кулаки в карманах куртки, удерживая на лице маску абсолютного, ледяного безразличия. — Пришёл посмотреть, насколько сильно ты деградировал в этой клетке, Рин, — холодно ответил Саэ, проходя мимо брата. Он намеренно задел его плечом. И в эту долю секунды, когда их тела соприкоснулись, Саэ показалось, что Рин шумно, судорожно втянул носом воздух, пытаясь пробить его стерильный, химический барьер. Рин искал его настоящий запах. Тот самый, который Саэ так тщательно прятал от всего мира.

***

Комната в их старом доме всегда казалась Рину слишком огромной, когда Саэ не было рядом, и удушающе тесной, когда брат находился в пределах видимости. Рин помнил, каких трудов ему стоило выбить право спать в одной постели с нии-чаном. Родители долго хмурились, мотали головами и твердили, что они уже слишком взрослые, что у каждого должно быть своё пространство, но Рин просто уставился в пол, сжал кулаки до побелевших костяшек и уложил на лопатки их родительский авторитет одной глухой, затяжной истерикой. Он отказывался засыпать один. Без Саэ комната превращалась в склеп, где тени на стенах шевелились, словно живые твари, готовые сожрать его изнутри. В конце концов, родители нехотя сдались, уступив его бешеному, маниакальному упрямству. Ибо Рин уже тогда был безумен. Он копировал Саэ во всём. Это не было обычным подражанием младшего брата старшему; это было абсолютное, слепое поглощение чужой личности. Когда Саэ говорил, Рин ловил каждое слово, впитывая необычные, резкие обороты речи, которые нии-чан приносил с улицы или из футбольной секции. Когда Саэ, недовольно щурясь на солнце, слегка выпускал кончик языка, чтобы показать своё раздражение или пренебрежение к соперникам, Рин послушно повторял этот жест перед зеркалом, пока тот не въедался в его собственные повадки намертво. Он следовал за своим объектом обожания как преданный, выдрессированный пёс, готовый укусить любого, кто посмеет встать между ними. Он любил его. Так сильно, что эта любовь порой мешала ему дышать, оседая в лёгких тяжёлым, сладким пеплом. Каждую ночь, когда комната погружалась в вязкую, чернильную темноту, Рин не спал. Он часами лежал на боку, подперев щеку ладонью, и смотрел на Саэ. В лунном свете, пробивающемся сквозь дешёвые шторы, нии-чан казался ему божеством, сошедшим с небес на грязную землю. Рин обожал его холодную, резкую красоту. Тонкие, идеально очерченные брови, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные скулы, и губы… Губы Саэ никогда не были пухлыми. Они были сухими, иногда слегка потрескавшимися от вечного бега на ветру и привычки кусать их во время тяжёлых раздумий. У самого же Рина губы в то время всегда оставались влажными, мокрыми из-за детских слюней, и этот контраст сводил его с ума. Губы брата казались самым желанным, самым запретным плодом во всей вселенной. В ту ночь напряжение между ними, казалось, достигло своего пика, хотя Саэ мирно спал, тихо и размеренно дыша. Воздух в комнате стал душным, липким, будто перед сильной грозой. Слепо следуя первобытным, ещё не осознанным инстинктам, Рин медленно, затаив дыхание, наклонил голову. Поцелуй вышел невесомым, но до ужаса ощутимым. Рин едва коснулся своими влажными губами сухой кожи Саэ, и по его позвоночнику тут же ударил мощный разряд тока. Саэ было чертовски сложно разбудить — Рин знал эту его особенность, ибо нии-чан выматывался на тренировках до полного истощения. Пользуясь этой безнаказанностью, Рин чуть отстранился, а затем, ведомый глухим, интуитивным порывом, аккуратно приоткрыл рот своего нии-чана большим пальцем. Ему хотелось большего. Ему хотелось углубить этот поцелуй, сделать его настоящим. Он вспомнил, как несколько дней назад зашёл на кухню за водой, которую его попросил принести нии-чан после долгой пробежки. Тогда он случайно увидел родителей. Они стояли у раковины, намертво вцепившись друг в друга, и судорожно, с каким-то животным голодом глотали общую слюну, перекатывая её из рта в рот. Маленький Рин тогда не знал, как назвать это уродливое и одновременно завораживающее зрелище. Позже, тайно погуглив на компьютере, он узнал, что это слово — поцелуй. И что происходит это исключительно между двумя взаимно влюблёнными людьми. «Нии-чан ведь тоже любит меня, правда?» — пронеслась в его голове отчаянная, болезненная мысль. Пусть не так же сильно, как сам Рин, пусть холодно и сдержанно, но любит же. Иначе и быть не могло. Когда его язык робко, а затем всё более смело проскользнул внутрь рта Саэ, мир для Рина перестал существовать. Он начал медленно, почти благоговейно исследовать чужую ротовую полость, натыкаясь на ровные зубы и горячее нёбо. По его телу мгновенно пробежала огромная стая обжигающих мурашек. В штанах стало невыносимо тесно. Там, в паху, завязался тугой, горячий узел, который требовал немедленного выхода. Рин ничего не знал об анатомии альф и омег, в силу возраста он был абсолютно чист в этих вопросах, но в тот момент в нём словно проснулся кто-то другой. Кто-то древний, опытный и безжалостный. Убрав правую руку от прекрасного, беззащитного лица Саэ, Рин опустил её вниз, к своему паху. Дрожащими пальцами он немного стянул домашние шорты и впервые в жизни несмело тронул себя. Взрыв эмоций был такой силы, что у него закружилась голова. Он чувствовал себя настолько взволнованным, что сердце готово было пробить рёбра. Это было чертовски, невероятно приятно — то, чего он никогда раньше не делал, ибо просто не нуждался в этом до появления этого удушливого чувства к брату. Когда кислорода до жути начало не хватать, Рин с тихим всхлипом отстранился от чужих губ, чтобы глотнуть воздуха. Он снова приблизился к божественному личику Саэ, но теперь, обезумев от лавины новых ощущений, начал жадно лизать его щеки, будто это было самое вкусное мороженое в его жизни. В тот момент Рин чётко понял одно: щеки и губы его брата были вкуснее любого леда, который они когда-либо лизали вместе с нии-чаном после изнурительных игр на поле. Когда внутреннее напряжение стало слишком сильным, а комната сузилась до размеров их постели, Рин подался вперёд в последний раз. Он снова припал к губам брата в глубоком, мокром поцелуе, чтобы, задыхаясь от собственной смелости, кончить прямо себе на руку. Внутри него что-то оборвалось. На секунду Рин испугался, подумав, что он сейчас просто описается от столь неприлично приятного акта, но когда его тело судорожно вылило густую белую жидкость на пальцы, он замер. Отстранившись от губ Саэ, Рин тяжело дышал. Он уставился на свою правую руку, испачканную в чём-то незнакомом и липком. На его детском лице отразилось искреннее удивление. Он не стал пробовать эту жидкость на вкус, а лишь брезгливо, но торопливо вытер ладонь о простыню с краю кровати. С быстро бьющимся, испуганным сердцем он лёг обратно, поближе к брату, и крепко обнял его, утыкаясь носом в шею. От них обоих теперь разило чужим потом, детским испугом и тяжёлым, липким возбуждением, которое ещё долго мешало Рину уснуть. Но в скором времени, согретый теплом чужого тела, он наконец провалился в глубокий, тревожный сон.

***

Когда Рин резко открыл глаза, прошлое разбилось, оставив после себя лишь горькое, удушливое послевкусие. Он лежал на узкой кровати в своей комнате в «Blue Lock», уставившись в стерильно-белый потолок, а в ушах всё ещё стоял шум его собственного детского дыхания. Воспоминание отпустило его, но тело, ведомое первобытными инстинктами, отреагировало мгновенно и безжалостно. Ткань тренировочных штанов натянулась до предела. Член встал, налившись тяжёлой, пульсирующей кровью, и теперь требовал грубого, немедленного внимания. Рин со свистом втянул носом спёртый воздух помещения, чувствуя, как внутри закипает глухая, контролируемая ярость. Этот постыдный случай из глубокого детства он годами хранил в самых тёмных закоулках своей памяти, в ментальной папке, которую сам для себя окрестил «любимое с сожалением». Любимое — ибо в ту ночь он был ближе к Саэ, чем когда-либо в жизни. Сожаление же выжигало изнутри тупой, уродливой болью. Рин до скрежета зубовного презирал себя за то, каким наивным и глупым ребёнком он тогда был. В силу возраста он понятия не имел о физиологии альф и омег, не знал, что значит взять кого-то силой, сломать чужую волю и трахнуть без памяти, до кровавых трещин и хриплого воя. Если бы он тогда, в той тёмной душной комнате, обладал нынешними знаниями и силой альфы, он бы не ограничился робкими поцелуями. Он бы добровольно, прямо там сорвал с Саэ эти блядские шорты и оттрахал бы эту высокомерную сучку до полусмерти, заклеймив своим запахом на всю оставшуюся жизнь. Несмотря на то, что Саэ был альфой. На эти больные, извращённые фантазии его плоть среагировала быстрее, чем остатки здравого смысла. Хотя, если быть честным, никакого здравого смысла у Рина не осталось ещё в тот самый момент, когда Саэ перешагнул порог этого корпуса. С первого же взгляда на старшего брата у него окончательно снесло крышу. Все эти годы тренировок, вся его хвалёная концентрация на футболе и жажда мести превратились в один сплошной, кровоточащий узел. Он всегда хотел Саэ. Не как соперника, не как брата — он вожделел его как самую дорогую, недостижимую добычу, которую необходимо было уничтожить и присвоить. Рин тяжело перевернулся на бок, пытаясь унять бешеный стук сердца. Завтра предстояла изнурительная утренняя тренировка, где нужно было выжимать из себя максимум, и сон был необходим как воздух. Он честно попытался закрыть глаза и заставить себя уснуть, но пульсирующий стояк не давал ни единого шанса на передышку. Горячая кровь стучала в паху, вымывая из головы любые мысли, кроме бледного лица Саэ и его сухих, желанных губ. Глухо, раздражённо вздохнув, Рин резко откинул одеяло. Простыни показались ему слишком холодными, а воздух в комнате — невыносимо тесным. Кое-как натянув шорты, он поднялся с кровати и, стараясь не шуметь, направился в сторону тёмного коридора, ведущего к общему туалету. Ему нужно было слить это блядское напряжение, пока оно не сожрало его заживо.