Только о тебе

В одиннацать лет мир Рина Итоши сузился до размеров одной-единственной человеческой фигуры. В его тогдашнем детском, ещё не загаженном гормонами восприятии Саэ казался не просто старшим братом — он виделся настоящим, блядским ангелом, сошедшим с небес прямо на вытоптанный газон их провинциального поля. Ему, честное слово, не хватало только огромных, пышных белых крыльев за спиной, чтобы завершить этот безупречный, сияющий образ. Хотя, если раскинуть мозгами сейчас, нахера Саэ крылья? Чтобы всякие посторонние ублюдки пялились на него ещё более жадными, липкими глазами? Чтобы кто-то ещё, кроме самого Рина, пускал слюни на его нии-чана? Нет, блять. Исключено. Саэ принадлежал исключительно ему — от кончиков этих необычных, нежно-малиновых волос до длинных, тёмно-зелёных ресниц на нижних веках, которые Рин мог разглядывать часами, пока брат спал. Рин был готов вечно ловить каждый его холодный вздох, заглядывать в рот и слепо, как дрессированный пёс, выполнять любое указание. Этот человек был его кислородом, его личным смыслом жизни и единственной грёбаной надеждой в тупом, сером мире. «Мой нии-чан — самый крутой на свете», — эта мысль циркулировала в черепной коробке Рина круглосуточно, вымывая из головы любые другие зачатки независимого мышления. Мысли о старшем брате не просто посещали его иногда — они буквально сжирали его изнутри, выстраивая глухую, тяжёлую зависимость, похлеще любого тяжёлого наркотика. Ему жизненно необходимо было оставаться единственным центром притяжения в орбите Итоши-старшего. Любой, кто посмел бы подойти к Саэ ближе, чем положено, автоматически становился личным врагом Рина, которого хотелось закопать прямо за футбольными воротами. Порой доходило до абсурда: мелкий Рин умудрялся бешено, до удушающих спазмов в горле ревновать брата даже к собственным родителям. Он искренне не доверял им своё главное сокровище. Родители казались ему чужаками, которые не имели права даже дышать в сторону Саэ. Саэ был только его собственностью. Самым чистым, самым идеальным существом. И, что самое приятное, Саэ будто бы отвечал взаимностью. Он не пытался уничтожить этот хрупкий, маниакальный мирок младшего брата. Напротив, он всегда мягко улыбался ему, защищал от нападок сверстников и проводил с ним каждую свободную секунду. Для Рина этот суверенный кайф был круче любого допинга. Его штырило от одного присутствия нии-чана рядом. Для обычных людей футбол был увлечением, мечтой, способом выбиться в люди или банальным развлечением по выходным. Но не для Рина. Итоши-младшему было глубоко и искренне насрать на саму игру, на кожаный мяч и на кубки. Он полюбил футбол только потому, что его любил Саэ. Он бегал по полю до кровавых мозолей и рвал лёгкие только потому, что его ангел делал то же самое. Он выгрызал победы у соперников зубами, ибо его нии-чан обожал вкус триумфа. Всё, чего Рин по-настоящему жаждал в этой жизни — это точечное, концентрированное внимание со стороны Саэ. Его редкая похвала. Его тёплая ладонь, опускающаяся на макушку, и это тихое, брошенное вскользь: «Молодец, Рин». Больше ничего не нужно было. Никакие шмотки, никакие друзья, никакое признание толпы не имели веса. Саэ въелся в его кровь, в его ДНК хуже самой ублюдской, неизлечимой привычки. И это было просто ахуенно. Ресничку-младшему такой расклад безумно нравился. Настоящий кайф в чистом виде. А потом из Мадрида пришло это блядское электронное письмо. И весь идеальный, вылизанный до блеска мир одиннадцатилетнего Рина дал монументальную, необратимую трещину. Саэ уезжает? За границу? На другой конец чёртовой планеты? Эта новость ударила под дых так сильно, что в глазах на секунду потемнело. Больше не будет совместных тренировок до темноты? Больше нельзя будет тайно смотреть на его спящее лицо по ночам, вдыхая родной запах? Каждая из этих мыслей убивала Рина в реальном времени, принося жгучую, острую боль, по сравнению с которой порез опасным лезвием казался лёгким пожёвыванием комара. Рин мысленно, изощрённым матом проклинал эту испанскую академию, проклинал весь международный скаутинг и каждого функционера, который приложил руку к тому, чтобы забрать у него Саэ. Он ненавидел весь мир за то, что его нии-чана уводят силой из его рук. Но вслух он не произнёс ни слова. Он не имел права показать свою слабость своему ангелу. Саэ должен был видеть в нём сильного преемника, идеального напарника, альфу, который справится со всем сам. В день отъезда в международном терминале аэропорта было невыносимо шумно. Вокруг сновали толпы безликих, раздражающих людей, но для Рина существовал только Саэ с его небольшим дорожным чемоданом. Рин изо всех сил натянул на лицо широкую, фальшивую улыбку, мысленно смиряясь с неизбежным дерьмом, и изо всех сил замахал руками в знак прощания, провожая брата до зоны паспортного контроля. И вот тогда, прямо перед тем как переступить черту, Саэ на секунду обернулся. — Удачи, нии-чан! — из последних сил, срывая голосовые связки, крикнул Рин вслед, надеясь, что его голос пробьёт гул толпы. Саэ услышал. Он остановился, посмотрел прямо на него своими изумрудными, точно такими же, как у самого Рина, глазами, и… улыбку. Это была та самая, их личная, тёплая улыбка, предназначенная только для младшего брата. В эту долю секунды у Рина внутри произошёл такой мощный, оглушительный взрыв эндорфинов, что он чуть не кончил прямо в штаны посреди переполненного терминала. Но эйфория длилась недолго. Саэ развернулся спиной, его малиновая макушка скрылась за стеклянными дверями контроля, оставляя Рина стоять в абсолютно пустом, по его личным ощущениям, помещении. Мир вокруг мгновенно потерял все краски, превратившись в безжизненную, уродливую пустыню, где больше невозможно было дышать. Рин остался один. В пустой стране, с чётким осознанием того, что его ангел улетел.

***

После отъезда Саэ привычная жизнь одиннадцатилетнего Рина не просто покатилась к чертям — она превратилась в тягучее, серое болото. Мальчишка наивно надеялся, что со временем эта удушающая тоска немного притупится. Он искренне пытался перевернуть страницу, начать всё с чистого листа, но биология и ментальная зависимость оказались сильнее детских планов. Сконцентрироваться на ежедневных тренировках стало решительно невозможно. Образ старшего брата преследовал его повсюду, выжигая на сетчатке глаз зелёный изумруд чужого взгляда. Каждую секунду своего блёклого существования Рин думал только об одном. Не скучает ли Саэ по нему так же сильно? Не думает ли он о нём там, в далёкой солнечной Испании, разрывая лёгкие на чужих полях? Этот маниакальный фокус на одной-единственной персоне отчаянно мешал дышать, развиваться и становиться сильнее. Рин буквально застрял в текстурах собственного обожания. Единственной ниточкой, связывающей его с утерянным раем, оставался дешёвый смартфон. Рин стабильно, с упорством заведённого автомата, наяривал брату по пять раз в сутки. Саэ поднимал трубку от силы дважды. Их международные разговоры никогда не длились долго, обрываясь на полуслове из-за короткого «мне пора на тренировку» Итоши-старшего. Но даже несмотря на этот ледяной лаконизм, Рин испытывал почти физический оргазм от одной сука секунды родного голоса в динамике. Вся накопленная за день детская злость, удушающая грусть и скука мгновенно испарялись, уступая место чистейшему, концентрированному наслаждению. Рину было абсолютно по барабану, в каком тоне с ним разговаривают. Пускай голос Саэ звучал сухо, отстранёно или — что случалось крайне редко — с мимолётным проблеском тепла, младший всё равно светился от счастья. Главное, что это был его нии-чан. Его личный ангел. Но через пару месяцев иллюзия близости окончательно рухнула. Звонки Саэ начал сбрасывать. Сначала Рин пытался найти этому логичные, взрослые оправдания. Мол, нии-чан чертовски занят в молодёжке «Реала», либо связь в Мадриде оставляет желать лучшего. Однако этот тотальный игнор затянулся на один месяц, затем на второй, и детская уверенность пошла глубокими трещинами. Последней каплей стал глупый, бытовой разговор на кухне. Рин невзначай спросил у родителей, связывался ли с ними Саэ в последнее время. И родители обыденным, спокойным тоном ответили: да, конечно, звонил буквально вчера, всё у него отлично. В тот самый миг хрупкий мир одиннадцатилетнего Рина Итоши дал вторую монументальную трещину. Лицо мальчишки мгновенно помрачнело, превратившись в безжизненную маску, а в горле застрял огромный, колючий ком, который отказывался исчезать до самой поздней ночи. В тот вечер Рин просто лежал на своей половине кровати, тупо уставившись в стену, и бесконечно гонял по кругу уродливые, ранящие мысли. Почему? Почему, блять, именно он? Что он сделал не так? Где конкретно он облажался, в какой момент сказал что-то лишнее или неправильное? Ведь всё же шло просто идеально. Саэ улыбался ему в аэропорту. Эти безответные вопросы натурально пожирали его детское сердце, сжигая остатки рассудка дотла. Когда Рин в очередной раз потянулся к тумбочке, чтобы проверить пропущенные, дрожащие пальцы подвели его. Смартфон выскользнул из рук и с глухим, хлёстким стуком приземлился на деревянный пол. Рин нехотя приподнялся на локтях, заглядывая за край кровати. Экран телефона всё ещё тускло светился в полумраке комнаты. На разбитом дисплее отчётливо горело имя единственного сохранённого контакта — «Любимый». Саэ. Пялясь на эти буквы ещё несколько секунд, Рин не выдержал. Защитные барьеры, которые он так тщательно выстраивал перед родителями, с треском лопнули, и из глаз хлынули горячие, непрекращающиеся слёзы. Обида и глухая ярость, копившиеся долгими неделями в этой душной комнате, наконец-то вырвались наружу. Комок в горле судорожно сжимал все внутренности, голова раскалывалась от хронического недосыпа, а тело ныло от изнуряющих, бессмысленных тренировок. Детское сердце просто не вывозило такого масштаба предательства со стороны своего божества. Рин не планировал плакать. По крайней мере, до последнего надеялся, что сможет сдержать этот позорный омежий всхлип. Но в итоге всю ночь он провёл в слезах, утыкаясь лицом в подушку, чтобы родители за стеной ничего не услышали. Он плакал от дикой, несправедливой обиды. Он искренне, блять, не вкуривал, почему его идеальный ангел так легко швырнул его чистые чувства об пол, топча их своими бутсами. Саэ делал ему больно. Чертовски больно. И именно этот ночной плач окончательно похоронил внутри одиннадцатилетнего Рина ласкового младшего брата, дав дорогу будущему безжалостному нападающему «Blue Lock».

***

В реальность «Blue Lock» Рин возвращался неохотно, словно вылезал из похмельного кошмара. Прошлое давно сгнило, но его отголоски знатно портили настроение. Сейчас, стоя на краю изумрудного искусственного газона, Итоши-младший выглядел как человек, готовый в любой момент сорваться на драку. Вокруг него ощутимо фонило тяжёлым альфа-запахом — чем-то средним между горькой полынью и хвоей перед грозой. Местная элита из топ-30, обычно обожавшая гнуть пальцы и орать на всё поле, рядом с ним резко затыкалась и обходила парня стороной. У Рина на лице было слишком чётко написано «не подходи — убью», так что испытывать судьбу дураков не находилось. Саэ сидел на гостевой трибуне, устроившись чуть в стороне от тренерского штаба. Вид у него был максимально ленивый и капризный. Он подпирал подбородок ладонью в фирменной белой перчатке, а взгляд изумрудных глаз, наполовину скрытый малиновой чёлкой, казался абсолютно стеклянным. Было очевидно, что ему глубоко насрать на этот местечковый цирк, на амбиции японских подростков и на весь проект Эго Джинпачи в целом. Но Рин кожей чувствовал: Саэ палит только за ним. Этот подкожный, сука, радар включался внутри Рина каждый раз, стоило им оказаться в одном закрытом пространстве. Саэ мог сколько угодно корчить из себя недосягаемого гения мирового уровня, но его фокус оставался намертво привязан к младшему. Рин ощущал этот взгляд почти физически — он жёг лопатки сквозь плотную ткань тренировочной джерси, заставляя мышцы работать на пределе. — Эй, Итоши! Пас! — рявкнул кто-то из нападающих справа. Рин даже ухом не повёл. Послал придурка мысленно нахер, перехватил мяч и рванул вперёд. Скорость была такой, что защитник, попытавшийся изобразить прессинг, просто запутался в собственных ногах и смешно растянулся на газоне. «Клоун бездарный», — цинично хмыкнул про себя Рин, даже не оборачиваясь на чужой позор. На поле он вёл себя как зажравшийся хищник: ломал чужие тактические схемы, обходил соперников на чистом эгоизме и стебался над их жалкими попытками отобрать мяч. И каждое чёртово движение было адресовано исключительно трибунам. Рин штамповал голы один за другим, с хлёстким звуком вколачивая снаряд точно под перекладину. И каждый раз, когда сетка судорожно вздрагивала, он мазал тяжёлым, злым взглядом по фигуре старшего брата. Это был их немой, извращённый диалог, где Рин без слов доказывал, что он стал лучше. Для Рина не существовало рамок. Он искренне считал Саэ таким же альфой, как и он сам — сильным, доминантным мудаком, которого просто необходимо нагнуть на поле, чтобы сломать его хвалёную спесь. И Рину было абсолютно похер на то, что в обществе про связь двух альф думают. Ему хотелось подчинить Саэ, заставить его смотреть только на себя, и точка. Саэ на трибуне не шевелился. Лицо оставалось идеальным кирпичом, но Рин чётко заметил, как на долю секунды сузились изумрудные зрачки брата, когда мяч в очередной раз залетел в девятку. Саэ оценивал риски. Он видел, что этот «щенок» превратился в реальную угрозу. А внутри самого Саэ в этот момент творился тихий, скрываемый ад. Воздух в манеже казался ему удушающим, липким, до отказа забитым чужим потом и тестостероном. Но хуже всего был запах Рина. Этот блядский полынный дым буквально прошивал все барьеры. Блокаторы уже жгли желудок, химическая мята на языке казалась горькой, как яд, но организм омеги, запертый в теле полузащитника, предательски плыл от этой дикой волны давления. На самом дне живота Саэ завязался тугой, горячий узел. Его тело судорожно пыталось подстроиться под запах сильнейшего самца на поле. «Сука, только не вздумай сорваться здесь», — мысленно выплюнул Саэ, сильнее впиваясь пальцами в подлокотник. Его тошнило от собственной слабости, от этой блядской зависимости от чужой биологии. Он презирал «Blue Lock», но больше всего он сейчас ненавидел Рина за то, что из-за него его стерильная защита трещала по швам. Когда прозвучал финальный свисток, Рин замер в центре поля. Волосы промокли от пота, грудь тяжело вздымалась, а на губах застыла злая, хищная усмешка. Он снова задрал голову к трибунам. Саэ уже поднимался. Ни одного лишнего жеста, стопроцентный, выбешивающий самоконтроль. Он развернулся спиной к газону и лениво пошёл к выходу, даже не удостоив Рина банальным кивком. Саэ уходил, унося свой химический покой, а младший брат остался один на один с кипящей, неудовлетворённой злостью посреди пустого поля.

***

Кафель в душевой блока «Blue Lock» отдавал дешёвым дезинфектором и застоявшимся паром. Саэ стоял под ледяной струёй неподвижно, закинув голову назад и позволяя воде смывать с кожи чужие запахи. Внутри всё ещё глухо ворочался тот позорный, липкий спазм, вызванный полынной вонью Рина на поле. Таблетки, сука, явно начали сдавать позиции. Саэ чувствовал это по тому, как неестественно быстро горело лицо и как сильно чесалась кожа под лопатками. Голова гудела. Химический барьер из мятных блокаторов, который он выстраивал годами, сейчас напоминал прогнивший забор, готовый рухнуть от любого сильного порыва ветра. Выключив воду, он рывком натянул тренировочные штаны и свободную чёрную толстовку, даже не вытираясь толком. Мокрые малиновые пряди облепили шею, раздражая и без того взвинченные нервы. Саэ закинул пустую банку из-под таблеток в мусорное ведро, мысленно пообещав себе вечером достать новую дозу у здешних медиков, и толкнул тяжёлую дверь в пустой коридор жилого корпуса. Дойти до своей комнаты он не успел ровно на три шага. Из-за угла молча, как тень, вырос Рин. Переодетый после душа, в чистой серой олимпийке, но всё такой же взвинченный, с потемневшим, злым взглядом. От него до сих пор шло это удушающее альфа-давление, которое заставило Саэ инстинктивно напрячь спину. — Какого хера ты встал посреди дороги, чучело? — Саэ даже не замедлил шаг, планируя просто обойти брата по дуге. Голос прозвучал привычно лениво и высокомерно, с чётким налётом стёба. Рин не ответил. Вместо этого он сделал резкий выпад вперёд и с глухим, хлёстким стуком впечатал ладонь в стену прямо возле уха Саэ, наглухо перекрывая ему путь к отступлению. Ткань толстовки Саэ задела грудь Рина. Расстояние между их лицами сократилось до каких-то жалких десяти сантиметров. — Ты охерел, Рин? Руку убрал, пока я её тебе не сломал, — Саэ даже бровью не повёл, хотя внутри всё судорожно сжалось. Он уставился прямо в изумрудные глаза младшего, удерживая на губах привычную, презрительную усмешку. — Ты сука, Саэ, — процедил Рин сквозь зубы. Его голос вибрировал от едва сдерживаемой ярости, низкий, хриплый, бьющий по барабанным перепонкам. — Опять строишь из себя неприкасаемого гения? Думаешь, припёрся сюда, посидел на трибуне с таким видом, будто тебе все должны, и можешь просто свалить? Посмотри на меня, блять! — И на что мне смотреть? — Саэ слегка наклонил голову, цинично оглядывая Рина сверху вниз. — На то, как ты метался по полю, словно укушенный в задницу пёс? Ты играешь грязно, Рин. Твой футбол — это тупое, предсказуемое дерьмо, основанное на детских обидах. Ты до сих пор копошишься в песочнице, надеясь, что я обращу на тебя внимание. Мне скучно на это смотреть. Ты бездарность. Эти слова должны были окончательно сорвать Рину резьбу, спровоцировать его на банальный мордобой, которого Саэ, в общем-то, не боялся. Рин всегда ловился на эту наживку. Его эгоистичная альфа-природа не выносила, когда её мешали с грязью, тем более публично или так хладнокровно. Рин задышал чаще, его ноздри дрогнули, он шумно втянул воздух, собираясь выдать очередную тираду про то, как он уничтожит Саэ на поле. Но вместо этого Рин резко замолчал. Его оскал сошёл на нет, а взгляд мгновенно изменился. Он стал каким-то диким, растерянным и одновременно пугающе сфокусированным. Рин сделал ещё один короткий, судорожный вдох, наклоняясь ближе к шее Саэ, прямо туда, где из-под мокрых малиновых волос поднимался едва заметный пар после горячего душа. Сквозь привычный, резкий запах ментола и медицинского спирта, которым всегда фонило от старшего брата, пробилось кое-что ещё. Тончайший, едва уловимый, но сумасшедше сладкий, липкий запах. Что-то похожее на спелую, приторную ягоду, смешанную с запахом нагретой кожи. Настоящий, не заглушенный химией омежий аромат. Рин понятия не имел, что Саэ — омега. В его голове эта картинка физически не могла сложиться, ведь Саэ всегда был для него эталоном силы, высшим хищником, идеальным альфой, которого хотелось сломать и прогнуть под себя исключительно из эгоизма и ревности. Двое альф — это неправильно? Плевать. Рин хотел его любого. Но этот внезапный, чужеродный запах ударил по его инстинктам сокрушительным молотом. Внутренний альфа Рина мгновенно поднял голову, признавая в этом аромате не соперника, а самую настоящую добычу, которую нужно было зажать в углу и заполнить своим запахом до предела. В штанах у Рина снова мгновенно потяжелело, стояк врубился с такой силой, что в паху стало горячо. — Что это, блять, такое?.. — хрипло выдохнул Рин, и его взгляд опустился к губам Саэ. Он больше не выглядел как злой младший брат. Он выглядел как самец перед прыжком. — Чем от тебя несёт, Саэ? Саэ почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Хвалёный самоконтроль едва не дал трещину. Сбой таблеток оказался глубже, чем он думал, раз этот малолетний придурок умудрился что-то почуять. Страх — тот самый уродливый, мадридский страх оказаться беспомощным под чужим телом — на секунду парализовал горло. Но Саэ быстро взял себя в руки. Он резко, с силой толкнул Рина ладонью в грудь, заставляя того отступить на шаг и разорвать этот удушающий контакт. — Отвали от меня, придурок. Совсем мозги растерял в этой клетке? — Саэ сплюнул под ноги, натягивая маску глубокого отвращения. — Завязывай нюхать меня как сучка. Ещё раз подлезешь так близко — я тебе зубы в глотку вколочу. Он быстро обошёл замершего Рина и направился к своей комнате, чеканя каждый шаг, хотя внутри всё буквально кричало от паники. Рин остался стоять посреди пустого коридора, тупо глядя на свои ладони и судорожно сглатывая слюну. В его голове сейчас творился полный хаос, но одно он знал точно: этот запах Саэ он теперь из-под земли достанет. И в следующий раз одной словесной перепалкой их встреча точно не закончится.