Не оставляй меня.

***

Стены собственной квартиры давили на него так сильно, что в какой-то момент в легких просто кончился воздух. Сухо сбежал. Теперь он бесцельно брёл по неоновым улицам ночного Сеула, растворяясь в его фальшивом блеске. Яркие вывески круглосуточных магазинов в районе Хондэ слепили глаза, а бесконечный поток машин превращался в смазанные белые и красные полосы. Город вокруг него шумел, смеялся и жил своей жизнью, но Сухо чувствовал себя невидимкой. Здесь, среди тысяч чужих людей и кричащей рекламы, его собственное одиночество казалось не таким оглушительным, как в пустой комнате. Прошло шесть месяцев с тех пор, как он открыл глаза в больничной палате после долгого пребывания в коме. Полгода жизни в новом, пугающем мире. За это время Сухо так и не смог избавиться от гнетущего чувства, что всё вокруг стало странным. Неправильным. Чужим. Вместо привычной суеты, учебы или простых подработок его графиком теперь управляли врачи. Вся жизнь Сухо за последние полгода превратилась в бесконечный маршрут между больничными коридорами, кабинетами физиотерапии и процедурами. Лечение действительно пошло на пользу. Спустя столько времени он, наконец, начал приходить в форму. Тело крепло, мышцы вспоминали былую силу, и он даже смог вернуться к тренировкам в зале. Но в голове порядка не было. Сухо резко замер посреди тротуара, когда в висок с размаху ударила вспышка острой, пульсирующей боли. Он зажмурился, хватаясь рукой за холодный металлический поручень у дороги. Перед глазами всё плыло. Вместе с болью пришла она — лавина ужасных, рваных воспоминаний о том дне, который разрушил его жизнь. Картинки из прошлого вспыхивали перед глазами слишком ярко, слишком реально. Он тяжело, хрипло задышал, пытаясь удержать равновесие. Врачи научили его заново ходить, но никто из них не объяснил, как жить с этой ментальной катастрофой. Вспышки боли и кошмары наяву то и дело проявлялись. Когда приступ наконец отступил, оставив после себя лишь глухое эхо в затылке, Сухо медленно открыл глаза. Навалилось осознание, которое ударило сильнее любой физической боли. Он был полностью, абсолютно разбит. Больно. Это «больно» пульсировало в такт неоновым вывескам, отдавалось в ушах шумом проезжающих машин, давило на виски. Больно. Больно. Больно. Мысли путались, не давая выстроить ни одной логической цепочки. Осталась только эта чистая, концентрированная ментальная боль, от которой не существовало таблеток. Сухо отлепил ладонь от холодного поручня и пошел дальше. Он двигался на автопилоте, совершенно не зная куда. Ноги просто несли его вперед по ночным улицам Сеула. Ему было плевать, какой это район, сколько времени и как он будет возвращаться. Главное — не останавливаться. Словно если он пойдет достаточно быстро, то сможет убежать от того ужаса, что заперт внутри его собственного мозга. Он вспомнил, как впервые открыл глаза в больничной палате. Белый потолок, бьющий по зрачкам свет кушеток и… никого. Абсолютная, звенящая пустота. Рядом не было ни близких, ни друзей — только писк медицинских приборов. В первые дни он то и дело просыпался и снова проваливался в беспамятство, отчаянно пытаясь прийти в себя. Разум отказывался склеивать реальность воедино. Вокруг его койки вечно носились врачи в белых халатах. Они проверяли показатели, меняли капельницы и восхищенно повторяли одну и ту же фразу: «А ты сильный парень. Мы не были уверены, очнешься ты или нет, но ты смог». Сухо горько усмехнулся, едва не задохнувшись от резкого порыва ночного сеульского ветра. «Сильный парень». Они говорили это как о великом чуде. Но сейчас, переставляя налившиеся свинцом ноги по холодному асфальту, Сухо чувствовал себя обманутым. Зачем было заставлять его бороться за жизнь? Зачем нужно было выкарабкиваться из комы, если вся его хваленая сила ушла на то, чтобы просто очнуться в абсолютно чужом мире? Вместе с физической болью пришло еще кое-что, от чего в груди все болезненно сжалось. Шиын. Когда Сухо только пришел в себя, палата была пуста, но позже бабушка и главный врач рассказали ему о Шиыне. Он приходил почти каждый день. Сидел у постели, упрямо спорил с медсестрами, которые пытались выставить его после окончания часов посещения, и иногда ухитрялся оставаться на ночь, карауля чужой сон. А еще были сообщения. Десятки, сотни сообщений в телефоне Сухо, которые Шиын отправлял в пустоту, пока его друг был в коме. Сухо читал их столько раз, что запомнил их наизусть. Каждое слово выжглось в памяти:

«Сухо-я, я до сих пор не могу спать, а пока я не сплю, то жду когда ты проснёшься.»

«Сухо-я, я снова влез в драку, прости.»

«Сухо-я, как бы я хотел, чтобы ты был рядом, а если бы был, чтобы ты сказал мне?»

«Я нашёл новых друзей, но они так сильно напоминают мне тебя.»

«Я так сильно скучаю по тебе, Сухо-я.»

***

Сухо остановился посреди темного тротуара, чувствуя, как по щекам катятся жгучие, непрошеные слезы. Ему было не просто одиноко — его разрывало на части. Шиын звал его. Шиын ломался, дрался, отчаянно скучал и искал его в других людях. А Сухо в это время просто спал, надежно спрятанный в своей безопасной темноте. Сначала всё было хорошо. Ну, насколько это вообще возможно для человека, заново учившегося управлять собственным телом. Шиын был рядом. Он приходил почти на каждую физиотерапию Сухо. Они часами сидели на больничных скамейках, болтали обо всякой ерунде и выпивали дешёвые сладкие напитки из автомата. В тот день, когда Сухо очнулся Шиын прибежал к нему со своими друзьями, имена которых на тот момент он ещё не знал. Но Шиын… он так искренне улыбался. За всё то время, что они были знакомы, Сухо видел эту улыбку на лице друга лишь второй раз в жизни. От этой улыбки у него тогда снова, как и в первый раз замерло сердце и начисто пропал дар речи. В голове всё перепуталось, горло сдавило спазмом, и единственное, что он смог из себя вымолвить в тот момент, было глупое, банальное: — Как дела? Шиын познакомил Сухо со своими новыми друзьями: Баку, Готаком и Джун Тэ. Они долго шумели, перебивая друг друга, рассказывали о Союзе, о том, как Шиын и Баку сокрушили главаря банды На Бэк Джина и буквально спасли их жопы. Сухо тогда слушал их и радовался — пока его не было, у его друга появилась надежная опора. Но в скором времени что-то поменялось. Хрупкое счастье дало трещину. С каждым разом шаги в больничном коридоре звучали все реже. Сухо научился безошибочно узнавать походку Шиына, но теперь эти визиты превратились в дефицит. Когда дверь палаты наконец открылась, Сухо сразу понял: что-то сломалось. Шиын вошел тихо, словно тень самого себя, волоча за собой тяжелый шлейф глухой усталости. Он выглядел подавленным, плечи были безвольно опущены, а в движениях сквозила болезненная заторможенность. Но страшнее всего было лицо. Когда Шиын поднял голову, Сухо внутренне содрогнулся. Глаза друга, в которых еще недавно теплились редкие искорки тепла и покоя, вновь стали абсолютно стеклянными. Неживыми. Из них исчез даже намек на радость, оставив лишь пустую, ледяную отрешенность. Сухо чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Внутри все сжималось от дикого, удушающего бессилия. Ему хотелось вцепиться в плечи Шиына, встряхнуть его, заставить говорить, но вместо этого он мог лишь беспомощно сжимать больничную простыню. Видеть эти мертвые, стеклянные глаза и понимать, что он прикован к койке и больше не может защитить человека, который так ему дорог — это было хуже любой физической боли. Это было ощущение, будто его насильно возвращают обратно в ту темноту, из которой он только что с таким трудом выбрался. Сухо пытался, он правда пытался: звонил, писал короткие, фальшиво-бодрые сообщения, но в ответ получал лишь сухие, односложные отговорки про учебу, экзамены и вечную занятость. Шиын вежливо, но настойчиво выстраивал стену. А потом исчезло и это. Сначала звонки оставались без ответа, сменяясь долгими, равнодушными гудками, а вскоре экран телефона перестал отражать даже банальное «Прочитано». Сухо часами сидел в больничной палате, глядя на светящийся дисплей, на котором застыл их последний диалог. Осознание того, что его сознательно вычеркнули из жизни, накрывало медленно, словно удушье. День выписки, которого Сухо так ждал, потерял всякий смысл. Вместо того чтобы праздновать возвращение домой, он стоял перед дверью квартиры Шиына. Сухо давил на кнопку звонка, стучал кулаками, вслушивался в мертвую тишину за дверью, но ему никто не открывал. Он приходил туда снова и снова, пока в один из дней его руки просто не опустились. Внутри выжжено всё. На смену ярости пришло страшное, удушающее осознание: Шиыну просто надоело. Надоело нянчиться с обузой. Возиться с калекой, с инвалидом, который почти два года не мог даже пошевелиться, не то что помочь. Сухо горько усмехнулся: Шиыну нужно было двигаться дальше. У него теперь новая школа, новые, сильные друзья, яркие перспективы — целая новая жизнь. Жизнь, в которой сломанному, застрявшему в прошлом Сухо больше не было места. Именно это знание сейчас добивало Сухо сильнее, чем последствия комы. В голове набатом стучало «больно», а ноги бездумно несли его вперёд по спящему городу. Он стал сильнее, он мог ходить в зал, но он кажется потерял одного из важных людей в его жизни. Он остался совсем один. Конечно же дома его ждала бабушка, но, глядя на её осунувшееся лицо и натруженные руки, Сухо понимал, что ей самой сейчас невыносимо тяжко. Он не мог взвалить на неё еще и свою боль.

***

Навстречу, громко хохоча и толкая друг друга, двигалась кучка парней — типичная уличная шпана в спортивках, от которой за километр веяло дешёвым куревом и агрессией. Раньше Сухо, возможно, окинул бы их оценивающим взглядом уличного бойца, но сейчас ему было плевать. Он просто опустил голову и бесцветной тенью прошёл мимо, надеясь раствориться в темноте переулка. Они уже разминулись. Смех компании начал удаляться, смешиваясь с гулом ночного города, как вдруг один из гопников громко, сквозь зубы, выплюнул: — Да, тот парень, Ён Шиын… Сухо замер. Звук собственного имени не заставил бы его так вздрогнуть. Словосочетание «Ён Шиын» сработало как детонатор, мгновенно вырвав Сухо из состояния заторможенности. Время вокруг будто остановилось, а воздух в секунду стал ледяным. Ноги словно приросли к асфальту, а сердце, до этого, которое едва стучало, мощно ударило в рёбра. В голове Сухо, где секунду назад царил удушающий хаос из мыслей об инвалидности и одиночестве, воцарилась звенящая, пугающая тишина. Глухое отчаяние испарилось, уступив место первобытному инстинкту. Ему не послышалось. Парни позади продолжали идти, даже не подозревая, что человек, мимо которого они только что прошли, превратился в натянутую до предела тетиву. — …слышал, из-за него весь Союз распался? — донёсся до Сухо обрывок другой фразы. — Сонджэ сейчас как раз ищет людей в новую банду. И этот придурок Шиын туда отлично впишется. Либо с нами, либо под нами. Парни хрипло загоготали, но их смех оборвался так резко, словно им разом перекрыли кислород. Сухо не просто подошёл — он вырос за их спинами бесшумно, как грозовая туча. — Эй, — негромко, но пугающе отчетливо произнес Сухо. Трое гопников синхронно обернулись, недовольно кривя лица. Тот, что покрупнее — в грязной олимпийке и с сигаретой в зубах, — сразу шагнул вперед, пытаясь взять «на понт»: — Чё надо, придурок? Проблем захотел? Глаза в асфальт и вали, пока… — он замолчал. Когда парни присмотрелись к лицу, выхваченному тусклым светом фонаря, по их рядам прошёл ощутимый электрический разряд. Самый мелкий из гопников, вдруг округлил глаза и судорожно схватил лидера за рукав: — С-слышь… Минхо, посмотри на него… Это же Ан Сухо. Тот самый. Сонджэ же говорил про него! Парень стоявший перед Сухо сделал шаг вперёд, заглядывая прямо в лицо: — Да ладно?! Реально он? Бля, а чё такой дохлый? Про тебя же байки травили, будто ты всю школу в страхе держал, а сейчас как швабра стоишь. На какое-то время парень затих. — Слышь, Сухо, — Минхо сделал шаг к нему, вальяжно засунув руки в карманы спортивных штанов и сплёвывая под ноги. — Ты походу календарь перепутал. Твоё время ушло. Пока ты там слюни на подушку пускал твой мелкий дружок Шиын из-за тебя в край умом тронулся, всех подряд грыз, как бешеная псина. — Что с Шиыном? — бесцветным, севшим голосом повторил Сухо. Внутри него всё сжалось от их слов. Ему было плевать на их насмешки, но новости о Шиыне жгли сознание. — Вот же чёрт… Слушай, завтра пацаны Сонджэ твоего Белого Сурката в асфальт закатают за всё, что он устроил. Сонджэ собирает новую силу, и Шиын там будет либо шестёркой, либо инвалидом — прямо как ты. Будете в одной палате лежать, воспоминаниями делиться. Сухо слушал этот поток грязи абсолютно молча. Его лицо оставалось бледным и неподвижным, как маска, но внутри всё клокотало от ярости. Ему было плевать на их насмешки, но ему нужна была информация о Шиыне. — Где и когда? — бесцветным, пугающе ровным голосом спросил Сухо. — А тебе какая разница, калека? — заржал мелкий, почувствовав мнимую безопасность. — Ты ему чем поможешь? На коляске приедешь? Вали отсюда к бабушке, кашу манную ешь. Ты теперь просто сломанная… Минхо ухмыльнулся и пренебрежительно протянул руку, собираясь похлопать Сухо по щеке. Договорить он не успел. Сухо не стал тратить время на пустые слова. Потеря прежней массы дала ему то, чего не было раньше — взрывную, ослепительную скорость. Короткий перехват — и Сухо намертво вцепился в запястье Минхо. Гопник даже пикнуть не успел, как Сухо рванул его на себя, одновременно нанося сокрушительный удар коленом точно в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из груди лидера банды. Минхо мгновенно согнулся, но Сухо железной хваткой перехватил его за воротник олимпийки и с глухим стуком впечатал спиной в кирпичную стену. Двое оставшихся гопников мгновенно заткнулись. Их грязный смех оборвался, а наглые ухмылки сползли с лиц, сменившись животным ужасом. Перед ними стоял не беспомощный калека. Под курткой Сухо перекатывались тугие, как стальные жгуты, мышцы. — Я спросил: где и когда Сонджэ собирается ловить Шиына? — тихо, почти ласково повторил Сухо, чуть наклонив голову. В его глазах загорелся тот самый стальной тон. — Слышь… пусти его! Мы ничего не знаем! — пискнул мелкий, пятясь назад. Сухо даже не взглянул на него. Он лишь сильнее сжал пальцы на горловине олимпийки Минхо, слегка приподнимая парня над землей, так что тот едва касался носками асфальта. Лидер шпаны начал синеть, судорожно хватая ртом воздух. — Мне повторить вопрос? — Сухо до хруста сжал кулаки свободной руки. — Кто такой Сонджэ? Сколько у него людей? Отвечай быстро, или я проверю, насколько крепкие у тебя зубы. —…Пусти… — уличный пафос с Минхо слетел в секунду. Страх перед ожившим монстром выбил из него всю спесь. — Я скажу! Всё скажу! Гым Сонджэ… он собирает новую банду из беглецов Союза. Он хочет прогнуть Шиына под себя, чтобы поднять авторитет в районе. — Где они его будут ждать? — Сухо тряхнул его так, что голова гопника ударилась о кирпичи. — Клянусь, я не знаю, Сонджэ безбашенный, он и домой к нему придти может. — быстро, захлебываясь словами, затараторил парень. — Я ничего больше не знаю, мы просто шестерки, нам старшие передали! Сухо внимательно вглядывался в его полные ужаса глаза. Парень не врал — он был слишком напуган для лжи. В голове Сухо наконец воцарилась звенящая, пугающая тишина. Он брезгливо разжал пальцы. Минхо мешком повалился на колени, судорожно кашляя и хватаясь за шею. Его приятели тут же подхватили его под руки, испуганно пятясь назад, в темноту улицы. — Валите. И если кто-то из вас пикнет Сонджэ, что видел меня… — Сухо не договорил, но медленно сжал кулак. Шпана не заставила себя ждать. Они рванули по переулку так быстро, будто за ними гналась сама смерть. Сухо остался один под тусклым светом фонаря. Он медленно поднял руку, посмотрел на свои ладони. Пальцы едва заметно дрожали, но это была не слабость от комы. Это был чистый адреналин. Кровь снова бурлила в жилах, прогоняя остатки двухлетнего оцепенения.