Капли крови на лепестках белой лилии

Утро, 25 июня, 5:38. Серый предрассветный свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась на пол длинными бледными полосами. Где-то за окном просыпался город — слышался далёкий гул машин и пение первых птиц. Но Юме было плевать на город. Она лежала на футоне на животе, уткнувшись носом в подушку, и пыталась вспомнить, как её зовут. Твою мать... Голова раскалывалась на две части, словно кто-то внутри неё устроил концерт тяжёлого металла с использованием черепа в качестве барабана. Каждая мысль отдавалась тупой пульсирующей болью. Как будто она вчера билась головой о стену. Минимум. И не один раз. Юма приоткрыла один глаз, потом второй. Комната была незнакомой — просторной, с высокими потолками и дорогим деревянным панелями на стенах. Тяжёлые шёлковые шторы, низкий столик из тёмного дерева в углу, на полу — мягкий татами. В воздухе пахло сандалом и ещё чем-то древесным, дорогим. Такие интерьеры не встретишь в дешёвых отелях. Скорее уж в старых поместьях. И тут её пронзило осознание. Я голая. Даже белья нет. Она медленно, очень медленно повернула голову. Бля-я-я... Это то, о чём я думаю? Да. Рядом с ней, на том же футоне, развалилась небольшая туша по имени Макито. Он спал на животе, раскинувшись как убитый — одна рука свешивалась с края футона, пальцы почти касались пола. Его тёмные, лохматые волосы разметались по подушке, обнажая затылок и шею. Широкие плечи медленно поднимались и опускались в такт дыханию. Спина была испещрена старыми шрамами — тонкие белые линии пересекали лопатки, тянулись вдоль позвоночника. По его спине не скажешь, что он спал спокойно. Но, в конце концов, Аки вряд ли станет рассматривать его в таком виде. Не настолько же... Юма моргнула, пытаясь собрать вчерашнюю ночь в единую картину. Она помнила, как они боролись. Помнила его руки, его лицо, этот горячий шёпот у самого уха. Помнила, как он смотрел на неё с этой смесью ярости и боли. Помнила, как их губы встретились где-то между ударами и проклятиями. Но вот момент, когда они перестали бороться и начали заниматься кое-чем другим... в голове был провал. Слишком много эмоций, слишком много лет разлуки, слишком много сакэ? Подожди-ка. Она нахмурилась, и от этого голова заныла с новой силой. Я вроде трезвая с ним целовалась. Мы даже не пили в том вонючем отеле. Или пили? Блять... я ничего не помню после того, как он сказал «Я думал, ты умерла». Юма приподнялась на локтях, чувствуя, как одеяло сползает с груди. Она осмотрела комнату, ища свои вещи, но ничего не нашла. Её одежды не было ни на стуле, ни на полу, ни на вешалке. Только аккуратно сложенное мужское кимоно висело на спинке стула. — Где я? — прошептала она хрипло. И тут же получила ответ — в виде руки, которая сгребла её в охапку и притянула обратно на футон. Сильная, тёплая рука обвилась вокруг её талии, прижимая к горячему телу. Юма уткнулась носом в его плечо, чувствуя запах табака и сна. — Мм... Сацуко... — прозвучал сонный, низкий голос прямо у её уха. — Спи, пожалуйста. Ещё рано. Она замерла. Сацуко. Это имя не звучало здесь уже много лет. Даже она сама почти забыла его, похоронив глубоко внутри, под слоями новой жизни, новых контрактов и новой личности. Только этот человек — этот сумасшедший, неразговорчивый придурок — упорно называл её так. И каждый раз, когда он произносил это имя, внутри что-то больно сжималось. Юма выдохнула, уткнувшись лбом в его ключицу. — Я не Сацуко, — тихо сказала она в его кожу. — Сацуко умерла три года назад, Макито. Ты знаешь. Он не ответил. Только крепче прижал её к себе, и она чувствовала, как его дыхание ровнеет, а мышцы расслабляются — он снова засыпал, даже не услышав её слов. Или просто не желая их слышать. Она осталась лежать, глядя в потолок, чувствуя тяжесть его руки на своей талии и думая о том, как же чертовски сложно всё устроено. Почему я не могу просто ненавидеть тебя, Макито? Почему ты всегда появляешься в самый неподходящий момент и делаешь вид, что ничего не изменилось? Снаружи начинался новый день. Где-то в поместье Нингую уже просыпалась прислуга, готовя завтрак. Где-то в городе её ждали долги, работа и очередной контракт с государством. Но здесь, в этой комнате, время будто остановилось, оставив её наедине со старым знакомым, который так и не научился отпускать. Юма закрыла глаза и позволила себе провалиться обратно в сон — всего на несколько минут. Она заслужила хотя бы эти минуты покоя. . . . Они проспали ещё несколько часов. Юма провалилась в густую, тягучую темноту без сновидений — такую глубокую, что, когда она начала всплывать на поверхность, ей казалось, будто она выбирается из смолы. Голова всё ещё гудела, но уже не так неистово — скорее, как старый, затихающий оркестр. Она приоткрыла один глаз. И картина, развернувшаяся перед ней, заставила её замереть. Макито сидел на краю футона спиной к ней, накидывая на плечи тёмно-синее кимоно. Движения его были неторопливыми, привычными — словно он делал это каждое утро тысячи раз. Широкие плечи, чуть ссутуленные, плавно переходили в узкую талию; мышцы спины перекатывались под кожей, когда он затягивал пояс. Его тёмные лохматые волосы были влажными, словно он уже успел умыться, и с них стекали редкие капли, оставляя тёмные пятна на вороте. Ёбаный стыд... Юма задержала дыхание. Если честно, это было немного по-извращенски — пялиться на него, когда он не видит. Но она не могла сдержаться. Давно она не занималась сексом. Давно, чёрт возьми, она не чувствовала себя живой. Было хорошо. Чёртовски хорошо. Она прикусила губу, вспоминая обрывки ночи: его пальцы, сжимающие её бёдра, его дыхание, сбившееся где-то у самого уха, его низкий голос, повторяющий её имя снова и снова. И судя по пустым упаковкам на тумбочке, стоящей в углу, ему тоже понравилось. Ой как понравилось. Юма усмехнулась про себя. Три штуки. Три, блять. За одну ночь. Когда он только успел их купить? Или у него всегда с собой запас? Она хмыкнула, но промолчала. — Вставай, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. Голос был низким, чуть хриплым со сна — но в нём звучала сталь, от которой у Юмы по спине пробежали мурашки. Она не пошевелилась. Только приподнялась на локтях, позволяя одеялу сползти к талии. Утренний свет теперь был ярче — он выхватывал из полумрака его профиль: чёткую линию челюсти, острый кадык, тонкую складку между бровей, которая появилась, когда он не спал. — А если я не хочу вставать? — лениво протянула она, с вызовом глядя на его спину. Он замер на мгновение, затем повернул голову, бросив на неё короткий взгляд через плечо. В его тёмных глазах мелькнуло что-то — насмешка? Усталость? — но он ничего не сказал. Просто перевёл взгляд на разбросанные на тумбочке упаковки, и уголок его губ дрогнул. Самую малость. Почти незаметно. Но Юма заметила. —Я сейчас не в своём поместье, — сказала она, меняя тему. — И не у меня. Как я здесь оказалась? Он снова повернулся к ней спиной, завязывая пояс кимоно. Движения были точными, отточенными — глава клана, мать его, даже одевается с достоинством. — Ты была без сознания, — ответил он ровно. — Я принёс тебя сюда. Юма моргнула. — Я была без сознания? — переспросила она, и в голосе прорезалась хриплая насмешка. — И когда, интересно, я успела потерять сознание? Сразу после того, как ты меня выебал, или до? Он промолчал. Только плечи чуть напряглись. Этот человек никогда не был разговорчивым, но молчание могло быть красноречивее любых слов. И сейчас оно говорило о многом. — Завтрак будет через час, — сказал он, наконец, поднимаясь. — Оденься. Вещи лежат на стуле. Он не обернулся, когда шёл к двери. Юма смотрела на его спину, на то, как кимоно облегает его фигуру, и думала о том, что этот человек одновременно был для неё самым знакомым и самым чужим. — Макито, — окликнула она. Он остановился. — Спасибо, — сказала она тихо. Не за ночь. За то, что принёс сюда. За то, что не оставил в том вонючем отеле. За всё. Он не ответил. Просто кивнул, открыл дверь и вышел, оставив её одну в тихой, залитой утренним светом комнате. Юма откинулась на подушку, глядя в потолок, и выдохнула. — Блять, — прошептала она в пустоту. — Ну и дела...