Капли крови на лепестках белой лилии

Макито вздохнул. Тяжело, глубоко, так, будто он выдыхал все три года разлуки, весь страх, всю боль, которую носил в себе. А затем он шагнул к ней и обнял — крепко, почти отчаянно, зарывшись лицом в её плечо. Его пальцы впились в больничную рубашку на её спине, словно он боялся, что она снова исчезнет. Сацуко застыла. Она явно не ожидала такого. Три года. Три чёртовых года, которые она провела, убегая от прошлого, от людей, от себя самой. И вот он — единственный, кто всегда был рядом, — сжимает её в объятиях, и его дыхание сбивается, и она чувствует, как дрожат его плечи. — Три года, Сацуко... — его голос был глухим, сдавленным, она почти не узнала его. — Три года. Я думал, ты погибла. Или тебя убили. Или ты просто... не вернёшься. — Он сделал паузу, и она услышала, как он сглатывает ком в горле. — Не шути так в следующий раз. Два раза я не переживу. Девушка застыла в его руках. Руки безвольно висели по швам, а сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что сказать. Это действительно стала плохой шуткой — исчезнуть на три года, не предупредив никого. Но тогда, в тот момент, это казалось единственным выходом. Единственным способом выжить. Она вспомнила, как это было. Она уехала за границу вместе с Цукумо Юки. Колледж сам предложил ей программу обучения — год с половиной, диплом, новые горизонты. Но Юки была той ещё авантюристкой — она постоянно тусовалась за границей, переезжала из страны в страну, и Сацуко пришлось следовать за ней, если она хотела закончить обучение. Полтора года растянулись на три. А потом пришло письмо — сухое, официальное, с огромной суммой долга за обучение. Сорок семь миллионов иен. Сорок семь, мать её, миллионов. Сацуко тогда поняла, что ей манда. Она и Юки должны были платить пополам, но та просто сбежала, оставив её одну разбираться с этим дерьмом. Приехала она обратно в Японию в декабре прошлого года — без денег, без перспектив, с одним лишь контрактом на работу в колледже, который съедал больше половины её зарплаты. И теперь я здесь. С ним. В больнице. С разбитой головой и долгами, которые будут видеть всю мою жизнь. После нескольких минут таких объятий Макито отстранился. Его лицо снова стало непроницаемым — прежний Макито, собранный и холодный. Но в глазах всё ещё теплилась та же боль. И теперь, глядя на него, Сацуко могла сказать уверенно: ей приснился просто бред. Интересная травка, которая подкинула ей иллюзию. Красивую, тёплую, обманчивую. Но сейчас она сидела перед настоящим Макито. И это было одновременно страшно и... правильно. — Что у тебя с волосами? — спросил он, нарушая тишину. В его голосе слышалось недоумение — не злое, скорее озадаченное. Она машинально коснулась своих чёрных волос, собранных в небрежный пучок. Белые корни уже начинали пробиваться у самой кожи головы — она давно не красилась. — Ну... долгая история, — пожала она плечами, стараясь звучать легко. — Я просто покрасилась один раз, пока была за границей. Решила попробовать что-то новое. — Ты была всё это время за границей? — переспросил он, и в его голосе послышалось что-то странное. Не гнев. Скорее обида. Или удивление. — Э... ну да. А что? Макито смотрел на неё с недоумением, затем провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Он покачал головой. — Ничего. — Он убрал руку и снова посмотрел на неё. — Так что с волосами? — Я просто покрасилась один раз, и мне понравилось. — Она отвела взгляд, глядя в окно на падающий снег. — А потом подумала... белая башка привлекает слишком много внимания. С чёрными волосами я могу спокойно ходить по улице. Меньше вопросов, меньше взглядов. Ты же знаешь, как у нас любят пялиться на светловолосых. Макито долго смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — одобрение? Или просто усталая нежность? — Тебе... идёт, — сказал он тихо, почти неуверенно. Сацуко усмехнулась. Где-то внутри от этих слов стало тепло, но она быстро спрятала это чувство под маской цинизма. Она опустила голову, уставившись на свои руки, лежащие поверх одеяла. — Ты здесь из-за него? — спросила она, не поднимая глаз. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало. Макито помолчал. Она чувствовала на себе его взгляд, но не поднимала головы. — Нет, — ответил он наконец. — Боюсь, он не в курсе, что ты вернулась. — Он сделал паузу и отвернулся к окну. — Но ты вытрепала своей семье все нервы. Они не знают, что ты здесь. Никто не знает. Сацуко подняла глаза и посмотрела на него. На его профиль, на то, как он сжимает челюсть, глядя в белый мартовский день. — Ты не хочешь с ним увидеться? — продолжил он, не оборачиваясь. — Думаю, он был бы рад увидеть тебя снова. Они все по тебе скучают. Девушку передёрнуло. Словно холодная волна пробежала по спине, оставляя за собой липкий страх. Она тоже по ним скучала. И по нему. Даже несмотря на всё, что он сделал. Даже несмотря на то, от чего она страдала. Даже несмотря на то, кто он был на самом деле. Он любил её — она знала это наверняка. Он всегда был рядом, пытался защитить, даже когда это стоило ему положения в клане. Он рисковал всем — ради неё. Как он не сошёл с ума? Как не отказался от неё с её-то характером? Безусловно, как человека она его безумно уважала и любила. Только такие люди имеют право называться мужчинами. Но как дочь... как дочь, ей не хватало его в другой роли. В той, где он был просто отцом, а не главой клана, не тем, от кого зависело слишком многое. Тогда, много лет назад, она не смогла сказать ему ничего. Не смогла обвинить. Ведь он действительно был рядом. Он старался. А сейчас, спустя годы размышлений, она пришла к одному выводу: она бы не справилась на его месте. И не ей его судить. Поэтому лучше было не рассуждать об этом. Не думать. Иначе она могла потерять то, что осталось — свою свободу. Свободную, обычную жизнь, как у всех. — Нет, — сказала она твёрдо, глядя Макито прямо в глаза. — Не хочу. Думаю, мы поймём друг друга ещё лучше, когда пройдём через свои собственные страдания. По отдельности. Макито снова посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Он словно пытался заглянуть ей в душу, прочитать то, что она прятала за маской. — Ты хочешь, чтобы я молчал? — спросил он тихо. Девушка оторвалась от окна. Она повернулась к нему, наклонилась ближе, сокращая расстояние между ними до опасного предела. Её изумрудные глаза впились в его тёмные зрачки, и голос стал низким, почти шёпотом: — А кому ты служишь? — она слегка усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Не боишься... — она наклонилась ещё ближе, почти касаясь губами его уха, — что он тебя убьёт за то, что ты скрываешь меня? Она отстранилась, но продолжала смотреть ему в глаза. В её взгляде была сталь. Но под ней — усталость, боль, одиночество. — Я вот не боюсь, — сказала она ровно. — Мне нечего терять. Вопрос в другом, Макито: ты готов помочь мне, или останешься верным хозяину? — Она сделала паузу, давая ему время осознать сказанное. — Я тебя не принуждаю. Я лишь спрашиваю: кто мы друг другу? Если не услышу ответа, попрошу лишь одного — молчать. Потому что от тебя зависит, как быстро я снова задохнусь. Тишина повисла в комнате. Тягучая, густая, как смола. Где-то за окном снег продолжал кружиться в мартовском танце, и казалось, что весь мир застыл в ожидании его ответа. Макито смотрел на неё долго. Очень долго. В его глазах боролись десятки эмоций, которые он не мог выразить словами. Затем он шагнул к ней и, не говоря ни слова, снова обнял — крепко, но мягко. Его губы коснулись её макушки, и она услышала его голос — тихий, хриплый, почти сломленный: — Ты всегда будешь для меня той маленькой девочкой, которую я поклялся защищать, Сацуко. Я не умею красиво говорить, но... я не предам тебя. Никогда. Даже если это будет стоить мне жизни. Она зажмурилась, чувствуя, как предательская влажность выступает на глазах. Она ненавидела плакать. Ненавидела слабость. Но в этот момент, в его руках, она позволила себе — всего на мгновение — быть просто Сацуко. Маленькой девочкой, которая боялась потерять единственного человека, которому могла доверять.