The Ghost Note

Нил проснулся за три минуты до будильника. Давняя привычка — тело само выныривало из сна, когда первые серые лучи пробивались сквозь жалюзи. Новая комната, новые запахи, новое небо за окном. Южная Каролина встречала его сыростью и птичьими голосами — назойливыми, чужими, не такими, как в Балтиморе. Он сел на кровати, потянулся — хрустнули позвонки. Пол под ногами был тёплым, деревянным, не скрипел. Дом Стюарта вообще не скрипел, в отличие от той квартиры в Балтиморе, где каждая половица знала его по имени и жаловалась на каждый шаг. Комната была большой. Не кричаще-роскошной — Стюарт терпеть не мог понты, — но дорогой. Тёмные тона, мебель из массива, плотные шторы, которые не пропускали лишнего света. На стенах — пара постеров, которые Нил повесил сам, пока дядя разгружал коробки внизу. В углу комнаты, у самого окна, стояла барабанная установка. Матово-чёрная, почти сливающаяся с тенью, она казалась живой — напряжённой в ожидании удара. Нил провёл пальцами по краю малого барабана. Тарелки чуть блеснули в утреннем свете. Бас-бочка смотрела на него чёрным зевом, и Нил почти физически чувствовал, как ей хочется, чтобы по ней ударили. Рядом, на крючке подставки, висел чехол: кожаный, потёртый на сгибах, с парой палочек внутри. А чуть поодаль, в невзрачной картонной коробке, хранилось то, что Нил никогда не мог выбросить. Сломанные палочки. Расколотые, стёртые, с зазубринами от тысяч ударов. Он не знал, зачем таскал их за собой из Балтимора — а до этого из Миннесоты, а до этого из какого-то съёмного дома в Германии. Ему нравилось иногда открывать эту коробку, перебирать обломки и вспоминать, как звучал последний удар каждой из них. Отошёл к шкафу. Достал джинсы, серую футболку, лёгкую кофту. Оделся молча, не глядя в зеркало. Он вообще старался не смотреться в зеркала. Не из-за шрамов, просто ему не нравилось то, что он там видел. Слишком похож на отца. Внизу уже пахло кофе и тостами. Кухня у Стюарта была такой же, как всё остальное в доме: дорогой ремонт, гранитная столешница, холодильник, и кофемашина, которую дядя привёз из Италии и никому не даёт трогать. Сам Стюарт сидел за столом в расстёгнутой рубашке, с телефоном в руке и чашкой эспрессо перед собой. Сорок пять лет, седина на висках, жёсткая челюсть и глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Нил знал, что под левым рукавом у Стюарта татуировка — дракон, свёрнутый в кольцо. Нил никогда не спрашивал, что она значит. Стюарт никогда не предлагал рассказать. — Выспался? — спросил дядя, не поднимая головы от телефона. — Да. — Врать не умеешь, у тебя круги под глазами. — Я всегда с кругами, — ответил Нил, садясь напротив. — Ты сам говорил. — Говорил. — Стюарт отложил телефон. — Потому что ты не спишь по ночам. Барабаны? — Да, — Нил взял тост с тарелки. — Ритмы прокручиваю. Стюарт посмотрел на него — коротко, сканирующе, по-своему. Этот взгляд Нил знал с детства. Стюарт никогда не спрашивал «как ты?», он просто смотрел и делал выводы. Сейчас вывод, видимо, был не очень. — Завтрак на столе, — сказал дядя. — Съешь яичницу, а не просто тосты. — Я не голоден. — Я не спрашиваю, голоден ли ты. Я говорю — ешь. Нил усмехнулся. Взял тарелку с подноса, положил яйца, бекон, ещё один тост. Ел молча. Стюарт тоже молчал — пока не допил свой эспрессо и не щёлкнул пальцами, привлекая внимание. — Сегодня первый день, — сказал он. — Школа в двадцати минутах. Подбросить? — Я дойду пешком. — Серьёзно? Двадцать минут туда, двадцать обратно. Зачем терять время? — Чтобы подышать, — ответил Нил. — В Балтиморе нечем было дышать. А здесь есть. Стюарт хмыкнул — не то чтобы согласился, но спорить не стал. Откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Ладно. Но если опоздаешь в первый же день... — Не опоздаю. — Я серьёзно, Нил. Эта школа стоит денег. Я не для того плачу, чтобы ты шатался по улицам. — Ты платишь, потому что у тебя бизнес, а я твой любимый племянник, — ровно сказал Нил. — И потому что без меня ты заскучаешь. Стюарт прищурился. Потом уголок его рта дёрнулся — почти улыбка. — Наглеешь. — Ты сам учил. «Говори правду, даже если она неприятна». — Я учил тебя другому. «Говори правду, только когда это выгодно». — А сейчас невыгодно? — Нил поднял бровь. Стюарт молчал три секунды. Потом встал, убрал чашку в посудомойку, поправил манжеты. — Иди уже. А то договоришься. Он надел пиджак — тёмно-синий, дорогой, сшитый на заказ, — взял ключи со столика у двери. На пороге обернулся. — Нил. — Что? — Не прячься там. В этой школе. Понял? Нил не ответил. Стюарт посмотрел на него ещё секунду и вышел. Через минуту гаражная дверь зажужжала, и Дядя уехал. Нил доел тост, вымыл тарелку, выключил свет. Поднялся на второй этаж. Барабаны стояли на месте — чёрные, молчаливые, терпеливые. Он взял палочку из чехла и ударил по малому один раз. Звук рассыпался по комнате, ударил в стены, съёжился и замолк. Нил повесил палочку обратно. — До вечера, — сказал он и вышел. Улица встретила его сыростью и теплом. Юг, блин. В Балтиморе в сентябре уже пахло осенью — мокрыми листьями и углём. А здесь всё ещё лето цеплялось за ветки. Нил шёл по тротуару, мимо аккуратных домов, стриженых газонов и машин, которые ещё спали в подъездах. Никто не выходил с утра пораньше, чтобы покопаться в саду. Никто не курил на крыльце. Южная Каролина казалась нарисованной — слишком правильной, слишком чистой, слишком спокойной. Пальцы сами собой отбивали ритм по бедру. Нил не замечал этого, пока не поймал себя на том, что считает шаги: раз-два-три-четыре, бас-бочка на раз, малый на три. Он убрал руки в карманы. Двадцать минут прошли незаметно. Школа показалась из-за поворота — двухэтажное здание из красного кирпича, с облезлым флагом над входом и табличкой «Palmetto High School». На парковке уже стояли машины. Кто-то курил за углом, кто-то смеялся у крыльца. Обычное утро. Обычные люди. Обычная школа, в которую он не хотел идти. Нил вошёл внутрь. Коридоры пахли дешёвым освежителем и краской. Стены были обклеены объявлениями: «Драмкружок», «Бейсбол после уроков», «Ярмарка талантов в ноябре», «Помоги приюту для животных». Всё как везде. Нил уже почти прошёл мимо, когда заметил одно — напечатанное крупными буквами на жёлтой бумаге. «Школьная музыкальная группа „No Rhythm Yet“. Ищем: БАРАБАНЩИКА! Срочно. Репетиции в актовом зале, вт/чт после шестого урока. Приходи с палочками. Или без. Просто приходи.» Нил остановился. Прочитал дважды. Барабанщика ищут. Значит, нет своего. Или был, но ушёл. Или никогда не было. Он почувствовал, как пальцы снова начинают отбивать ритм — по рюкзаку, по бедру, по воздуху. Убрал руку. Сжал в кулак. — Нил? — раздался голос за спиной. — Господи, это правда ты? Он обернулся. Элисон Рейнольдс стояла в трёх шагах. Волосы распущены, серебряные серьги качаются, в руке — стакан с кофе и круассан в бумажном пакете. Глаза широко раскрыты, рот приоткрыт. У Нила внутри что-то ёкнуло. Не сердце — что-то глубже, старое, из того времени, когда они сидели за одной партой в Миннесоте. Она учила его завязывать шнурки правильно — не «заячьими ушками», а по-человечески. А он учил её... ничему. Просто слушал. Она говорила без остановки, а он слушал. Потому что ей нужно было, чтобы кто-то слушал. — Элисон, — сказал Нил, и голос прозвучал мягче, чем он хотел. — Привет. Она не ответила. Просто бросилась ему на шею — так, что чуть не расплескала кофе. Крепко, по-родному, будто он не исчезал на три года, а просто вышел за хлебом и вернулся. Нил замер на секунду. Он не привык к прикосновениям. Стюарт обнимал его только раз в год, на день рождения, и то неловко — похлопал по плечу и сказал «ну всё, давай, расти дальше». Но сейчас руки поднялись сами. Сами обхватили её за плечи. — Ты здесь, — сказала Элисон в его плечо голосом, который дрожал. — Ты, чёрт возьми, здесь. С восьмого класса ни слуху, ни духу. — Ты тоже не писала, — ответил он тихо. Она отстранилась, ударила его по груди — беззлобно, скорее для порядка. — Потому что я ждала, что ты первый напишешь! Ты уехал, а не я! — Я не умею писать первым, — сказал Нил. — Ты знаешь. — Ничего ты не умеешь, — фыркнула Элисон, но глаза у неё были влажные. — Только шнурки завязывать неправильно. — Я теперь завязываю правильно, — сказал Нил. — Ты научила. — Хоть чему-то научила, — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Ладно, не будем сейчас плакать. Ты как? — Все в порядке — Нил пожал плечами. — Слушай, — она кивнула на объявление, у которого они стояли. — Это наша группа. Я там пою. — Ты всегда пела, — сказал Нил. — В душе. В классе. На переменах. — И до сих пор пою, — усмехнулась Элисон. — Теперь хотя бы в правильном месте. — А Кевин Дэй? — спросил Нил, вспомнив, как Элисон в восьмом классе показывала ему видео с Кевином — тот тогда играл на гитаре и пел на каком-то конкурсе в Лос-Анджелесе. Видео было плохого качества, но даже через хриплый динамик было слышно — Кевин был гениален. — Кевин теперь у нас главный, — сказала она. — Только он не играет. — Почему? — не понял Нил. — Попал в аварию два года назад, в больницу на два месяца. — Элисон понизила голос. — перелом руки вроде бы, после реабилитации не может зажимать струны, врачи говорят что он счастливчик, что вообще ходит. Нил смотрел на неё и не знал, что сказать. — Но он не ушёл из музыки, — продолжила Элисон. — Теперь он поёт. И руководит группой. Он знает о музыке больше, чем любой из нас. Но иногда видно, что ему больно смотреть, как другие играют на гитаре. Нил кивнул. Он понимал боль, которую нельзя показать. Он сам жил с такой. — А остальные? — спросил он. — Остальные? — Элисон заулыбалась, возвращая себе обычный тон. — У нас есть Ники, ритм-гитара. Он единственный, кто умеет смешить Кевина. Аарон — соло-гитара. Ходит злой как собака, но играет круто. И Эндрю — бас. — Она замялась. — Эндрю немного странный. — Странный — это как? — Молчит. Смотрит. Не прикасается ни к кому. Носит повязки даже летом. Нил кивнул. Странные люди не пугали его. Он сам был странным. — И вы до сих пор без барабанщика? — спросил он, кивнув на объявление. — Да, — Элисон закатила глаза. — Это катастрофа. Кевин уже полгода ищет. Приходили двое, но один не умел в ритм попадать вообще, а второй сбежал после первой репетиции, потому что Эндрю на него посмотрел. — Посмотрел? — Ты не понимаешь. — Элисон передёрнула плечами. — У Эндрю такой взгляд. Как будто он видит тебя насквозь и решает, стоит ли убивать сейчас или подождать до завтра. Новички пугаются. Нил хотел сказать что-то вроде «меня не так легко напугать», но промолчал. Он вообще не собирался идти к ним. — Ладно, — сказал он. — Мне пора на урок. Какой у тебя кабинет? — Английский. 217. А у тебя? — 217. — О, — Элисон просияла. — Мы вместе. Пошли, я покажу дорогу, а то заблудишься. Она взяла его за рукав и потащила по коридору. — Ты не представляешь, как я рада, что ты здесь. Серьёзно. Здесь... скучно. Все какие-то правильные. А ты не правильный. — Спасибо, — сказал Нил без иронии. — Это комплимент. — Она толкнула дверь в лестничный пролёт. — Кстати, тебе всё равно нужно выбрать внеклассные занятия. Приходи на нашу репетицию. Хотя бы посмотреть. Может на клавиши для вида встанешь — в шутку сказала Рейнольдс. — Я подумаю, — сказал Нил. — Это твоё любимое «подумаю»? — Да. Она вздохнула, но не стала давить. Вместо этого начала рассказывать про учителя английского — миссис Томпсон, которая ненавидит, когда опаздывают, но при этом сама всегда приходит за пять минут до звонка и молча смотрит на дверь. Нил слушал вполуха. Но не просил замолчать. Внутри было тепло. Странно, непривычно, почти больно. Как после долгой болезни, когда возвращается аппетит. Он не знал, заслужил ли это чувство. Но не хотел его спугивать. Они вошли в класс за две минуты до звонка. Элисон плюхнулась на первую парту, Нил — рядом. — Ты не изменился, — сказала она, поправляя волосы. — Такой же потерянный. — Я не потерянный, — ответил Нил. — Ты смотришь на людей так, будто ждёшь, что они исчезнут. — Она открыла сумку, достала тетрадь. — Это называется «потерянный». — А ты не изменилась, — сказал Нил. — Такая же громкая. — Сочту за комплимент. Она улыбнулась, и Нил улыбнулся в ответ — первый раз за три месяца. Не широко, не радостно. Но честно. А потом дверь открылась, и в класс вошёл парень в чёрной толстовке. Нил заметил его сразу. Светлые волосы, почти белые. Руки в чёрных перчатках, хотя на улице было тепло. Он не смотрел по сторонам. Просто прошёл на последний ряд, сел у окна, достал наушники. — Это он? — спросил Нил. — Кто? — не поняла Элисон. — Эндрю. — А, ты заметил. — Она покосилась на задний ряд. — Да, это он. Звонок прозвенел. Учительница начала перекличку. Нил сидел прямо, смотрел перед собой и изо всех сил старался не отбивать ритм пальцами по парте. У него почти получилось.