Фатум

Сегодня ему не до лаборатории: Джейс позирует для официального портрета «Лицо хекс-технологий». Художник просит его «думать о будущем». Джейс искренне улыбается, и в этой улыбке нет ни капли позы. В мастерской пахнет льняным маслом и скипидаром. Он поправляет белоснежный воротник, хотя тот сидит идеально; костюм сшит лучшим портным по заказу Медарды, но рукава Джейс всё равно закатал — до локтя, небрежно, демонстративно. Получается карикатура на себя: «Я учёный, а не политик». Хотя Совет уже прислал ему поздравительное письмо с назначением, а Мэл уже составила список фраз для публичных выступлений. Хотя Виктор уже предупредил: «Они тебя сожрут». Джейс Талис выглядит потрясающе, как обычно: пилтоверская стать, лоск и изобилие. Старается держать осанку и не напрягать плечи — будущее не должно быть напряженным. Кивает художнику. Тот приступает и мажет первый слой. — Подбородок выше, — просит мастер. — Думайте о прогрессе. О том, что вы строите. И Джейс вдохновенно закрывает глаза на секунду. Когда открывает — улыбка возвращается, наивная. Он действительно думает о будущем каждый день. «Мы не можем ждать так долго! Люди не живут веками», — возразил Джейс тогда Хеймердингеру на собрании. Это правда, они не могут откладывать развитие хекс-технологии на потом, люди не живут так долго. Один конкретный человек не проживет, например. — Вот так, — одобряет художник. — Оставайтесь в этом свете. Талис привычно делает то, что ему говорят. Он человек прогресса, разумеется, он красив; это не субъективное мнение — это объективный факт. Свет падает на скулы, подчеркивает линию челюсти, золотит пробивающуюся щетину. Художник, который писал красавцев полвека, бормочет под нос от профессионального удовольствия. Мэл говорила: «Вы должны отдать Хекстек миру, ты должен давать людям то, чего они хотят». Джейс тогда обиделся, а потом понял, что она не оскорбляла. Он умеет угождать публике. Красивые вещи продаются легче. Красивые лица — тем более. В углу мастерской, у стеллажа с потрескавшимися этюдниками, стоит Виктор. Он не подходит к портретной сессии, даже не смотрит в сторону софитов и отражателей. Всё его внимание — на стопке чертежей, которые он принёс с собой, будто в мастерской можно продолжать работать. Нельзя. Но Виктор всё равно терпеливо, безучастно дожидается своего безотказного коллегу (мог ведь договориться о встрече в другой день!), царапает карандашом по кальке, пересчитывает коэффициенты. Он бледен сегодня. Или всегда такой. Талис не всегда замечает разницу. Сегодня — замечает. Отражение Виктора в полированной поверхности напольной вазы: серое, искажённое, анемичное. Джейс ловит себя на том, что смотрит не в зеркало, а туда, в эту кривую медь, где его партнёр выглядит как привидение, которое ещё не поняло, что умерло. — Вик! — не удерживается Джейс и поворачивает голову, нарушая композицию. Художник охает. — Иди сюда. Давай вместе, вдвоём. Виктор поднимает глаза, и на мгновение — только на мгновение — что-то проскальзывает в его взгляде. Должно быть, что-то заунское, не достойное изобретательного ученого, который он есть сейчас. Тоска по тому, чтобы тоже быть «лицом». Чтобы ему тоже предложили «думать о будущем». Чтобы кто-то, кроме Джейса… Но мгновение проходит. — Мне ещё работать и работать, — голос ровный, снисходительный. — Отчёты сами себя не напишут. Он возвращается к бумагам. Джейс не настаивает. Джейс никогда не настаивает, когда речь заходит о Викторе и «нет», например, о публичной речи, боится спугнуть. В следующий раз Виктор скажет «нет» чему-то большему, чем портрет. А вот Мэл бы с ним никогда так не поступила. Художник смотрит на Виктора с любопытством. — Ваш ассистент, мистер Талис? — спрашивает он тихо, будто Виктор не слышит. Виктор действительно не слышит, погруженный в себя. — Партнёр, — ревностно поправляет Джейс, и в интонации — металл. Кажется, что это ему нанесли личное оскорбление, — Мой партнёр. Виктор привык жить сейчас. Осязаемая реальность — лучшее средство от расплывчатых представлений. Бумага под пальцами, карандашная пыль на манжетах, уравнение, которое сходится или не сходится. Это можно потрогать, можно исправить, можно закончить к концу недели. А «будущее» — это слишком щедро. В Зауне дети даже не знали, удастся ли завтра что-то поесть, а тут такие широченные перспективы… Джейс думает о том, каким будет мир через десять лет. Виктор думает о том, что лекарь пообещал ему год. Оба правы по-своему. Портрет пишут три часа. Джейс устаёт улыбаться, но не перестаёт. В какой-то момент он оборачивается на Виктора, но тот уже в дверях — так и не дождался. Тень падает на его лицо, подчёркивает острые скулы, впалые щёки, малокровие. Точеные фаланги. Родинки. «Его тоже надо нарисовать», — восхищённо думает Джейс. Вслух не говорит. Этой ночью Виктор один в лаборатории. Он чинит трость — не эстетически, а функционально: подгоняет высоту, меняет набалдашник. Это механическая работа, почти медитативная. В какой-то момент он замирает и смотрит на свои пальцы: они дрожат. Виктор записывает в блокнот наблюдение: отклонение три миллиметра при тонкой пайке. Цифра. Констатация. Никакой жалости к себе. Каким-то чудом — или отсутствием воли — Джейс снова здесь. Принес плед и горячий чай — плохая затея, учитывая, что свободного места на столе нет, всё заставлено пустыми грязными кружками и хаотичными рукописями. Надо бы напомнить Скай навести порядок. — Ты когда-нибудь думал, что хекстек мог бы питать медицинские импланты? Как стабилизаторы, — Виктор прячет блокнот. — Думал. На третьем курсе. — И? — И понял, что сначала нужно заставить кристалл не взрывать пациента. Тремор усиливается. Джейс не замечает и, обрадованный случайным разговором с Виктором, продолжает: — А теперь? Что думаешь, Вик? — А теперь, Джейс, у нас нет времени на «а теперь». У нас финальная демонстрация через неделю. Виктор прав, конечно, но всё-таки Джейс не выдерживает. Кладёт руку ему на плечо. Соединяет шаг. По-товарищески ведёт его, ворчащего и сбрасывающего поддерживающую руку, через тёмные коридоры лаборатории в спальню, заверив, что нужно отдохнуть, что он сам закончит чертежи. Втискивает ему травяной настой, хотя Виктор отнекивается сначала. Он смотрит на Джейса погибельно, с уважением, ласково.  Очень и очень влюблённо.  Если бы Джейс не был так ослеплен внезапно обрушившимися на него славой и общественными ожиданиями, он бы пригласил Виктора к себе. Усадил за стол. Подал в руки исходящую паром чашку, кинув туда пару кубиков льда. Дал бы Виктору расслабиться. Протянул бы руку к нему через стол, коснулся костлявого предплечья, ближе к сгибу локтя… А у Виктора руки вроде хрупкие, но такие умелые и трудолюбивые. Посмотрел бы в глаза — смущённо, открыто. Сказал бы ему: «Прости, теперь всё будет как прежде. Навалилось столько работы, новые обязанности члена Совета...»   Но быть откровенным у Джейса не получается. Когда Виктор греет нос в густом паре, вьющем вихри над полным стаканом, жмётся к тёплому боку, пока рука Джейса лежит на его узкой пояснице. Он одёргивает себя: прочищает горло, осторожно снимает пальцы, изучает взглядом свои начищенные до блеска туфли. Говорит, помолчав:   — Завтра рано вставать. У меня встреча с советницей Медардой в восемь, потом семейный завтрак… Ты можешь присоединиться, если хочешь. А потом… Потом презентация проекта. Ты же знаешь. — Ты не обязан провожать меня каждый раз, Джейс, — голос Виктора глухой, потому что он говорит в кружку, не поднимая головы.  Джейс застывает, застигнутый врасплох, не зная, куда себя деть. И — боже, это что, кружка «Мужчина прогресса», с его, Джейса, изображением на керамике? Кто вообще это заказал? Отдел пропаганды? Мэл? Он хочет сказать «но я буду провожать, Вик, потому что волнуюсь», но это прозвучит как правда, а правда слишком большая. Если начать с «волнуюсь», то следом придут «ты бледнее обычного», «ты кашляешь кровью», «врач сказал, что тебе нельзя работать по ночам», а потом Виктор закроется — уйдёт в расчёты, в формулы, в свою вежливую, колючую автономию.  Легче промолчать. Позволить Виктору врезаться носом в грудь, клюя носом от усталости. Легче, чем прижать Виктора к себе, не сказав перед этим: «Я тебя не люблю».   Откровенность ранит, оправдывается Джейс. Её редко когда понимают. Но когда Виктор смотрит — чахло и очень, очень влюблённо, — когда поправляет протез на бедре, Джейс боится, что ранит его, что бы ни сделал.  И поэтому не делает ничего.