Побочные эффекты

      Вы находите отсыревший дневник в заброшенной лаборатории, на обложке оттиск эмблемы фатуи. Записи едва возможно разобрать.       17 часов 23 минуты после начала эксперимента. Интеграция энергии светочей завершена на 84%. Наблюдается очаговая вазоконстрикция конечностей, преимущественно верхних. Температура в лаборатории повышена на 2°C во избежание снижения точности мелкой моторики.       25 часов 44 минуты после начала эксперимента. Системный спазм капилляров верхних конечностей.       28 часов 11 минут после начала эксперимента. Энергия[…]100%, сепсиса, некроза тканей, признаков отторжения не обнаружено. Внутреннее кровотечение, воспалительные процессы в органах малого таза отсутствуют.       30 часов 15 минут после начала эксперимента. Субъект[…]репродуктивных органов и гормонального фона[…]. Функциональность выделительной системы полностью сохранена.

      Чернила на полях расплылись, вы различаете словосочетание: […]лунных дев[…]

             Щелчок пальцами — прихоть — и волна первозданной энергии омыла стопы, выше хлестнула, нахлынула с головою накрыв, меняя облик. Рост, длину волос, цвет кожи… Но тело отозвалось, подчинилось лунным светочам ранее — постепенно и неумолимо плоть изменилась, продолжением естественной способности сотворить стала способность взрастить. От созидания к созданию — таков дар лун, и Дотторе принял его с любопытством и предвкушением первооткрывателя по неволе.       Какая жалость, что в нынешних условиях провести полномасштабное исследование нового «я» не представлялось возможным. Поистине, не жалость — упущение.       Отражение Дотторе уместилось в зеркале в полный рост, холодный свет ламп подсветил кожу — как луне предначертано отражать солнечный луч, так и кожа его мерцает и серебрится. Свет и синева от кончиков пальцев левой руки — до ключиц, шеи, вниз по рёбрам… Щелчок пальцами — то, что самой плотью казалось, сделалось тонким слоем одежды, вновь щелчок — вновь синяя плоть.       Дотторе коснулся пальцами правой руки ключицы, слева направо равномерным движением проследил контур, чувствуя, как под подушечками пальцев чужеродная синева, послушная воле его, плотнее становится, эластичная ткань. Касание, движение, намерение… Секунды, мгновения. Биологическая мимикрия высшего порядка. Он может преобразиться как и когда пожелает, разве что… Дотторе провёл ладонью ниже живота, через ткань коснулся себя — женское, без сомнений. Он не успел исследовать эту новую, интригующую часть себя достаточно хорошо, и осознавать, что времени на полноценное исследование у него нет, было… почти трагично. Он себя препарировал взглядом, осязал, проверял реакцию на раздражители, но не мог без ущерба главному эксперименту углубиться в исследования. Истинное надругательство над его гением.       Ему требовались дни, недели изоляции, чтобы…       Мыслей, теорий, тщетных планов поток прерван был скрежетом — плавно, скрипуче в стороны разъехались двери. Дотторе не обернулся.       — Среди моих подчинённых не найти праведника, но неужели богохульник..?       — Дотторе, Дотторе… Дотторе, — нежно, так гладит любимого раба господин перед тем как отвесить пощёчину. Закрылись двери.       — Ты должен быть на пути в Сумеру.       Нежданные, тревожные мурашки от поясницы по позвоночнику, неприятно скучковались между лопаток, заставив дёрнуть плечом: Панталоне не жаловал божеств, и внушить ему неприязнь своей метаморфозой… признаться, Дотторе не желал его брезгливого взгляда, отвращения, не желал ранить чувства своего друга. И раниться о них было бы невыносимо.       Какое нелепое, неуместное малодушие…       Сжало горло от пристального взгляда: Дотторе был не готов, чтобы его оттолкнули сейчас. После всего, что он сделал для Тейвата. Для них самих. Если Панталоне отвергнет его за деяния во имя их общего блага…       Размеренный стук каблуков. Панталоне — и его отражение — остановился за левым плечом Дотторе, смягчился взгляд:       — Мне нравится то, что я вижу. Ты эстет, Дотторе, и, не стану утаивать — поражаешь моё воображение порой самым нескромным образом. Что до Сумеру — из Нод-Края удобнее будет отплыть инкогнито.       Ладонь Панталоне легла на его талию непринуждённо, и прежде чем притянуть к Дотторе к себе за ремни портупеи, ниже, едва слышно — о том, как диковинно смотреть снизу вверх на своего супруга.       Горячими губами Панталоне коснулся подбородка Дотторе, неосторожный поворот головы — клюв маски на тонкой коже щеки оставил порез. Панталоне не отстранился — кончиком носа прижался к хищному клюву, что ранил его. Шепнул:       — Поверить не могу, что ты отбыл из Снежной, не попрощавшись. Не сообщив о часе, когда…       — Панталоне, здесь опасно. Опасно рядом со мной. Возвращайся к своим людям, к охране, и отправляйся прочь отсюда.       Потому Дотторе столь стремительно перебрался в Нод-Край: с ним Панталоне сентиментален, чувствителен, уязвим в достаточной мере, чтобы пренебречь величайшим даром — жизнью, что Дотторе ему подарил. Чем ближе к нему самому Панталоне, тем труднее разорвать нити судьбы, связывающие с этим отвратительным миром.       В новом, совершенном и справедливом мире они найдут друг друга — в этом же им нужно расстаться.       — Попрощайся со мной как следует, Дотторе, и я стану покладист.       Дотторе выдохнул долго и шумно — нечто трепетное, неуместное заскребло в груди. Медленно поднял руки к лицу, к маске прикоснулся — с щелчком скрытых креплений будто бы вновь что-то дрогнуло внутри. Влияние светочей? Реакции излишне острые, пронзительные, будто разом взбунтовались энергии электро и пиро.       Импульс — Дотторе наклонился и прижался губами к свежему порезу на щеке Панталоне, тонкой красной линией остался отпечаток поперёк губ. По ранке провёл языком — затянулась.       Сглотнув, Панталоне спешно облизал губы — хватка его на талии стала властной, а в голосе хрипотца:       — Я бы спрятал тебя в сейфе Банка Северного королевства как самое ценное из сокровищ, — он убрал со лба Дотторе упавшую на глаза прядку.       — Ты уже сделал это.       — Душа, мой дорогой друг… Часть души. Я же хотел бы тебя целиком.       Дотторе ответил смехом — искренне, с нежностью, что так давно не испытывал:       — Ты никогда не был тем, кто довольствуется полумерами.       С тонкой, едва заметной улыбкой Панталоне опустил ресницы — почти целомудренно. Тем сильнее обожгли нутро следующие его слова:       — Ты нагнёшься, и я возьму тебя напротив этого зеркала, что так тебе приглянулось. Найдёшь наслаждение в том, с каким упоением я надругаюсь над первым смертным, превзошедшем богов.       Усмешка тронула губы Дотторе.       — Твой план осквернения сводится к поклонению, Панталоне.       — Неужели мы станем спорить о том, что считать за святотатство?       Он прав — время никогда не было их союзником, и растратить, возможно, последние мгновения близости на препирательства было бы расточительно. Потому не без странного, заставившего содрогнуться удовольствия Дотторе принял его предложение: создав участки пространства с повышенной плотностью материи, лёг грудью на воздух, как мог бы лечь на гладкое дерево стола. Он ведь не единожды подобным образом устраивал в кабинете Панталоне беспорядок…        — Изобретательно, — сорвалось с губ Панталоне.       Жар от центра груди хлынул к шее, животу, паху — так возбуждение Дотторе прежде не ощущал. Не горели щёки, не трепетало в груди, но в новом теле именно так было правильно. Волноваться, гореть, замирать в предвкушении.       На прикосновения Панталоне, прижавшегося к нему со спины, Дотторе отозвался дрожью. Ласково, почти обеспокоенно:       — Тебе не дурно, Дотторе?       — Произошли некоторые… метаморфозы. Ты вскоре поймёшь. Продолжай.       В отражении Панталоне встретился с ним взглядом, задержался — и его ладонь замерла на бедре Дотторе. Прикосновение обнажило не только чувство, но и светлую кожу.       Опустив взгляд, Панталоне ахнул от неожиданности — редкий, восхитительный в своей искренности звук.       Властный Панталоне. Уверенный в себе Панталоне. Растерянный Панталоне. Дотторе залюбовался на его внезапный румянец, то, как дрогнула нижняя губа, как Панталоне её закусил… Он ожидал дальнейшей робости, просьбы о разрешении прикоснуться, игривой деликатности — но его вновь удивили.       — Я бы хотел попросить тебя о посильной мелочи: избавить меня от перчаток.       — Что-то ещё?       — Возможно, тебе было бы спокойнее, если бы мои руки были обработаны антисептиком.       Дотторе избавил его от перчаток, но не от колец — тёплая кожа, чуть прохладный металл взбудоражили как никогда раньше. Ладонь на пояснице, пальцы, раздвинувшие половые губы, откровенный взгляд глаза в глаза отражению… Дотторе беспомощно царапнул воздух: не нашлось слов описать чувства.       Пальцы двинулись увереннее, поглаживая, сминая, растирая вязкую смазку, и к собственному удивлению Дотторе не различил, что стон — его. Тот стон, что с губ сорвался, стоило Панталоне настойчиво приласкать клитор. Невероятно длинные, чуткие пальцы Панталоне… большим он надавил на вход, плавно погружая в трепещущий жар, продолжая ласкать — захотелось прогнуться, подставиться. За что Панталоне терзает его ожиданием? Если намеренно затягивает прелюдию, вынуждая просить…       Металл колец мазнул напоследок по внутренней стороне бедра Дотторе, заставляя того судорожно вздохнуть, и вот плоть Панталоне дразняще прижалась к ягодицам, после — между ног. Головка члена упруго надавила на жаждущий вход — ослабло давление, сменившись дразнящим скольжением между складок…       Будь под ним стол, Дотторе бы содрал лак ногтями, исполосовал благородное дерево, и был бы удовлетворён порчей имущества Панталоне, но сейчас — невозможно.       Он был готов рыкнуть на Панталоне, но едва не вскрикнул — намотав его волосы на кулак, потянув на себя до лёгкой, отрезвляющей боли, Панталоне заполнил его собой. Дотторе зажмурился, теряясь в удовольствии, и сжал его внутри себя.       — Пан-талоне…       — Я люблю тебя.       Так просто. Так коротко.       Дотторе вжимается лбом в предплечье, дыша часто, жадно, принимая в себя Панталоне. Отзываясь на плавные глубокие толчки телом и голосом, как благословение и проклятие принимая ласки пальцами, поцелуи, укусы. Ощущая мурашки там, где зигзаг по загривку прочертил язык Панталоне.       Дотторе щекой прижимается к прохладному «ничего», с бесстыдством постанывая — если бы он знал, что на такое способен… но в моменте — не осознать, а после — не вспомнить.       Дотторе не знает, было ли оргазмом то, что он ощутил, от чего тело сделалось одновременно слишком тяжёлым и невесомым, воедино слилось желание просить о продолжении и об остановке, и не знает, в какой момент Панталоне кончил в него.       Он пришёл в себя, ощущая холодную липкость между ног и пальцы Панталоне во взмокших волосах.       Панталоне целует его в висок, изгиб брови, кончик носа. Щекой прижимается к щеке:       — Еретик или божество — моя вера с тобой.