Осколки света

«Success is not final, failure is not fatal: it is the courage to continue that counts»

Уинстон Черчилль, 1941

Поместье Харрис встретило их промозглой сыростью. Небо затянули тяжёлые тучи — низкие, свинцовые, готовые пролиться новым дождём в любую секунду. Мелкий, нудный дождь моросил с самого утра, не собираясь прекращаться, и воздух был плотным, влажным, как мокрая простыня, которой накрыли мир. Карета остановилась у крыльца, и Кейл вышел первым — не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу, не проверяя, нет ли луж. Ботинки чавкнули по мокрому гравию, и холодная вода сразу же просочилась сквозь кожу, добравшись до носков. Он не обратил внимания. Чхве Хан вынырнул следом, как тень, и тут же оказался у правого плеча. — Кейл-ним, накиньте капюшон, — сказал мечник, хмурясь на серое небо. — Вы промокнете. — Не надо, — ответил Кейл, не глядя на него. Капли стекали по его лицу — по лбу, по щекам, по повязке на левом глазу. Стекали медленно, оставляя за собой холодные дорожки. И это было почти приятно. Холод отрезвлял, прогонял остатки утренней полудрёмы, заставлял чувствовать себя живым. По крайней мере, физически. Он поднял правый глаз к небу. Тучи, тучи, тучи. Ни просвета, ни надежды. Только бесконечная серость, которая, казалось, тянулась до самого горизонта и дальше. — Кейл-ним, — мечник шагнул следом, настороженно оглядываясь. Его рука лежала на рукояти меча — не сжимала, но и не отпускала. Готовность. Ожидание. — Я не хочу, чтобы вы оставались с ним наедине. — Не останусь, — Кейл поправил воротник плаща. Пальцы плохо слушались — замёрзли? Или просто дрожали? — Мадам Виолан будет рядом. И дети. — Дети — не защита, — буркнул Чхве Хан. В его голосе было столько мрачной уверенности, что Кейл на секунду задумался: что именно мечник видел за эти дни? Какие картины рисовало его воображение? Наверное, те же, что и у всех. Бутылка, стекло, кровь. — Они — причина, по которой я здесь, — ответил Кейл. — Пойдём. Он двинулся к крыльцу, и Чхве Хан, помедлив секунду, пошёл следом. Сапоги мечника стучали по каменным плитам тяжело, уверенно — он не крался, как Рон, не пытался быть незаметным. Он был здесь, чтобы защищать, и не собирался этого скрывать. Внутри особняк встретил их теплом и запахом воска. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах — всё, как в прошлый раз. Но воздух был другим. Спёртым, что ли. Как в комнате, где долго не проветривали, боясь впустить что-то опасное. Виолан стояла в холле, заламывая руки. Длинные пальцы переплетались и расплетались, сжимали и разжимали — нервный жест, который Кейл никогда раньше за ней не замечал. Герцогиня всегда была спокойной, уравновешенной, даже в самые тяжёлые времена. Но сейчас она выглядела так, будто ждала приговора. На ней было тёмно-синее платье, строгое, без украшений. Волосы — в тугом пучке, ни одной выбившейся пряди. Маска аристократки, за которой, Кейл знал, скрывалась усталость и боль. Увидев его, она шагнула навстречу — быстро, порывисто, но на полпути остановилась. Замерла, как будто наткнулась на невидимую стену. Её глаза — тёплые — скользнули по его лицу, по повязке, по плащу, на котором еще не высохли капли. Она боялась, что он отшатнётся. Боялась, что он не захочет её видеть. Боялась, что он приехал только из вежливости — и уедет, так и не сказав главного. — Кейл... — начала она, и голос её дрогнул. — Мадам Виолан, — Кейл кивнул, не давая ей договорить. Не потому, что не хотел слушать, а потому, что боялся: если она скажет что-то тёплое, он не сможет держать лицо. — Где Лили и Басен? — В гостиной, — ответила Виолан, опуская руки. — Они... они хотели тебя видеть. — Она запнулась, и Кейл увидел, как её пальцы снова сплелись в замок. — А Дерут... — Я понял, — перебил он. — Чхве Хан, подожди здесь. Мечник, стоявший за его спиной, дёрнулся. — Но... — Я сказал — подожди. В голосе Кейла не было резкости, но была та самая сталь, которую Чхве Хан научился узнавать и подчиняться. Мечник стиснул зубы, и желваки заходили под кожей. Его рука на эфесе меча сжалась, потом медленно разжалась. — Хорошо, — сказал он глухо. — Но я буду у двери. — Знаю. Кейл развернулся и пошёл за Виолан. Она двинулась первой, чуть впереди, и он видел, как напряжены её плечи, как неестественно пряма спина. Она не оборачивалась, но он знал — она чувствует его взгляд.

***

Лили сидела на диване, болтая ногами. На ней было то же самое розовое платье, что и в прошлый раз, — или такое же, Кейл не помнил. Волосы заплетены в две косички, на кончиках — белые бантики. Она выглядела почти беззаботной, почти счастливой. Почти. Увидев его, она тут же сорвалась с места и бросилась навстречу. — Орабони! Кейл не успел подготовиться. Он видел её правым глазом — размытое розовое пятно, которое вдруг стало реальностью, тёплой, живой, стремительной. Она врезалась ему в живот, обхватила руками за талию, и он пошатнулся — не от силы, а от неожиданности. Его левый бок, мёртвая зона, оказался под ударом. Он не видел её приближения, не мог оценить расстояние, не мог отклониться. Но он удержался. Правой рукой обнял девочку, левую опустил на спинку дивана, чтобы не упасть. — Орабони! Ты приехал! Я так скучала! — щебетала Лили, и её голос звенел в тишине гостиной, как маленький колокольчик. — Я тоже, Лили, — сказал Кейл. Правый глаз смотрел поверх её головы на Виолан, и он поймал в её взгляде благодарность. — Как ты? — Нормально, — девочка отстранилась, но не отпустила его. В её голубых глазах мелькнула тень беспокойства. — Мама сказала, что сегодня мы будем говорить о важном, и я должна быть послушной. — Послушной быть всегда хорошо. — Кейл погладил её по голове правой рукой. Волосы были мягкими, чуть влажными — наверное, только что мыли. — Но если тебе станет грустно — скажи мне. Лили кивнула, отпустила его и села обратно на диван — на этот раз рядом с Басеном. Брат и сестра. Похожие и такие разные. Он — серьёзный, сжатый, как пружина. Она — ещё почти ребёнок, но уже научившаяся читать напряжение взрослых. Басен выглядел не лучше, чем в прошлый раз. Бледный, с тёмными кругами под глазами, словно он тоже не спал несколько ночей. Волосы растрёпаны, рубашка мятая — как будто он одевался на ходу, не глядя в зеркало. Но держался он прямо, плечи расправлены, взгляд твёрдый. — Хён. — коротко бросил он. — Басен. — Кейл кивнул. — Ты выглядишь уставшим. — Ты — не лучше, — ответил наследник, и в его голосе Кейл услышал то, чего не ожидал: не обиду, не раздражение — беспокойство. Кейл усмехнулся. Кривой, асимметричной улыбкой. — Справедливо. Виолан жестом пригласила всех сесть. Кейл выбрал кресло с правой стороны — оттуда он мог видеть всю комнату: и диван, где сидели дети, и кресло Виолан, и дверь, через которую должен был войти Дерут. Чхве Хан остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Его присутствие было тяжёлым, почти осязаемым — как напоминание о том, что защита есть, даже если её не видно. Лили сжалась рядом с братом, чувствуя напряжение. Её маленькие пальцы вцепились в рукав рубашки Басена, и он не убрал её руку. — Дерут скоро спустится, — сказала Виолан, садясь в кресло напротив. Её голос был ровным, но Кейл видел, как дрожат её ресницы. — Он... он хочет извиниться. — Он уже извинялся, — заметил Кейл. В его голосе не было ни холода, ни тепла — только констатация факта. — На этот раз — серьёзно, — Виолан подняла на него глаза, и в них горела такая отчаянная надежда, что Кейлу стало не по себе. «Серьёзно, — мысленно повторил он. — Как будто можно сделать серьёзным то, что уже разбито». Он ничего не сказал вслух. Просто ждал. Правый глаз смотрел на дверь. Левая половина комнаты была тёмной, но он знал — там, за его спиной, стоит Чхве Хан. Справа, у окна, замерла Виолан. Впереди — дети, сжавшиеся в ожидании. Где-то наверху скрипнула половица. Кейл выпрямился. Он идёт.

***

Дерут спустился через десять минут. Кейл услышал его раньше, чем увидел — тяжёлые шаги на лестнице, скрип половиц, приглушённое дыхание человека, который собирался с духом перед решающим боем. Каждый звук отдавался в висках глухой, пульсирующей болью, и Кейл заставил себя выпрямиться, расправить плечи, спрятать дрожь. Герцог вошёл в гостиную — и Кейл сразу понял: он трезв. Походка ровная, без той пьяной раскачки, что была в прошлый раз. Глаза острые, сосредоточенные. Но в них всё ещё горело то самое выражение, которое Кейл уже видел в кабинете неделю назад: смесь гнева, боли и требовательности. Словно Дерут ждал, что мир обязан вернуть ему то, что он потерял, и Кейл был единственным, кто стоял на пути. — Кейл, — герцог кивнул. Коротко, сухо, даже имени-обращения не добавил. Просто «Кейл». Как чужому. — Герцог, — Кейл ответил тем же. Правый глаз смотрел прямо, не моргая. Виолан напряглась. Кейл видел, как её пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, побелели. Как поджались губы, как дёрнулось плечо — она хотела встать, но сдержалась. — Дерут, ты обещал... — начала она. — Я помню, — отрывисто бросил он, садясь напротив Кейла. Тяжёлый дубовый стул скрипнул под его весом. — Я хочу извиниться за свою несдержанность. Тогда, в кабинете. Я был не прав. Кейл смотрел на него одним глазом. Второй — под повязкой — не видел ничего, но словно чувствовал тяжесть этого взгляда, давящую, горячую, как раскалённый уголь. Он ждал. Извинения Дерута были формальными, сухими, как отчёт. Ни тени раскаяния в голосе, только долг. — Извинения приняты, — сказал Кейл. Правый глаз не дрогнул. — Это всё? — Дерут нахмурился. Его брови сошлись на переносице, и Кейл увидел, как напряглись желваки. — А что ещё? Вы хотите, чтобы я упал на колени и сказал, что всё в порядке? — Кейл позволил себе лёгкую, горькую усмешку. — Это не так. Но извинения я принимаю. Виолан выдохнула — тихо, почти беззвучно, но Кейл услышал. Он поймал её взгляд, и она чуть кивнула, благодаря. Но расслабляться было рано. Дерут сидел, сжав кулаки, и Кейл чувствовал, что это только начало. — Я хочу задать тебе один вопрос, — герцог подался вперёд, и его тень упала на стол, накрывая чашки с чаем. — И ответь честно. — Я всегда честен, — ответил Кейл, хотя в глубине души знал: эта честность уже стоила ему глаза. — Ты можешь вернуть моего сына? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Кейл почувствовал, как по спине пробежал холодок. За его спиной Чхве Хан замер, и мечник даже дышать, кажется, перестал. Виолан опустила глаза, сжала пальцы в замок. Лили, сидевшая рядом с братом, замерла, чувствуя напряжение, но не понимая его причины. — Ты знаешь способ, — продолжал Дерут, и в его голосе появилась сталь. — Ты говорил, что он в другом мире. Но можно ли его вернуть? Кейл молчал несколько секунд. Правый глаз смотрел на герцога, но видел не его — видел тот самый кабинет, неделю назад, бутылку в руке, стекло, летящее в лицо. Видел мутную темноту, которая накрыла левую половину мира и не отпускала до сих пор. — Нет, — наконец ответил он. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Сделка заключена с богом. Отменить её невозможно. — Бог? — Дерут усмехнулся — зло, надрывно. — Ты говорил, что контракт был с Богом Смерти. Но боги могут заключать новые сделки. — Он подался ещё ближе, и Кейл почувствовал запах одеколона и пота. — Я готов заплатить любую цену. — Вы не понимаете, — голос Кейла стал тише, но твёрже. — Ваш сын не хочет возвращаться. Он выбрал свою новую жизнь. И если вы попытаетесь его вернуть против воли — он будет несчастен. Вы этого хотите? Дерут вскочил. Стул с грохотом отлетел назад, ударился о стену и замер. Герцог стоял, тяжело дыша, его лицо покраснело, глаза метали молнии. — Не смей говорить мне, чего хочет мой сын! — закричал он. — Дерут! — Виолан тоже поднялась, её кресло отъехало назад. — Он украл его тело! — герцог указал на Кейла дрожащей рукой. Палец его трясся, как игла сейсмографа. — Носит его лицо, его имя, живёт его жизнью! И я должен просто смотреть? Должен благодарить его за то, что мой сын где-то там, в чужом мире, с чужими людьми?! — Ты должны благодарить его за то, что твой сын жив! — Виолан повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Если бы не эта сделка, Кейл Хенитьюз из будущего умер бы два года назад. У нас не было бы даже надежды! — Надежды? — Дерут рассмеялся — зло, надрывно, с хрипотцой. — Какая надежда, когда передо мной сидит чужак в теле моего ребёнка?! — Хватит! — крикнул Басен, вскакивая. Его лицо было бледным, но глаза горели. — Хватит, отец! Ты не прав! — Замолчи! — рявкнул Дерут. — Не замолчу! — Басен шагнул вперёд, заслоняя Кейла собой. Мальчик дрожал, но не отступал. — Хён ничего плохого нам не сделал. Он защищал нас, работал за нас, рисковал жизнью! А ты... ты ударил его! И теперь требуешь, чтобы он вернул того, кто сам ушёл?! — Басен! — рявкнул Дерут, и в этом рыке была вся его боль, всё его бессилие. — Нет! — мальчик шагнул ближе к отцу, и Кейл увидел, как дрожат его кулаки. — Ты... ты ведёшь себя хуже, чем тот пьяница, который сидел в кабинете! Ты хоть знаешь, что у хёна с глазом?! В комнате повисла тишина. Густая, тяжёлая, почти осязаемая. Все взгляды устремились на повязку Кейла. Лили прижала руку ко рту. Виолан замерла, её лицо побелело. Даже Чхве Хан, стоявший у двери, перестал дышать. — Басен, не надо, — тихо сказал Кейл. Правый глаз умолял. — Почему? — мальчик обернулся к нему, и в его глазах блестели слёзы. — Почему ты всё скрываешь? Почему не скажешь, что твой левый глаз... — Басен! — теперь уже Кейл повысил голос. — Прекрати. Но было поздно. Дерут смотрел на повязку так, словно видел её впервые. Его лицо исказилось — не гневом, а чем-то другим, более страшным. Опасением. Тоской. — Что с твоим глазом? — спросил он. Голос его был ровным, но в нём появилась новая нота — не знакомая Кейлу. Не требовательность, не злость. Страх. — Ничего, — Кейл поднялся. Правый глаз не отрывался от лица герцога. — Я ухожу. — Нет! — Дерут схватил его за левое предплечье. Пальцы впились в руку сквозь ткань плаща, сжали до боли. — Ты ответишь! Что с лицом моего сына?! — Отпустите, — Кейл попытался вырваться, но герцог держал крепко, мёртвой хваткой человека, который боится потерять последнюю нить. — Отвечай! Внутри Кейла что-то щёлкнуло. Плотина, которую он строил дни, недели, годы, — рухнула. — Вы разбили его! — выкрикнул он, и в его единственном глазу вспыхнула ярость. Не та холодная, расчётливая, что помогала ему на поле боя, а живая, горячая, выплёскивающаяся наружу. — Вы сами! Бутылкой! Не помните? Вы были пьяны, и вы разбили ему голову. Мне. Мою голову. И теперь я не вижу левым глазом. Довольны? Дерут замер. Его рука разжалась. Пальцы — только что сжимавшие предплечье Кейла с силой тисков — повисли плетьми. — Я... я не... — прошептал он. — Вы не помните, — Кейл отступил на шаг, потирая предплечье. Синяк уже начинал проступать — он чувствовал, как пульсирует кожа. — Конечно, не помните. Вы вообще ничего не помните из того дня. Только свою обиду. Только свою потерю. — Кейл... — Виолан шагнула к нему, протянула руку. — Не надо, — он поднял ладонь — правую, левая всё ещё висела плетью. — Я не держу зла. Я действительно не держу. Но я устал. Устал доказывать, что я не вор. Устал оправдываться за то, в чём не виноват. Устал смотреть в ваши глаза и видеть там чужого. Он повернулся к выходу. Плащ тяжело взметнулся за его спиной. — Кейл, подожди! — Дерут дёрнулся за ним, но Кейл уже шёл к двери. — Оставьте, — он остановился на пороге, не оборачиваясь. Его правый глаз смотрел на дверную ручку, но он её не видел — только расплывчатое пятно. — Пожалуйста. Оставьте меня в покое. Он сделал шаг. И мир рухнул. Он не увидел край ковра. Левая половина была пуста, чёрная дыра там, где должно быть зрение. Его левая нога зацепилась за что-то мягкое, ворсистое, и он полетел вперёд, не в силах остановиться. — Чёрт, — выдохнул он, успевая схватиться за спинку стула. Дерево больно врезалось в ладонь, и он удержался — не упал, не рухнул на колени, не рассыпался на куски. Выпрямился, чувствуя, как кровь стучит в висках, как под повязкой что-то ноет и пульсирует. — Всё в порядке, — сказал он, не глядя ни на кого. — Я просто... Он не договорил. Чхве Хан уже рванул к нему — мечник успел сделать два шага, когда Дерут, глядя на это неловкое движение, вдруг шагнул вперёд. Его лицо исказилось. — Ты лжёшь, — прошипел он. Голос его был низким, почти рычащим. — Ты не ослеп. Ты притворяешься. Ты всегда притворялся. Строил из себя невинную жертву, когда на самом деле... — Дерут! — Виолан попыталась схватить его за руку, но он оттолкнул её — грубо, сильно, так что она отшатнулась и ударилась спиной о книжный шкаф. — На самом деле он украл моего сына! — герцог продолжал, не замечая ни её, ни детей, ни Басена, который вскочил и замер с расширенными глазами. — И теперь носит его шрамы, как трофеи! — Заткнись! — закричал Чхве Хан. Но было поздно. Дерут, уже не контролируя себя — в его глазах горело безумие, дикое, необузданное, как лесной пожар, — схватил со стола первую попавшуюся вещь. Ими оказалась тяжёлая стеклянная бутылка с водой. Хрустальная, с гербом Хенитьюз, доверху наполненная. Он замахнулся. Кейл видел это. Правым глазом. Он видел, как рука герцога взлетает вверх, как в ней сверкает зелёное стекло, как капли воды срываются с горлышка и разлетаются в стороны, как звёзды. Время замедлилось. Он должен был уклониться. Вправо, просто вправо — на шаг, на полшага, даже на четверть. Его тело умело это делать. Он тренировался с Чхве Ханом, он знал, как двигаться, когда видишь удар. Но левая половина мира была чёрной. Он не мог оценить расстояние до бутылки, не мог понять, насколько быстро она движется, не мог довериться своему телу, которое так долго подводило его в последние дни. Он сделал шаг назад. Не вправо. И этого хватило. Бутылка обрушилась на его левый висок с той же стороны, что и в прошлый раз. Те же осколки, та же боль. Только теперь — в сто раз сильнее. Стекло взорвалось фейерверком. Кейл почувствовал, как что-то острое, горячее полоснуло по лицу — не только по виску, но по скуле, по брови, по веку. Там, где была повязка, стало мокро, горячо, липко. — Кейл!!! Чей-то крик. Высокий, отчаянный. Лили. Или Виолан. Или Басен. А может, это кричал он сам. Звуки смешались в один сплошной гул. Кейл почувствовал, как земля уходит из-под ног, как колени подгибаются, как он падает. Сначала на колени — удар о паркет отдался в позвоночнике. Потом на бок — плечо, локоть, бедро. Рука сама потянулась к лицу — и наткнулась на что-то мокрое, острое, чужое. Осколки. Большой кусок стекла торчал из повязки, и Кейл не стал его выдёргивать. Не стал. Просто убрал руку. Кровь. Много крови. Она текла по щеке, по шее, заливая воротник рубашки, пачкая плащ. Она была горячей — слишком горячей, как кипяток. И пахла железом. «Горячо, — подумал он почему-то. — Почему так горячо?» Правая сторона мира ещё существовала. Он видел ножки стола — чёрное дерево, резные завитушки. Чьи-то ноги — Басен, наверное, в домашних тапочках. Бегут к нему. Ещё ноги — женские, в туфлях на низком каблуке. Виолан. Потом — лицо Чхве Хана. Мечник опустился рядом на колени, схватил его за плечи, приподнял. Его лицо было перекошено от ужаса, глаза расширены, губы шевелятся, но слов Кейл не слышал. Только шум. Только звон. — Кейл-ним! Держитесь! — голос прорвался сквозь пелену, но был далёким, как из другой комнаты. Кто-то ещё схватил его за руку. Холодные пальцы. Рон? Нет, Рон был далеко. В вилле. Или нет? Всё смешалось. — Орабони! Орабони, не умирай! Голос Лили. Детский, пронзительный, полный слёз. Она плачет. Она боится. Надо её успокоить. Надо сказать, что всё хорошо, что это просто царапина, что скоро пройдёт, что он в порядке. Но язык не слушался. Рот наполнился металлическим вкусом — кровью, да, это была кровь. Кейл попытался сглотнуть, но вместо этого закашлялся, и из горла вырвался хриплый, булькающий звук. — Ты! — голос Чхве Хана, рычащий, почти звериный, прорвался сквозь шум. Мечник повернул голову к кому-то, и Кейл увидел край его лица — искажённое, красное, с вздувшимися венами. — Ты... ты почти убил его! — Я... я не... — Дерут. Дерут что-то говорит. Трясущимся голосом, не своим. — Уведи сестру! — это Виолан, её голос звенит, как натянутая струна. — Уведи ее сейчас же! Басен, возьми Лили! — Но мама... — голос Басена, ломающийся, на грани срыва. — Живо! Шум. Крик. Топот маленьких ног — Лили не хотела уходить, её выносили почти силком. Топот тяжелее — Басен, он спорил, но мать была непреклонна. А потом — тишина. Почти тишина. Только капли дождя за окном, стучащие по подоконнику, и чьё-то тяжёлое дыхание. — Кейл, — голос Чхве Хана стал тише, почти шёпотом. Мечник склонился над ним, закрывая от света, и Кейл видел только его лицо — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. — Кейл-ним, вы слышите меня? Пожалуйста, не закрывайте глаза. «Глаз, — поправил его мысленно Кейл. — Глаз. Один». Он попытался открыть левый — и не смог. Веко не поднималось. Вместо этого из-под повязки хлынуло что-то тёплое и липкое, и он почувствовал, как кровь заливает щёку, стекает по шее, капает на пол. «А, — понял он. — Значит, туда тоже попали». — Кейл-ним! — Чхве Хан тряс его за плечи — осторожно, почти нежно, но настойчиво. — Не смейте терять сознание! Не смейте! Слышите меня?! «Легко сказать», — подумал Кейл. — «Ты попробуй, когда у тебя полголовы разбито». Он хотел улыбнуться — той кривой, асимметричной улыбкой, которую так ненавидел Дерут. Но губы не слушались. Вместо улыбки получился только слабый выдох. — Я... в порядке, — прошептал он. Или не прошептал. Может быть, только подумал. Правая половина мира становилась всё темнее. Края зрения темнели, сужались, как будто кто-то задвигал шторы. Кейл боролся с этим — из последних сил, из последней капли сознания. Он видел лицо Чхве Хана, его губы, шевелящиеся в беззвучной молитве. Он чувствовал, как чьи-то руки — Виолан? — прижимают к его голове холодную ткань. Он слышал, как где-то вдалеке плачет Лили, как Басен что-то кричит, как Дерут молчит. И потом — ничего. Только темнота. Полная, абсолютная, непроглядная. Такая же, как на левой половине его мира. Такая же, как на правой. — Кейл!!! Это был последний крик, который он услышал. Голос Чхве Хана, сорвавшийся на рыдание. А потом — тишина.

***

Сознание провалилось в чёрную, беззвучную яму. Ни боли, ни звуков, ни мыслей — только пустота. Бесконечная, тёплая, почти уютная. Кейл парил в этой пустоте, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ, где право, где лево. Здесь не было левой стороны. Не было и правой. Не было повязки, не было шрама, не было глаза. Только он и тишина. И вдруг тишина взорвалась. <Кейл! Кейл, очнись!> Голос ворвался в пустоту, разрывая её на куски, как раскалённый нож — масло. Кейл вздрогнул — или ему показалось, что вздрогнул. У него не было тела, чтобы вздрагивать. <Давай, малыш, не спи!> <Ууууу... Кейл!> Голоса древних сил сливались в один оглушительный хор. Кто-то плакал — навзрыд, по-детски, взахлёб, и это была Плакса, конечно. Кто-то ругался — так, что матерные слова обжигали сознание, как кипяток, и это был Сумасшедший Ребёнок. Кто-то требовал немедленно проснуться — голос Вора звучал твёрдо, но в нём слышалась паника, которую она пыталась скрыть. «Тихо», — мысленно попросил Кейл. Голос его — внутренний, мысленный — был слабым, едва слышным даже для него самого. — «У меня голова болит». <У тебя половина головы разбита! — заорал Сумасшедший Ребёнок. Его голос сорвался на визг, и в этом визге была такая ярость, что Кейл на секунду испугался. — Какая, нахрен, болит?!> <Не пугай его!> — это Вор. Она пыталась успокоить, но голос её дрожал. <Он сам себя пугает! Идиот!> — Сумасшедший Ребёнок не унимался, но в его ругани уже слышались слёзы. <Плакса, ты можешь что-то сделать?> Тишина. Короткая, но такая тяжёлая, что Кейл почувствовал, как пустота вокруг него застыла. <Я... я пытаюсь, — голос Плаксы был тихим, почти неслышным, каждое слово давалось с трудом. — Но там... там осколки. И нерв. Я не... я не могу...> <Что значит не можешь?!> — взорвался Сумасшедший Ребёнок. <Тихо! — голос Хранителя прозвучал громче всех, перекрывая и крики, и плач, и ругань. В нём была сила, которой Кейл не слышал уже давно — сила древнего камня, способного выдержать любой удар. — Не сейчас. Сначала его надо вытащить. Потом будем разбираться.> Кейл слушал этот гвалт, этот хор голосов — паникующих, злых, испуганных, — и ему хотелось только одного: чтобы они замолчали. Чтобы отпустили его обратно в ту тёплую, уютную тьму, где не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний о стекле, летящем в лицо. «Я в порядке», — солгал он. Голос его был ровным, почти спокойным, но он чувствовал, как каждая мысль даётся с трудом, как сознание ускользает, тает, распадается на куски. — «Просто посплю немного». <НЕТ! — завопили все хором. — НЕ СМЕЙ!> Но он уже не слышал. Или не хотел слышать. Сознание ускользнуло в спасительную пустоту, где не было ни боли, ни голосов, ни разбитых бутылок, ни чужих лиц. Где не было Дерута с его криками, и Чхве Хана с его ужасом, и Лили с её слезами. Где не было ни правого глаза, ни левого. Ни повязки, ни шрама. Только темнота. Но темнота не была пустой. В ней, на самом дне, где-то между сном и явью, между жизнью и смертью, Кейл вдруг почувствовал чьё-то присутствие. Не голос — скорее, тень. Образ, который он не мог разглядеть, но чувствовал кожей, нутром, каждой клеткой. Кто-то стоял рядом. Кто-то большой, тёплый, с золотистыми глазами, которые горели в темноте, как два маленьких солнца. «Эрухабен», — подумал Кейл. Или не подумал. Может быть, просто вспомнил. Тень не ответила. Но Кейл почувствовал, как что-то — не рука, скорее, присутствие — коснулось его щеки. Там, где не было шрама. Там, где шрама ещё не было. Там, где он всё ещё был целым. «Не уходи», — сказала тень. Без слов. Без звуков. Просто — знание, влившееся в него, как тёплая вода. «Не могу», — ответил Кейл. — «Темнота... она слишком сильная». «Я вытащу тебя, — тень стала ярче, золотистее, и Кейл понял, что это не сон. Это обещание. — Я всегда тебя вытаскиваю». Кейл хотел спросить — когда? Когда он уже вытаскивал его? Но сознание снова померкло, и тень растворилась в золотом свете, который пульсировал где-то на границе тьмы. «Держись», — успел он услышать. Или подумать. А потом — ничего. Только темнота. Голоса древних сил стихли. Не потому, что они сдались, а потому, что поняли: сейчас они бессильны. Плакса тихо плакал в углу сознания, вытирая слёзы краем энергетического рукава. Сумасшедший Ребёнок молчал — впервые за всю свою бесконечную жизнь. Вор сидела, обхватив колени, и смотрела на тёмный горизонт, где мерцал золотой свет, пробивающийся сквозь тьму. — Он вернётся, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Должен, — ответил Хранитель. — Он ещё не всё сделал. — Что он должен сделать? — голос Сумасшедшего Ребёнка был хриплым, сдавленным. — Жить, — просто ответил Хранитель. И они замолчали, вслушиваясь в тишину, которая стала чуть тише, чем раньше. Где-то там, в мире живых, человек с золотистыми глазами сидел у кровати, сжимая бледную, холодную руку, и шептал: — Не смей умирать. Ты обещал. Кейл не слышал. Или не хотел слышать. Но его пальцы — те самые, что лежали в руке Эрухабена — чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.

***

В гостиной не горел свет. Только тусклое, мертвенно-бледное сияние кристаллов в стенах, которые Рон забыл зарядить с утра. Или не забыл — просто не захотел. Темнота была уместнее. Она не требовала улыбок, не ждала ответов, не смотрела в глаза. Рон сидел в кресле у камина, который не зажигал. Угли давно потухли, и от них тянуло холодом и пеплом. Дворецкий не замечал ни холода, ни неудобства кресла, ни того, что сидит в одной позе уже больше часа. Его рука — правая, та, что ближе к сердцу, — сжимала кинжал. Тот самый, с которым он не расставался со дня смерти госпожи Джур. Лезвие было чистым, отполированным до зеркального блеска. В тусклом свете кристаллов оно отбрасывало на стену длинную, дрожащую тень — как язык пламени, которого не было. Рон провёл пальцем по острию — не порезался, конечно. Он знал своё оружие лучше, чем собственные морщины. Кинжал был частью его, как рука, как глаз, как то холодное, расчётливое спокойствие, которое никогда не покидало его. Глаза его были закрыты, но он не спал. Дыхание было ровным, глубоким — таким, каким дышат перед прыжком. Или перед ударом. Он ждал. — Отец. Бикрос вошёл бесшумно — так, что ни одна половица не скрипнула, ни одна пылинка не взметнулась. Но Рон знал, что сын здесь. По воздуху, по тому, как изменилось давление в комнате, по едва уловимому запаху муки и дрожжей, въевшемуся в одежду повара. — Его привезли, — сказал Бикрос. Голос его был ровным, но Рон уловил то, что сын пытался скрыть: дрожь. Мелкую, почти незаметную, но такую знакомую. Рон открыл глаза. Не сразу — веки поднялись медленно, словно он боялся увидеть то, что увидит. — Жив? — Да. Пауза. Бикрос опустил голову, и в этой паузе было столько невысказанной боли, что Рон сжал рукоять кинжала сильнее. — Но... — сын запнулся, подбирая слова. — Потерял много крови. Пендрик уже с ним. Говорит, что левый глаз... скорее всего, не спасти. Рон молчал. Секунду, две, три. Его лицо не дрогнуло — ни один мускул, ни одна морщина. Только в глазах, глубоко, на самом дне, зажглась та искра, которую он так долго гасил. — А герцог? — спросил он. Голос его был ровным, почти будничным, как будто речь шла о погоде или о завтрашнем меню. — Виолан отправила его в родовое поместье, — ответил Бикрос. — Под конвоем. Сказала, что если он покажется на глаза кому-то из семьи в ближайший год, она лишит его прав опекуна. Рон усмехнулся — недобро, без тени веселья. Усмешка вышла кривой, почти злой, и Бикрос, увидев её, инстинктивно сделал шаг назад. — Маловато будет, — сказал дворецкий. — Но хотя бы начало. — Отец... — Бикрос шагнул вперёд, протянул руку, но не коснулся. Замер в нерешительности. Рон поднялся. Движения его были плавными, почти невесомыми — как у кошки, которая готовится к прыжку. Кинжал он не убрал — так и держал в руке, на виду, не пряча. — Я ничего не сделаю, — сказал он. — Пока. — Он сделал паузу, и в этой паузе Бикрос услышал то, что не было сказано: «Пока молодой господин борется за жизнь, я буду ждать. Но если он проиграет...» — Если молодой господин не поправится... если он останется слепым... — Рон улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Бикроса бежали мурашки. — Тогда я не отвечаю за последствия. Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Кинжал в его руке тускло блеснул в свете кристаллов — и скрылся за дверью. Бикрос остался один. Он стоял посреди гостиной, глядя на пустой камин, на потухшие угли, на пепел, который ветер из приоткрытой форточки разносил по полу. Тишина давила на плечи, на голову, на сердце. Повар медленно опустился в кресло, которое только что занимал его отец. Дерево было ещё тёплым — Рон просидел здесь больше часа, и его тепло сохранилось. Бикрос провёл рукой по подлокотнику, чувствуя шероховатость старой кожи. — Когда же ты научишься думать о себе, Кейл? — прошептал он. Голос его был тихим, почти беззвучным, и в этом шёпоте было столько горечи, сколько он не выплёскивал никогда. Он посмотрел на камин. На серые, мёртвые угли, на чёрные стены, на лёгкий пепел, осевший на решётке. — Когда? — повторил он. Ответа не было. Только тишина. Глубокая, тяжёлая, как похоронный звон. Где-то наверху, в комнате Кейла, Пендрик колдовал над раной, шепча заклинания и проклиная герцога на чём свет стоит. Где-то рядом, в коридоре, Эрухабен стоял у стены, не смея войти, потому что его магия могла помешать лечению. Где-то в другой комнате Чхве Хан сидел на полу, прислонившись к кровати, и смотрел в одну точку, не видя ничего. А внизу, в гостиной, Бикрос сидел в кресле отца и сжимал в руке пустую чашку — ту самую, из которой Кейл пил чай перед отъездом. На донышке осталась мутная капля. Бикрос поднёс чашку к губам, но не выпил. Просто коснулся губами холодного фарфора и закрыл глаза. «Вернись, — подумал он. — Пожалуйста. Мы без тебя не справимся». За окном начинался новый дождь.

***

В комнате не горел свет. Эрухабен не зажигал свечей — ему хватало и того бледного, молочного сияния, что просачивалось сквозь плотные шторы. Искусственный свет луны пряталась за тучами, но её призрачный свет всё равно находил щели, ложился на пол полосами, похожими на решётку тюремной камеры. Дракон сидел у кровати на низком табурете, который Рон принёс час назад. Спинки не было, и Эрухабен сидел прямо, не позволяя себе откинуться ни на стену, ни на край постели. Он не имел права расслабляться. Он не имел права закрывать глаза. Пока Кейл был между жизнью и смертью, он должен был бодрствовать. Должен был следить за каждым вздохом, за каждым движением ресниц, за каждым дрожанием пальцев. Рука Кейла лежала в его ладонях — бледная, холодная, с синими прожилками вен, просвечивающими сквозь тонкую кожу. Эрухабен держал её осторожно, словно боялся раздавить. Его собственные руки — большие, сильные, способные разорвать сталь — сейчас казались неуклюжими, грубыми. Он чувствовал каждый миллиметр этой руки: прохладу пальцев, выступающие костяшки, шершавый край бинта на запястье. Повязку на голове Кейла сменили совсем недавно. Рон и Пендрик действовали быстро, слаженно, почти молча. Эрухабен не мешал. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел, как белые бинты пропитываются алым — сначала мелкими точками, потом целыми пятнами. Ему казалось, что кровь не останавливалась. Что она будет течь вечно, пока Кейл не станет бледнее простыни. Дыхание Кейла было слабым, но ровным — глубокий вдох, пауза, длинный выдох. Эрухабен вслушивался в этот ритм, как в молитву. Размеренный, спокойный, почти нормальный. Если не знать, что час назад Кейл лежал на полу поместья Харрис в луже собственной крови, можно было бы подумать, что он просто спит. — Ты обещал, — тихо сказал дракон. Голос его был хриплым, будто он не говорил несколько дней, хотя на самом деле прошло всего несколько часов. — Обещал, что не дашь ему дотронуться до тебя. А ты даже не уклонился. Ответа не было. Только ровное дыхание и тиканье часов на стене. Эрухабен закрыл глаза — на секунду, всего на секунду, — и перед ним снова возникла та картина. Бутылка, взлетающая в воздух. Кейл, делающий шаг назад вместо того, чтобы уйти вправо. Стекло, разлетающееся осколками. Кровь. «Он не увидел, — подумал дракон. — Он не мог увидеть. Слепое пятно. Левая сторона. Проклятая левая сторона». Он открыл глаза и посмотрел на лицо Кейла. Правая половина была спокойной, почти безмятежной — только лёгкая складка между бровями выдавала боль. Левая была скрыта бинтами, но под ними угадывалась пустота. Эрухабен знал: когда Кейл очнётся, он больше никогда не увидит левым глазом. Ни лица Лили, ни улыбки Виолан, ни серого неба над садом. — Дурак, — Эрухабен поднёс его руку к губам, но не поцеловал — замер, чувствуя холод кожи у своего рта. Он просто сжал пальцы сильнее, словно пытался передать тепло, силу, жизнь. — Безнадёжный дурак. Он не плакал. Драконы не плакали. Но его глаза — золотистые, древние, видевшие тысячу войн и тысячу смертей — сейчас были влажными. Не от слёз. От бессилия. Он хотел быть там. В поместье. Рядом. Он хотел встретить бутылку собой, закрыть Кейла своим телом, унести его прочь, пока тот ещё был цел. Но он остался в вилле. Ждать. Надеяться. Молиться богам, в которых не верил. «Если он не проснётся, — подумал Эрухабен, — я сотру герцогство Хенитьюз с лица земли. Камень за камнем. Дерево за деревом. Человек за человеком». Он знал, что Кейл не одобрил бы. Знал, что, если бы Кейл мог говорить, он сказал бы: «Не надо. Они не виноваты». Но Кейл не мог говорить. Он лежал в постели, бледный, как полотно, и боролся за жизнь, которую кто-то пытался отнять у него дважды. За окном шёл дождь. Монотонный, бесконечный, как время ожидания. Эрухабен слышал, как капли стучат по подоконнику, как ветер шуршит листвой, как где-то в коридоре Рон перебирает что-то — наверное, точит ножи. Звуки растворялись в тишине, не принося утешения. Дракон перевёл взгляд на лицо Кейла. Небольшой шрамик на правой стороне — старый, от бутылки, — сейчас казался ещё более багровым. Эрухабен протянул свободную руку и осторожно, кончиками пальцев коснулся его щеки. Кожа была тёплой — не горячей, не холодной, а живой. — Ты слышишь меня? — спросил он шёпотом. — Я здесь. Я не уйду. Сколько бы времени это ни заняло. Кейл не ответил. Его рука в ладонях Эрухабена была неподвижной. Но дракону показалось — или ему только хотелось верить, — что пальцы Кейла чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть. Эрухабен сжал их в ответ и опустил голову, касаясь лбом костяшек. «Возвращайся, — мысленно попросил он. — Пожалуйста. Я не хочу быть один». Дождь за окном не стихал. И казалось, он будет лить вечно. Но Эрухабен сидел неподвижно, и тени от мокрых струй плясали на его лице, как слёзы, которые он не мог пролить.

«Любовь не обещает исцеления. Она обещает присутствие. И я буду рядом. Всегда. Даже когда ничего не знаю.»

Антуан де Сент-Экзюпери