Осколки света

«Я просыпался и не замечал разницы между светом и тьмой. И тогда я понял: темнота приходит не как враг, а как молчаливый сосед. Страшно не само соседство, страшно утро, когда ты осознаёшь, что этот сосед останется навсегда.»

Хорхе Луис Борхес

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в старой плотине. Сначала — только звуки. Тихий, уютный треск камина — значит, не в поместье Харрис, там камины не топили днём. Шорох ткани — кто-то поправлял одеяло, осторожно, почти невесомо. Чьё-то дыхание — ровное, спокойное, но с лёгкой хрипотцой, словно человек давно не спал. И голоса. Приглушённые, далёкие, будто из-за толстой стены. Или из-за ваты, забившей уши. — ...потерял много крови. Если бы не его сила, он бы… — Не надо, Розалин. Не сейчас. — Но, Эрухабен-ним… — Не сейчас. Голос дракона был твёрдым, но в нём слышалась та самая нота, которую Кейл научился распознавать за последние недели: сдерживаемая ярость, смешанная со страхом. Дракон боялся. Эта мысль почему-то удивила Кейла больше, чем собственная боль. Тишина. Снова треск камина — дрова оседали, рассыпаясь искрами. Запах дыма, целебных трав и... чего-то ещё. Металлического. Кровь. Его кровь. И вдруг — острая, режущая боль в левой половине лица. Не ноющая, не пульсирующая — настоящая, живая, такая, что Кейл непроизвольно дёрнулся всем телом и застонал. Звук вырвался из горла сам — хриплый, сдавленный, будто не его голос, а чужой. Так кричат звери, попавшие в капкан. — Кейл! Рядом кто-то оказался сразу. Не один человек — несколько. Он чувствовал их присутствие по теплу, по движению воздуха, по тому, как изменилось давление в комнате. Но не мог понять, кто именно. Правый глаз ещё не открылся — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, как после самой долгой бессонницы. А левый... левый не открывался вовсе. Под веками пульсировала тупая, глухая боль, и что-то мешало — плотная ткань, бинты, наложенные поверх. Много бинтов. Слишком много. Кейл почувствовал их тяжесть, их шершавость, то, как они сдавливают голову, не давая повернуться. — Кейл-ним, вы слышите меня? — голос Чхве Хана прозвучал прямо над ухом, почти крик. Мечник не умел говорить тихо, когда волновался. А волновался он сейчас так, что его голос дрожал. — Тише, — это Эрухабен, его голос был ближе, чем Кейл ожидал. — Не кричи. Он и так... — Я... — Кейл попытался сказать что-то, но горло пересохло, язык прилип к нёбу, как сухой лист к камню. Вместо слов вырвался только хрип — каркающий, жалкий. — Пить, — тут же скомандовал кто-то. Розалин? Да, её голос, влажный от слёз. — Ему нужно пить. Тёплая рука — маленькая, с длинными пальцами — приподняла его голову, и к губам поднесли край чашки. Фарфор был гладким, чуть шершавым от времени. Кейл сделал глоток — вода была комнатной температуры, чуть сладковатой, с лёгким привкусом мёда и ромашки. Рон всегда добавлял мёд в воду для больных. И ромашку — для успокоения. Сделав три жадных глотка, Кейл отстранился — голова закружилась, и он чуть не поперхнулся. Правый глаз наконец открылся, но мир предстал перед ним размытым, мутным — из-за долгого сна, из-за усталости, из-за слёз, которые он не помнил, когда проливал. Словно он смотрел сквозь старое, запотевшее стекло. Но он видел. Потолок его комнаты в вилле Супер Камень — резные балки из тёмного дуба, которые он разглядывал сотни раз, лёжа без сна. Тёплый, золотистый свет от кристаллов в стене — Рон, должно быть, зарядил их перед самым пробуждением, чтобы не ослепить. И лица. Много лиц. Чхве Хан — прямо перед ним, нависающий, бледный, с красными, опухшими глазами, словно он не спал несколько ночей подряд. Его рука, лежащая на краю кровати, дрожала. Розалин — чуть поодаль, с поджатыми губами и мокрыми дорожками на щеках, которые она не вытирала. Она сжимала в руках пустую чашку — ту самую, из которой только что поила его. Рон — у изголовья, с неизменной бесстрастной маской, но в его глазах Кейл увидел то, чего раньше никогда не замечал: растерянность. Старый убийца не знал, что делать. И Эрухабен. Дракон стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, прислонившись к косяку двери. Он не подошёл ближе, не коснулся, не сказал ни слова. Просто смотрел. И в этом взгляде — золотистом, тяжёлом, прожигающем — было всё: и ярость, и облегчение, и боль, и любовь. Кейл почувствовал себя единственным, что имело значение в этом мире. — Вы живой, — выдохнул Чхве Хан, и его голос дрогнул, сорвался на хрипоту. Мечник опустился на колени у кровати, и Кейл увидел, как его плечи затряслись — от облегчения, от бессилия, от страха. — Вы живой... — Вроде да, — хрипло ответил Кейл. Язык всё ещё слушался плохо, и каждое слово давалось с трудом. — А что случилось? Тишина стала тяжёлой. Густой, как смола. Все переглянулись — Чхве Хан опустил глаза, Розалин замерла с чашкой в руках, Рон отвернулся к окну. Только Эрухабен смотрел прямо. — Ты не помнишь? — спросил он. Кейл попытался вспомнить. В голове — туман, обрывки, как лента старой плёнки, которую кто-то безжалостно резал. Разговор с Дерутом. Голос герцога — злой, требовательный. Крик Лили. Стекло, бьющееся о голову. Боль. И темнота. Бесконечная, ледяная темнота, в которой он плавал вечность. — Помню, — сказал он тихо. — Бутылка. Он... он снова... — Да, — голос Эрухабена был ровным, но Кейл чувствовал, каким усилием это даётся. Дракон сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Снова. Кейл поднял руку к лицу — и наткнулся на бинты. Пальцы скользнули по шершавой ткани, нащупали край, спустились ниже — там, где бинты закрывали левую сторону, от виска до середины щеки. Под ними всё ныло, пульсировало, горело живым, нестерпимым огнём. Он осторожно надавил — и отшатнулся от резкой, пронзительной боли. — Насколько плохо? — спросил он. Никто не ответил. Розалин отвела взгляд — отвернулась к камину, плечи её дрожали. Чхве Хан сжал кулаки так, что пальцы захрустели. Рон опустил голову — и Кейл увидел, как старик ссутулился впервые за всё время знакомства. Эрухабен смотрел прямо, но молчал. В его золотистых глазах Кейл прочитал ответ раньше, чем прозвучали слова. — Настолько, — понял Кейл. — Ладно. Я понял. — Кейл-ним... — начал Чхве Хан, протягивая руку. — Потом, — Кейл отмахнулся — слабо, но твёрдо. Правый глаз смотрел в потолок, не фокусируясь. — Потом. Сначала... можно мне остаться одному? Ненадолго. — Нет, — тут же сказал Эрухабен. Дракон отлепился от косяка и сделал шаг вперёд. — Эрухабен-ним... — Ты только что очнулся после двух дней комы, — голос дракона был низким, почти рычащим. — Твоё тело едва держится. Ты не можешь оставаться один. — Двух дней? — Кейл моргнул правым глазом. Два дня. Он провалялся без сознания два дня. — Я был без сознания два дня? — Почти. С перерывами, — ответила Розалин. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и заставила себя улыбнуться — криво, неестественно. — Температура поднималась, потом падала. Пендрик сказал, что это реакция на травму. — Где Пендрик? — Уехал за редкими травами. Вернётся к вечеру. Кейл кивнул — и пожалел об этом, потому что голова закружилась с новой силой. Балки на потолке поплыли, смешиваясь в одно сплошное пятно. Он закрыл правый глаз, и мир погрузился в полную тьму. Не ту, которая была слева — пустую, мёртвую. А настоящую, живую, которую можно было открыть и снова увидеть свет. «Так вот как это будет, — подумал он. — Одна половина — всегда темнота. Другая — пока ещё свет. Интересно, долго ли продержится вторая?» — Кейл, — Эрухабен подошёл ближе, сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Кейл почувствовал тепло — рядом, совсем близко. — Ты должен знать. Твой левый глаз... — Не надо, — перебил Кейл. Правый глаз открылся, и он посмотрел прямо на дракона. — Я уже понял. Осколки повредили нерв. Плакса не может его восстановить. Я больше не увижу этим глазом. Всё верно? Пауза. Эрухабен сжал челюсть, желваки заходили под кожей. — ...Да, — тихо сказал он. — Всё верно. Кейл открыл правый глаз шире, насколько мог. Рассмотрел свои руки, лежащие поверх одеяла. Бледные, худые, с синими прожилками вен, просвечивающими сквозь тонкую кожу. Пальцы дрожали — мелко, противно, как от холода. — Жаль, — сказал он. — Правым глазом мне теперь придётся работать за двоих. Надеюсь, он справится. Это была шутка. Плохая, неудачная, даже не смешная — просто попытка сделать вид, что всё не так страшно. Что он не потерял половину мира навсегда. Никто не засмеялся. Чхве Хан отвернулся, и Кейл увидел, как его плечи вздрогнули. Розалин закрыла лицо руками. Рон, стоявший у стены, опустил голову ещё ниже. Эрухабен не отвернулся. Он смотрел прямо — и в его глазах горело что-то, что Кейл не мог разобрать. — Молодой господин, — Рон шагнул вперёд, и его голос — обычно ровный, бесстрастный — сейчас звучал хрипло. — Я принесу вам бульон. Вы должны поесть. — Спасибо, Рон. Дворецкий вышел, и Кейл остался с тремя самыми упрямыми существами в своей жизни. Чхве Хан стоял у стены, вцепившись в косяк так, что дерево жалобно скрипело. Розалин сидела в кресле, сжавшись в комок. Эрухабен — на краю кровати, не двигаясь. — Вы можете идти, — сказал Кейл. — Я не сбегу. И не умру. Честно. — Я останусь, — заявил Чхве Хан. Мечник даже не обернулся. — Я тоже, — добавила Розалин. Её голос был глухим, приглушённым ладонями. — А я никуда и не собирался, — усмехнулся Эрухабен. Усмешка вышла кривой, почти злой. Кейл вздохнул. Длинный, тяжёлый вздох, который вырвался из самой глубины. — Тогда, может, хоть дверь закроете? Холодно. Чхве Хан тут же закрыл дверь — так резко, что ручка клацнула. Розалин подкинула дров в камин — поленья упали с глухим стуком, и искры взметнулись вверх, рассыпаясь золотым дождём. А Эрухабен молча снял свой плащ — тёмно-синий, с золотым шитьём, который он носил последние сто лет, — и накинул поверх одеяла Кейла. Ткань была тяжёлой, тёплой, и пахла драконом — грозой, древним камнем и почему-то корицей. — Не замёрзни, — сказал он. — Стараюсь, — ответил Кейл. Он откинулся на подушку, чувствуя тяжесть плаща, тепло от камина и чужое дыхание совсем рядом. Правый глаз смотрел в потолок, на резные балки. Левой половины лица он не чувствовал — только бинты и тупую, ноющую боль, которая стала фоном, привычной, как тиканье часов. «Я потерял глаз, — подумал он. — Я потерял половину мира. Но не потерял их». Он закрыл правый глаз, и мир погрузился в полную тьму. Но теперь в этой тьме не было страха. Только усталость и глубокая, какая-то странная благодарность. — Спи, — сказал Эрухабен. — Мы посторожим. — Я не хочу спать, — солгал Кейл. — Врёшь. — Знаю. Он не открывал глаз. И через минуту его дыхание стало ровным, глубоким — настоящим сном, без сновидений, без кошмаров. Чхве Хан перестал дышать, прислушиваясь. Розалин опустила руки, отняв их от лица. А Эрухабен осторожно, как самую драгоценную вещь, взял бледную, холодную руку Кейла в свои ладони и прижал к губам. Не поцеловал. Просто сжал. И улыбнулся — той улыбкой, которую никто никогда не видел. — Дурак, — прошептал он. — Безнадёжный дурак. За окном снова пошёл дождь.

***

Два часа спустя Кейл съел полтарелки бульона — больше не смог. Желудок сжался, отказываясь принимать еду, и каждый следующий глоток давался с боем. Рон кормил его с ложки, как маленького, и это было унизительно, но сил на протесты не оставалось. Бульон был тёплым, чуть солёным, с мелко нарезанной зеленью — Бикрос, должно быть, стоял над ним полчаса, вылавливая каждую косточку. Кейл чувствовал вкус, но не испытывал голода. Только усталость. Тяжёлую, свинцовую, давящую на плечи, на грудь, на закрытый глаз. Рон убрал посуду — бесшумно, плавно, как всегда. Его лицо ничего не выражало, но Кейл заметил, как дрогнули пальцы дворецкого, когда он накрывал тарелку крышкой. Старик не смотрел на него. Боялся, что не сможет сдержать то, что копилось внутри. — Им нужно отдохнуть, — сказал Рон, бросив короткий взгляд на Эрухабена. В этом взгляде было что-то, что Кейл не мог расшифровать: молчаливый уговор, общее обещание, которое не требовало слов. — А вам — спать. — Я посплю, — пообещал Кейл. Рон кивнул и вышел, уведя за собой Чхве Хана и Розалин. Мечник сопротивлялся — Кейл видел, как он замер на пороге, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Но Рон мягко, но твёрдо положил руку ему на плечо, и они вышли. Розалин шла последней, обернувшись на пороге. Её глаза были красными, но сухими. Она улыбнулась — той улыбкой, которую натягивают, когда больше нет сил плакать, — и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал глухо, почти утешительно. Когда они остались вдвоём, Эрухабен пересел ближе — прямо на край кровати, так, что колено почти касалось бока Кейла. Дракон двигался медленно, осторожно, словно боялся, что любое резкое движение заставит Кейла сжаться, отшатнуться, закрыться. Он не сел — опустился, как зверь, который забирается в логово раненого собрата, чтобы согреть его своим телом. — Ты не спал, — заметил Кейл. Правый глаз смотрел на Эрухабена, но видел его нечётко — всё ещё плыло перед глазами. — Ты тоже, — ответил дракон. — Я был без сознания. Это считается. — Не считается. Кейл усмехнулся — правой стороной губ. Левая осталась неподвижной под бинтами, и усмешка вышла кривой, почти жалкой. Но он старался. — Ты злишься? — спросил он. — Нет. — Врёшь. Пауза. Эрухабен провёл рукой по лицу — широкой ладонью, от лба до подбородка, словно пытался стереть с себя усталость, страх, ярость. Не получилось. — Да, — сказал он. Голос его был низким, почти рычащим, но в нём не было агрессии — только боль. — Я зол. Бешен. Я хочу найти этого ублюдка и сделать с ним то же самое. А потом добавить. — Он сжал кулаки, и Кейл услышал, как хрустнули костяшки. — Но я не могу, потому что ты не хочешь. — Я не хочу, чтобы вы пачкали руки из-за меня. — Мы уже испачкали, Кейл. — Эрухабен повернулся к нему, и в его золотистых глазах Кейл увидел отражение камина — два маленьких огня, горящих в темноте. — Давно. Когда решили, что ты наш. Кейл замолчал. Правый глаз смотрел куда-то в сторону, на огонь в камине, на пляшущие языки пламени, на тени, которые танцевали на стенах. Он думал о том, как оказался здесь. Как из человека, который привык быть один, он превратился в центр маленькой, шумной, любящей семьи. И как эта семья теперь смотрела на него с ужасом и надеждой. — Знаешь, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти шёпотом, и каждое слово давалось с трудом. — Когда я был Ким Рок Су, я думал, что самое страшное — это быть одному. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Оказалось, страшнее — иметь людей, которые за тебя переживают. Потому что тогда ты не можешь просто взять и сдохнуть. Приходится жить. — Это проблема? — спросил Эрухабен. В его голосе не было насмешки — только искренний вопрос. — Нет. — Кейл покачал головой — осторожно, потому что голова всё ещё кружилась. — Это просто... непривычно. Они сидели в тишине, слушая, как потрескивают поленья в камине. Где-то за окном снова начинался дождь — Кейл слышал первые капли, ударяющие по стеклу. В комнате было тепло — от огня, от тела дракона, сидящего рядом, от их дыхания, смешивающегося в одном ритме. Кейл чувствовал тепло, исходящее от Эрухабена. Оно было ровным, глубоким, как от натопленной печи. И это было почти приятно. Почти. — Эрухабен-ним, — позвал он. — М? — Дракон не смотрел на него — смотрел в огонь, но Кейл знал: он слушает. Он всегда слушал. — Спасибо, что ты здесь. Эрухабен не ответил. Не сразу. Секунду, две, три он сидел неподвижно, глядя на танцующие языки пламени. Потом его рука — большая, тёплая, с длинными пальцами, которые умели и крушить, и ласкать, — легла поверх руки Кейла. Осторожно, почти невесомо, словно он боялся сломать. «Не сломаете», — подумал Кейл. — «Я уже сломан. Но всё ещё жив». Он закрыл правый глаз — медленно, как ныряльщик, который отпускает последний глоток воздуха, — и позволил темноте поглотить себя. Но теперь в этой темноте было что-то ещё. Тепло. Тяжёлая ладонь на его руке. И дыхание человека, который не уйдёт. — Спи, — сказал Эрухабен. Голос его был тихим, почти ласковым. — Я здесь. Кейл не ответил. Он уже проваливался в сон — глубокий, без сновидений, без боли. Но перед тем, как сознание померкло окончательно, он почувствовал, как дракон осторожно, кончиками пальцев, поправил съехавшее одеяло. И улыбнулся — во сне, может быть, в первый раз за эту долгую, бесконечную неделю.

***

Три дня спустя Пендрик пришел утром, когда солнце ещё не пробилось сквозь тяжёлые шторы. Эльф выглядел уставшим — под глазами залегли тени, появились небольшие морщинки, а руки, обычно такие уверенные, слегка дрожали, когда он раскладывал инструменты на прикроватном столике. Но держался он прямо, не позволяя себе ни жалоб, ни лишних слов. Кейл сидел в кресле у окна, закутанный в тёмно-синий плед. Правый глаз смотрел на сад, на голые ветки деревьев, на серое, безнадёжное небо. Левый всё ещё был скрыт под бинтами, и под ними ныла глухая, ноющая боль — не острая, не режущая, а какая-то тягучая, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Эрухабен стоял у камина, скрестив руки на груди. Он не смотрел на Пендрика — смотрел на Кейла, на его профиль, на повязку, на руки, сжимающие подлокотники кресла. Розалин и Чхве Хан ждали в коридоре — Кейл слышал их приглушённые голоса, шаги, тяжёлое дыхание мечника. — Извините, молодой господин Кейл, — Пендрик опустился на колени перед его креслом, заглядывая в правый глаз. В его взгляде не было жалости — только усталая констатация факта. — Я сделал всё, что мог. Но даже магия не всесильна. — Я знаю, — ответил Кейл. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Спасибо, что попытался. Он не спросил: «Что именно случилось?» Не спросил: «Можно ли было сделать что-то иначе?» Он знал ответы раньше, чем они прозвучали. Плакса молчала уже два дня — не плакала, не всхлипывала, не пыталась оправдаться. Она просто ушла в себя, в самую глубину его сознания, и сидела там, обхватив колени, как ребёнок, который не может исправить то, что сломал. <Прости, — шепнул он, когда Пендрик начал говорить. — Я не смог. Я правда не смог.> «Знаю, — мысленно ответил Кейл. — Ты старался». — Когда снимут бинты? — спросила Розалин. Она вошла тихо, неслышно, но Кейл чувствовал её присутствие — по запаху духов, по лёгкому шороху юбки. — Через два дня, — ответил Пендрик, поднимаясь. Он собрал инструменты — быстро, привычными движениями, но Кейл заметил, как его пальцы задержались на серебряном скальпеле, словно он прощался с надеждой. — Рана заживёт, но шрам останется. Большой, через всю бровь и под глаз. — Он помолчал, вздохнул. — К сожалению, древняя сила не может убрать рубцы, если они появились не по её вине. — Плакса, — тихо сказал Кейл. — Он старался. — Я знаю, молодой господин. Пендрик поклонился — так же низко, как кланялся Дракону, — и вышел, уведя за собой Розалин. Дверь закрылась, и в комнате остались только Кейл и Эрухабен. Дракон стоял уже в это время у окна, глядя на серое небо, на тучи, которые, казалось, никогда не рассеются. — О чём ты думаешь? — спросил он. Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой, которая стала его новой маской. — О том, что теперь буду выглядеть как настоящий ветеран войны, — сказал он. — Шрам на лице, слепой глаз. Жаль, повязка не чёрная, а белая. Не хватает пиратской романтики. — Ты пытаешься шутить, — Эрухабен повернулся к нему. В его золотистых глазах не было улыбки. — Получается плохо? — Ужасно. — Тогда и не буду. Кейл отвернулся к окну. Правый глаз смотрел на сад, на мокрые ветки, на одинокую птицу, которая сидела на заборе и, казалось, тоже ждала, когда всё это закончится. Эрухабен смотрел на его профиль — на повязку, на ссутуленные плечи, на руки, сжимающие подлокотники кресла так, что костяшки побелели. — Тебе больно? — спросил он. — Физически? — Кейл пожал плечом. — Уже нет. Почти. — А душевно? Тишина стала тяжёлой. Кейл молчал так долго, что Эрухабен уже решил — ответа не будет. За окном снова начал моросить дождь — мелкий, нудный, как слёзы, которые никто не проливает. — Знаете, — наконец сказал Кейл, и голос его был тихим, почти шёпотом, — я привык быть один. В прошлой жизни у меня никого не было. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я думал, что здесь, в этом мире, я найду семью. Нашёл. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Но эта же семья меня и сломала. Не в первый раз. Наверное, не в последний. — Ты не должен был проходить через это один, — Эрухабен шагнул ближе. Один шаг, второй. — Я и не проходил. — Кейл поднял правый глаз, и дракон увидел в нём то, что раньше замечал только в самые тяжёлые моменты: усталость, смешанную с благодарностью. — Вы были рядом. Все вы. Эрухабен подошел и опустился на колени перед его креслом. Медленно, плавно, как зверь, который подходит к раненому собрату, чтобы согреть его своим телом. Он взял руки Кейла в свои — холодные, бледные, с тонкими пальцами, которые дрожали. — Кейл, — сказал он. Голос его был низким, твёрдым, без тени насмешки или снисхождения. Только тихая, выкованная веками решимость. — Ты больше не один. И никогда не будешь. Даже если весь мир отвернётся от тебя, мы останемся. — Он сжал его руки крепче, и Кейл почувствовал тепло, живое, настоящее. — Я останусь. Кейл смотрел на него одним глазом. В золотистых глазах дракона отражался огонь камина — два маленьких солнца, горящих в темноте. И это было красиво. Почему-то очень красиво. — Вы всегда такой драматичный? — спросил Кейл. В голосе его снова появилась та лёгкая, почти неуловимая нотка, которую все называли «фирменным сарказмом Кейла». — Только когда надо, — ответил Эрухабен. Кейл молчал. Правый глаз смотрел в золотистые зрачки, и в этом взгляде было что-то, что дракон не мог разобрать. Может быть, принятие. Может быть, надежда. — Тогда... спасибо, — сказал Кейл. Он не отнял рук. Сидел, чувствуя тепло ладоней дракона, и смотрел на огонь в камине. Где-то в соседней комнате Чхве Хан перестал ходить — наверное, сел. Где-то внизу Рон разливал чай — Кейл слышал звон фарфора, и этот звук был почти уютным. «Я потерял глаз, — подумал он. — Я потерял половину мира. Но не потерял их. И, наверное, это важнее». Он закрыл правый глаз и позволил темноте прийти. Но теперь в этой темноте был кто-то ещё. — Ты не спишь? — спросил Эрухабен. — Нет, — честно ответил Кейл. — Но я, кажется, начинаю привыкать. — К чему? — К тому, что я не один. Эрухабен не ответил.

***

Кейл остался один. Рон принёс ужин — поднос с дымящимся супом, свежим хлебом, тонко нарезанной ветчиной и тем самым печеньем, которое Кейл любил больше всего. Но Кейл почти не ел — только выпил чай и съел половину печенья, разламывая его на мелкие кусочки и отправляя в рот без всякого аппетита. Дворецкий хотел остаться — Кейл видел это по тому, как он замер у двери, как его рука задержалась на ручке. — Мне нужно подумать, — сказал Кейл, не глядя на него. Рон поклонился — так же безупречно, как всегда, — и вышел. Дверь закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Но Кейл знал: Рон стоит за дверью. Он чувствовал его присутствие — тихое, неподвижное, как каменная стража. Чхве Хан — в коридоре, прислонившись к стене, с мечом на поясе, готовый сорваться в любую секунду. Розалин — в своей лаборатории, но с кристаллом наблюдения перед глазами, и её магия просачивалась сквозь стены, мягкая, успокаивающая, как шёпот. Эрухабен — в соседней комнате, и Кейл слышал его дыхание, ровное, но неглубокое. Дракон не спал. Дракон прислушивался к каждому шороху, к каждому вздоху, к каждому движению Кейла. «Они не уйдут, — подумал Кейл. — Они будут стоять там всю ночь, даже если я не попрошу». Он сидел в кресле несколько минут, глядя на огонь. Пламя лизало поленья, рассыпая искры, и тени плясали на стенах, как призраки. В комнате было тепло — камину не давали погаснуть, подкидывая дрова каждые полчаса. Рон, наверное, договорился с Бикросом. Кейл поднялся. Движение было медленным, осторожным — голова всё ещё кружилась, и левая половина лица ныла глухой, пульсирующей болью. Но он не позвал на помощь. Сделал шаг, второй, третий — до зеркала было всего пять шагов, и он прошёл их, держась рукой за стену. Зеркало висело на своём обычном месте — в простой деревянной раме, на уровне лица. Кейл смотрелся в него каждое утро, поправляя волосы, проверяя, нет ли пятен на рубашке. Теперь оно отражало его наполовину — левая сторона была скрыта под белыми бинтами, и только правая — щека, глаз, половина губ — смотрела на него из тёмного стекла. Он поднял руку. Пальцы — бледные, дрожащие — коснулись бинтов. Ткань была шершавой, чуть влажной от мази. Под ней — шов. Кейл чувствовал, как нити натягиваются при малейшем движении. И пустота. Глубокая, тихая, бездонная пустота там, где раньше был глаз. — Прости, — сказал он тихо. Голос его был хриплым, почти беззвучным. — Я не уберёг твоё тело. Твоё лицо. Твои глаза. Он говорил с тем, кого никогда не видел. С Кейлом Хенитьюзом, настоящим, который ушёл в другой мир, оставив ему это тело, это лицо, эти шрамы. С тем, кто, возможно, сейчас пил кофе в кафе в Сеуле и не знал, что его двойник стоит перед зеркалом и просит прощения за то, что испортил то, что ему доверили. <Кейл...> — голос Плаксы был тихим, почти неслышным. Он не плакал — он просто шептал, как ребёнок, который боится разбудить спящего монстра. — <Не вини себя.> «А кого мне винить? — мысленно спросил он. — Дерута? Он уже наказан. Богов? Они далеки. Себя?» Он усмехнулся — криво, горько. «Я всегда виню себя. Это единственное, что я умею хорошо». <Ты умеешь не сдаваться, — возразил Плакса, и в его голосе впервые за долгое время появилась твёрдость. — Это важнее.> Кейл опустил руку. Пальцы скользнули по бинтам, по вороту рубашки, по груди, где под рёбрами билось сердце — живое, упрямое, отказывающееся останавливаться. Он отошёл от зеркала, не глядя на своё отражение, и вернулся в кресло. За окном шёл дождь. Монотонный, бесконечный, как время ожидания. Капли стучали по стеклу, по подоконнику, по листьям, которые уже давно облетели. В комнате горел камин, и отсветы пламени ложились на его лицо, на повязку, на правый глаз, который смотрел прямо перед собой, не видя ничего. Где-то этажом ниже дышал дракон. Эрухабен дышал ровно, глубоко, но Кейл знал — он не спит. Он сидит на кровати, прислушиваясь, и его золотистые глаза горят в темноте. Кейл стал ему дороже, чем должен был. Дороже, чем враг, чем союзник, чем друг. Дороже, чем собственный покой. «Может, — подумал Кейл, — это и есть счастье. Не иметь ничего, но чувствовать, что ты не один». Он закрыл правый глаз, и мир погрузился в полную темноту. Ту самую, которая поселилась в левой половине его лица, а теперь разлилась и на правую, — просто потому, что он закрыл глаз. Но теперь в этой темноте не было страха. Только усталость и тихая, глубокая благодарность. — Спокойной ночи, — прошептал он. Никто не ответил. Но дождь за окном стих. Или ему только показалось.

***

Через несколько дней. Утро началось с тишины. Не той тяжёлой, гнетущей, которая висела над виллой последние дни, а какой-то... торжественной. Как перед казнью. Или перед приговором. Пендрик пришел рано — когда солнце ещё не пробилось сквозь тучи, а дождь за окном только начинал стихать. Вместе с ним — Рон, Эрухабен и Чхве Хан. Эльф нес свой саквояж, и Кейл услышал, как звякнули металлические инструменты — ножницы, пинцеты, что-то ещё. Розалин осталась внизу с детьми, которые ещё не знали всей правды. Раон, Он и Хонг играли в саду, и их голоса доносились сквозь закрытое окно — звонкие, живые, невинные. Дети не знали, что сегодня мир их человека изменится окончательно. Кейл сидел в кресле у окна, всё в том же тёмно-синем пледе, который Рон накинул ему на плечи ещё на рассвете. Правый глаз смотрел на серое небо, левая половина лица была скрыта под бинтами — последняя защита, последняя ширма. Под ними всё ещё ныло, пульсировало, но он уже почти привык. Боль стала фоновой, как тиканье часов. — Готовы? — спросил Пендрик. Его голос был ровным, но Кейл заметил, как дрожат его пальцы, когда он открывает саквояж. — Нет, — честно ответил Кейл. Он не улыбнулся — не мог. — Но давай. Он подошел ближе. Запах трав — ромашки, календулы, чего-то горького — ударил в нос. Пендрик начал снимать бинты. Слой за слоем. Медленно, осторожно, как сапёр, который разминирует бомбу. Кейл чувствовал, как воздух касается кожи там, где раньше была ткань — прохладный, почти стерильный, вызывающий мурашки. Каждый открученный виток бинта освобождал кусочек лица, и с каждым разом Кейлу становилось всё холоднее. Не от температуры — от осознания. Рон стоял у двери, бесстрастный, как статуя. Но его пальцы, сжатые в кулаки, побелели. Чхве Хан замер у стены, вцепившись в подоконник так, что дерево жалобно скрипнуло. Эрухабен — ближе всех, почти у самого кресла, и Кейл чувствовал его тепло, его дыхание, его напряжение. Дракон не дышал. Боялся пропустить момент. Последний слой бинта отклеился с тихим, влажным звуком. Пендрик отступил на шаг. — Откройте глаз, — сказал он. Кейл попытался. Веко дрогнуло — и не поднялось. Он напряг мышцы, заставил себя. Веко поднялось — рывком, болезненно. И ничего. Только темнота. Не та, которая бывает ночью, когда гаснет свет. Не та, которая наступает, когда закрываешь глаза. А другая. Мёртвая. Пустая. Без единого оттенка, без бликов, без надежды. Правый глаз смотрел прямо, но видел только размытые силуэты людей. А левый — не то что глаз… там ничего не было под веком, лишь в раздробленное в фарш глазное яблоко. Пендрик вздохнул — глубоко, надрывно, как человек, который нёс тяжёлую ношу и наконец может её опустить. Он отошел в сторону, открывая его лицо остальным. Чхве Хан замер. Его лицо, и без того бледное, стало серым, как пепел. Губы его шевелились, но звуков не издавали. Рука, лежавшая на подоконнике, сжалась так, что ногти впились в дерево. Эрухабен сжал кулаки — Кейл услышал, как хрустнули костяшки. Дракон не двигался, не дышал, только смотрел. В его золотистых глазах плескалось что-то, чего Кейл никогда раньше не видел: беспомощность. А Рон... Рон просто смотрел. Долго. Тяжело. Его лицо — вечная маска — не дрогнуло, но в глазах, в самой глубине, что-то надломилось. Потом он шагнул вперёд, опустился на одно колено перед креслом Кейла и поклонился. Так низко, как кланяются только королям — или тем, кто дороже королей. — Вы всё равно прекрасны, молодой господин, — сказал он. Голос его не дрожал, но Кейл услышал то, что не было сказано: «Вы всегда будете прекрасны для нас. Не важно, что вы видите или не видите». Рон поднялся и вышел. Не оглядываясь. Кейл знал — он пошёл на кухню, к Бикросу. Или в свою комнату, где никто не увидит его слёз. — Ну что ж, — Кейл поднял руку, коснулся лица. Пальцы нащупали закрытое веко — под ним пустота, впадина. Вокруг — неровный, ещё розовый шрам, от виска до скулы, через бровь и под глаз. Нити ещё не сняли, и они кололись, как мелкие иглы. — Теперь я точно похож на злодея из романов. Только чёрного плаща не хватает. Шутка вышла плоской. Он знал. Но не мог молчать. Эрухабен шагнул к нему — быстро, резко, как будто боялся, что Кейл исчезнет. Дракон опустился на корточки перед креслом, взял его за подбородок — осторожно, кончиками пальцев, словно боялся сломать, — и повернул его лицо к свету. — Ты не злодей, — сказал он. Голос его был низким, твёрдым, без тени сомнения. — Ты герой. Со шрамами. Но герой. — Герои не плачут, — заметил Кейл. И сам услышал, как дрожит его голос. — Плачут. — Эрухабен сжал его подбородок чуть сильнее, не давая отвернуться. — Просто не при всех. Кейл моргнул правым глазом — и с удивлением понял, что он влажный. Не от дождя. Не от пыли. От слёз, которые он не позволял себе пролить. — Наверное, дождь, — сказал он. — В комнате нет дождя. — Тогда пыль. Эрухабен усмехнулся — невесело, но тепло. Уголки его губ дрогнули, и в золотистых глазах зажглось что-то, что Кейл не мог назвать. Любовь? Принятие? Просто — «ты мой, и мне всё равно». — Как скажешь, — ответил дракон. Он отпустил его лицо, но не отошёл. Встал рядом, плечом к плечу, почти касаясь. И они вместе посмотрели в окно, за которым действительно шёл дождь. Кейл не видел его левым глазом. Но правый различал серые струи, мокрый подоконник, капли, стекающие по стеклу. И это было почти красиво. — Эрухабен-ним, — позвал он. — М? — Спасибо, что вы не отвернулись. — А куда мне отворачиваться? — дракон пожал плечами. — Ты в центре. Кейл не ответил. Он просто стоял, чувствуя тепло чужого плеча, и смотрел на дождь. Правым глазом. Но этого было достаточно.

«Человек не должен стыдиться своих рубцов. Стыдиться нужно лишь того, что он пытается их спрятать под чужими одеждами. Шрам — это иероглиф, который жизнь вписала в твою кожу. И тот, кто не хочет читать эту надпись, боится не шрама, а правды.»

Фридрих Ницше