Осколки света

«Не ищи справедливости от мира — ищи покоя в себе. Потому что подлинная справедливость начинается с молчания обиды.»

Блез Паскаль

Альберу Кроссман не был человеком, которого легко удивить. Он видел войны — кровавые, бесконечные, где люди умирали за клочки земли и пустые обещания. Видел заговоры — те, что плелись в тени тронного зала, где каждый улыбался в лицо и точил нож за спиной. Видел предательства — от тех, кого называл друзьями, от тех, кому доверял жизнь. Видел смерть — в разных обличьях, от медленной, выматывающей болезни до мгновенного, почти невесомого перехода в небытие. Он привык к тому, что мир жесток, а люди — эгоистичны. Привык настолько, что перестал удивляться. Но когда ему доложили о том, что случилось с Кейлом, он впервые за долгое время почувствовал, как его руки — те самые, которые подписывали смертные приговоры и милостивые указы, — начинают дрожать от ярости. Не от страха. От ярости. — Повтори, — сказал он своему советнику, сидя в рабочем кабинете дворца. Голос его был ровным, почти спокойным, но тот, кто знал принца достаточно долго, услышал бы сталь, заточенную до остроты бритвы. — Что ты сказал? Советник — старый, седой, видавший виды чиновник, которого не так легко было вывести из себя — стоял перед столом, сжимая в руках пергамент. Его пальцы дрожали. Не от страха перед принцем. От того, что он прочитал. — Герцог Дерут Хенитьюз, — он сглотнул, заставляя себя говорить ровно, — нанёс Кейлу Хенитьюзу... бывшему главнокомандующему... тяжёлую травму головы, в результате которой тот потерял левый глаз. В кабинете повисла тишина. Такая, что слышно было, как потрескивают угли в камине, как за окном шуршит осенний ветер, как бьётся сердце самого принца — слишком громко, слишком тяжело. — Потерял глаз, — медленно повторил Альберу. Он произнёс эти слова так, будто пробовал их на вкус, будто надеялся, что если скажет их достаточно медленно, они изменятся. Не изменятся. — Он потерял глаз. — Он поднял глаза на советника, и в его взгляде было столько холода, что старик невольно отступил на шаг. — Из-за того, что какой-то... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что не было слов, способных выразить то, что он чувствовал. Вместо этого он сжал кулаки — так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. — Ваше Величество, — советник продолжил, хотя голос его дрожал, — также сообщается, что это не первый инцидент. — Он заглянул в пергамент, перечитал строку, надеясь, что ошибся. Не ошибся. — как Вы уже знаете. Неделей ранее герцог уже нанёс Кейлу Хенитьюзу побои, включая гематому на лице и рассечение губы. Но данная информация была скрыта для общественности. Альберу резко поднялся, отбросив кресло. Тяжёлое дубовое кресло с грохотом откатилось назад, ударилось о стену и замерло. Советник вздрогнул. — Скрыта? — правитель шагнул к нему, и старик невольно попятился. — Кем? — Самим Кейлом Хенитьюзом. — Советник вытер пот со лба. — Он отказался от официального расследования и медицинского освидетельствования. — Этот идиот, — прошипел Альберу. — Этот бесконечный, невыносимый идиот. Он прошёлся по комнате — от стола до окна, от окна до камина, от камина обратно. Заставлял себя дышать ровно, глубоко, но воздух не слушался, застревал в горле, не желая идти в лёгкие. В груди жгло. Не сердце — что-то другое, то, что не имело названия. — Готовь карету, — сказал он, останавливаясь у окна. — Я еду в деревню Харрис. — Ваше Величество, у вас сегодня приём с послами королевства Каро, — напомнил советник. — Они уже прибыли. — Отменить. — Но... — Скажи им, что у меня несварение, — перебил Император. — Или чума. Или что я умер. — Он повернулся к советнику, и в его глазах горело такое, от чего старик понял: спорить бесполезно. — Мне всё равно. Советник поклонился и вышел, не проронив больше ни слова. Дверь закрылась. Тишина снова стала полной. Альберу остался один — стоял у окна, смотрел на серое небо, на голые ветки деревьев, на мокрый асфальт, по которому стучал дождь. В стекле отражалось его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, сжатыми в тонкую линию. «Как ты мог допустить это, Кейл?» — думал он. — «Как ты мог позволить ему...» Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что ответ он знал. Кейл позволил, потому что он всегда позволял. Потому что он был слишком добрым. Потому что думал о других больше, чем о себе. Потому что не умел просить о помощи. Альберу ударил кулаком по подоконнику. Боль обожгла костяшки, но он не заметил. — Дурак, — сказал он в пустоту. — Какой же ты дурак. Никто не ответил.

***

Карета остановилась у ворот деревни Харрис, и Альберу вышел, даже не дождавшись, пока кучер откроет дверцу. Дождь ещё не начался, но небо было низким, тяжёлым, готовым пролиться новой водой. Ветер трепал полы его длинного плаща, сбивал волосы на лицо, но он не обращал внимания. Он быстро добрался через лес до виллы. Он не стал дожидаться, пока его объявят. Не стал стоять в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Он вошёл в гостиную — быстрым, решительным шагом, таким, что Рон, разливавший чай у камина, на секунду замер. Но только на секунду. В гостиной сидели Чхве Хан и Розалин. Мечник — на диване, с мечом на поясе, напряжённый, как пружина. Магесса — в кресле у окна, с кружкой давно остывшего кофе в руках. — Где он? — спросил Альберу, даже не поздоровавшись. Розалин поднялась, приветствуя его коротким реверансом — по привычке, хотя в этом доме от неё никто не ждал церемоний. — Ваше Величество, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость, которую она не могла скрыть, — Кейл в библиотеке. Но он... — Я знаю, — отрезал принц и направился к двери. — Ваше Величество, — Чхве Хан встал на его пути, заслоняя проход. Мечник не взялся за меч — не было нужды. Его фигура и так была достаточно внушительной. — Он не хочет никого видеть. Особенно... официальных лиц. Альберу посмотрел на мечника в упор. Небесные глаза Императора— такие же холодные, как у дракона, но с примесью той самой человеческой боли, которую драконы не понимали — встретились с тёмными, усталыми глазами Чхве Хана. — Я не официальное лицо, — сказал Альберу. Голос его был тихим, но в нём звучала сталь, которой нельзя было перечить. — Я его брат. Названный, но брат. И я имею право знать, что с ним происходит. Чхве Хан колебался секунду, две. Его челюсть сжалась, желваки заходили под кожей. Потом он отступил — нехотя, как зверь, которого заставляют отпустить добычу. — Библиотека, — сказал он, кивнув в сторону коридора. — Но будьте осторожны. — Мечник сделал паузу, подбирая слова. — Он... он не привык, чтобы его жалели. — Я не собираюсь его жалеть, — бросил Император и вышел. Шаги его гулко отдавались в коридоре. Рон, стоявший у камина, проводил его взглядом — и вернулся к чаю. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Альберу толкнул её и вошёл — не врываясь, не хлопая, но и не крадучись. Он хотел, чтобы Кейл знал: он здесь, он пришёл, и он не уйдёт, пока не получит ответы. Кейл сидел в кресле у окна — в том самом кресле, где проводил большую часть времени в последние дни. На коленях лежала закрытая книга. Он не читал — просто смотрел в сад. Правым глазом. Левая половина лица была скрыта от Альберу — Кейл сидел спиной к двери, и Император не мог видеть шрама. — Ваше Величество, — сказал Кейл, не оборачиваясь. Его голос был ровным, спокойным, будто он знал, кто пришёл, ещё до того, как дверь открылась. — Вы далеко от дома. — Не называй меня так, — Альберу закрыл за собой дверь и подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах от кресла, не решаясь подойти вплотную. — Я здесь не как правитель. — А как кто? — Как твой хён. Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой, которую Альберу ещё не видел, но уже ненавидел. Левая половина лица осталась неподвижной. — Хён, значит, — Кейл наконец повернулся к нему — всем корпусом, потому что повернуть только голову было бесполезно. — И что же привело тебя, хён, в такую даль? Альберу смотрел на его лицо. На шрам — багровый, неровный, тянущийся от виска до скулы, через бровь и под глаз. На закрытое веко — без пульсации, без движения, мёртвое. На пустоту там, где раньше был глаз. — Боги, — прошептал он. — Кейл... — Не надо, — перебил Кейл. — Я знаю, как я выгляжу. И не нуждаюсь в комментариях. — Я не собирался комментировать, — Альберу заставил себя отвернуться, сел в кресло напротив — с правой стороны, как теперь делали все. — Я собирался спросить: почему ты ничего не сказал? — Что я должен был сказать? — Кейл смотрел на него — одним глазом, тёмно-красным, уставшим, но живым. — «Дорогой хён, меня ударили бутылкой по голове, и я ослеп на один глаз. Пожалуйста, начни войну с семьёй Хенитьюз»? — Я не начну войну. — Альберу сжал кулаки. — Я начну расследование. — Это одно и то же. — Нет! — бывший принц повысил голос, и эхо его крика заметалось по библиотеке, между стеллажами, между книгами, которые ничего не слышали. — Это не одно и то же! Это называется справедливость! — Справедливость? — Кейл не отвёл взгляда. В его голосе не было злости — только усталость. — Какую справедливость вы хотите, Ваше Величество? Посадить герцога в темницу? Лишить его титула? Отнять у детей отца? — Он заслужил! — Возможно. — Кейл кивнул — чуть заметно, одними уголками губ. — Но не ценой счастья Лили и Басена. Альберу замер. — Ты защищаешь его? — спросил он. В его голосе было неверие. — После того, что он сделал? — Я защищаю их, — поправил Кейл. Он кивнул в сторону двери, за которой, наверное, сейчас играли дети. — Они не должны страдать из-за того, что их отец — слабый человек. Они уже страдают. Не нужно усугублять. — Но ты... — Альберу запнулся. — Ты не должен был проходить через это один. — Я и не проходил. — Кейл усмехнулся — той самой кривой усмешкой. — Со мной были мои люди. — А я? — в голосе принца прозвучала горечь. — Я не вхожу в их число? — Входите. — Кейл помолчал, и в этой паузе Альберу услышал всё, что не было сказано. — Но вы — Император. Ваши действия имеют последствия для всего королевства. Если вы начнёте расследование против герцога Хенитьюз, это вызовет раскол среди аристократии. А мы только что закончили войну. Не нужно новой. — И что ты предлагаешь? — Альберу сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Просто забыть? Притвориться, что ничего не случилось? — Я предлагаю оставить всё как есть. — Кейл отвернулся к окну. — Дерут отстранён от управления. Он в изгнании. Виолан управляет территорией. Дети не пострадают. А я... я справлюсь. — Ты не должен был «справляться»! — Альберу вскочил. — Ты должен был позвать на помощь! — Я позвал. — Кейл снова посмотрел на него. — И помощь пришла. Рон, Чхве Хан, Эрухабен, Розалин, Бикрос, дети — все они были рядом. Вас не было, потому что вы нужны Империи. И это правильно. — К чёрту Империю! — рявкнул Альберу. В этот момент дверь библиотеки приоткрылась. Рон заглянул внутрь — бесшумно, как тень. — Ваше Величество, — мягко сказал он. — Дети услышали крики. Может быть, стоит говорить тише? Альберу перевёл дыхание. Сделал шаг назад, сел обратно в кресло. — Прости, — сказал он. — Я не должен был... — Всё в порядке, — Кейл снова отвернулся к окну. — Я понимаю. Рон кивнул и бесшумно закрыл дверь. Они молчали несколько минут. Альберу смотрел на профиль Кейла — на шрам, на закрытый глаз, на бледную, почти прозрачную кожу. И думал о том, сколько ещё этот человек выдержит. И сколько они — те, кто его любил, — смогут выдержать рядом. — Ты знаешь, — наконец сказал он, — я всегда восхищался твоей силой. Но иногда я ненавижу её. — Почему? — спросил Кейл, не поворачиваясь. — Потому что ты отказываешься от помощи, когда она нужна тебе больше всего. — Я не отказываюсь. — Кейл повернулся к нему — всем корпусом. — Я просто... выбираю, от кого принимать. — И от меня ты не принимаешь. — Принимаю. — Кейл посмотрел на него — одним глазом, но в этом взгляде было столько, сколько не вместилось бы в два. — Но не в этот раз. Не в этом деле. — Потому что я Император? — Потому что вы мой хён, — ответил Кейл. — А старшим братьям не положено марать руки о грязные дела. Это моя забота. Альберу смотрел на него долго, тяжело. Потом встал, подошёл и — не говоря ни слова — обнял его. Крепко, по-братски, не боясь ни шрама, ни пустоты под закрытым веком. Кейл был тёплым, живым, настоящим. И это было единственное, что имело значение. — Дурак, — прошептал Альберу в рыжие волосы. — Безнадёжный дурак. — Я знаю, — ответил Кейл, не отстраняясь. Они стояли так несколько секунд — и это были лучшие секунды за всю эту долгую, бесконечную неделю.

***

Позже на террасе. Дождь начался не сразу — сначала повисла та тяжёлая, свинцовая тишина, когда небо готовится пролиться, но ещё сомневается. Ветер стих, и воздух стал плотным, влажным, как мокрая простыня. Кейл стоял у перил, кутаясь в плед, который Рон накинул ему на плечи перед выходом. Шерсть была тёплой, почти колючей, и он чувствовал её прикосновение к щеке — к правой, левая была скрыта под тканью. Альберу стоял рядом, держа в руках чашку чая, который давно остыл. Он не пил — просто сжимал фарфор, чувствуя, как тепло уходит, как мир остывает вместе с ним. Капли дождя начали падать — сначала редко, почти лениво, потом чаще, превращаясь в тонкую, монотонную завесу. — Что ты скажешь Лили, когда она спросит? — спросил Альберу. Голос его был тихим, почти шёпотом — не потому, что он боялся нарушить тишину, а потому, что не хотел, чтобы его слова прозвучали громче этого дождя. — Правду, — ответил Кейл, не поворачивая головы. Правый глаз смотрел на сад, на мокрые ветки, на лужи, в которых отражалось серое небо. — Но не всю. Она ещё ребёнок. — А когда вырастет? — Альберу повернулся к нему, и в его взгляде — золотистом, таком же, как у дракона, но с примесью человеческой боли — было что-то, что Кейл не мог разобрать. — Тогда расскажу всё, — Кейл сделал паузу, и в этой паузе Альберу услышал то, что не было сказано: «Если доживу, если не сломаюсь, если смогу». — И она сама решит, как относиться к отцу. — А ты? — спросил Император. — Ты решил? Кейл помолчал, глядя на капли, стекающие по стеклу террасной двери. Одна из них сорвалась, пробежала тонкую дорожку, и Кейл следил за ней правым глазом, не моргая. — Я решил, что не хочу тратить жизнь на ненависть, — наконец сказал он. — Это слишком дорогое удовольствие. — Ты не ненавидишь его? — в голосе Альберу прозвучало неверие. Он знал Кейла — знал, что тот умеет прощать. Но не думал, что прощение может зайти так далеко. — Я его жалею, — тихо сказал Кейл. — Он потерял сына. И не смог с этим справиться. — Он повернулся к Альберу — всем корпусом, потому что левая половина была бесполезна. — Это не оправдание, но... объяснение. — Ты слишком добр, — сказал Император. В его голосе не было осуждения — только горечь. — Я слишком устал, чтобы быть злым, — ответил Кейл. Они стояли рядом, глядя на дождь, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Капли стучали по каменным плитам, по листьям, по перилам, и этот звук заполнял всё пространство, не оставляя места для сомнений. — Кейл, — позвал Альберу. — М? — Если когда-нибудь передумаешь... если захочешь справедливости... — он сделал паузу, и Кейл услышал, как его голос дрогнул. — Я буду рядом. — Я знаю, — ответил Кейл. — Спасибо. Император вздохнул. Глубоко, тяжело, как человек, который нёс непосильную ношу и только сейчас понял, что не может её сбросить. Он поставил чашку с остывшим чаем на перила, повернулся к выходу. — Я поеду, — сказал он. — У меня ещё приём с послами. — Удачи, — Кейл смотрел ему в спину — широкую, прямую, но такую уставшую. — Она нужна не мне, а им, — усмехнулся Альберу, не оборачиваясь. — Береги себя. — Вы тоже. Он ушёл. Дверь закрылась, и Кейл остался один — слушать, как дождь барабанит по крыше, по стёклам, по его собственному сердцу, которое стучало в такт. «Он справится, — подумал Кейл. — Он всегда справлялся». Он не знал, говорит ли об Альберу или о себе.

***

Позже вечером Эрухабен вошёл в комнату Кейла без стука — как всегда. Дверь открылась бесшумно, и Кейл почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги. Запах древнего камня и грозы, лёгкое давление воздуха, то особенное тепло, которое исходило только от дракона. — Он уехал? — спросил Эрухабен, закрывая за собой дверь. — Да, — Кейл сидел на кровати, поджав ноги, укрытый всё тем же пледом. Комната была тёплой — камин топили весь день, и угли ещё тлели, отбрасывая оранжевые отсветы на стены. — Злой, но уехал. Эрухабен сел рядом — справа, конечно. Он уже знал, что с левой стороны Кейл не видит, и не хотел заставлять его поворачиваться всем корпусом каждый раз. — Ты всё ему рассказал? — спросил дракон. — Почти, — ответил Кейл. Он смотрел на огонь — на то, как пламя лижет угли, как искры взлетают вверх и гаснут. — Главное — что я не хочу расследования. — Он согласился? — Неохотно, — Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой, которая стала его новой маской. — Но согласился. Эрухабен молчал несколько секунд. Потом спросил — тихо, почти неслышно: — Ты уверен, что это правильно? Кейл провёл рукой по лицу — правой, левая лежала на пледе безвольно. Пальцы коснулись шрама, нащупали неровный край, и он отдёрнул руку. — Нет, — честно ответил он. — Но это мой выбор. — Твои выборы часто приводят к тому, что ты страдаешь, — заметил дракон. В его голосе не было упрёка — только констатация факта. — Зато другие не страдают. — А ты? — Эрухабен повернулся к нему, и его золотистые глаза — такие древние, такие усталые — смотрели прямо в правый глаз Кейла. — Ты не считаешь себя «другим»? — Я считаю себя тем, кто может выдержать, — ответил Кейл. — И долго ты будешь выдерживать? — Столько, сколько потребуется. Эрухабен покачал головой — медленно, печально. Но спорить не стал. Он уже знал: Кейла невозможно переубедить, когда он принял решение. — Ты безнадёжен, — сказал дракон. — Мне уже говорили, — Кейл усмехнулся. — Альберу? — Да. — Он прав. — Я знаю. Они замолчали. За окном шёл дождь — монотонный, бесконечный, как время, которое они проводили вместе. Капли стучали по стеклу, по подоконнику, по листьям, которых уже почти не было. В камине потрескивали угли, и тени плясали на стенах, как призраки. — Эрухабен-ним, — позвал Кейл. — М? — дракон не смотрел на него — смотрел на огонь. — Спасибо, что вы здесь. — А где ещё мне быть? — Эрухабен повернул голову, и в его взгляде было столько тепла, сколько Кейл не видел никогда. — Не знаю, — ответил Кейл. — Но спасибо. Дракон не ответил. Но его рука — большая, тёплая, с длинными пальцами, которые умели и крушить, и ласкать — легла поверх руки Кейла. Не сжала, не прижала — просто легла, как напоминание о том, что он не один. И это было теплее, чем любой плед. Кейл закрыл правый глаз и позволил темноте прийти. — Спи, — сказал Эрухабен. — Я здесь. — Знаю, — прошептал Кейл. И уснул.