Осколки света

«Ты ошибся. Не оправдывайся. Если я рядом, это не твоя забота — заметить. Это моя. Я здесь, чтобы видеть за тебя.»

Людвиг Витгенштейн

Жизнь с одним глазом оказалась сложнее, чем Кейл предполагал. Не физически — хотя и физически тоже. А психологически. Каждый день приносил новые открытия о том, как много он раньше воспринимал как должное. Как много значило просто видеть мир целиком, не поворачивая голову, не прищуриваясь, не гадая, что там, слева. Первая неделя после того, как бинты сняли окончательно, стала настоящим испытанием. Кейл просыпался утром, открывал правый глаз и несколько секунд привыкал к тому, что левая половина мира просто… отсутствует. Не чёрная, не серая — её нет. Как будто кто-то вырезал кусок реальности и заклеил дыру. Он лежал, глядя в потолок, и перебирал в голове то, что видел. Правый глаз: резные балки, тёплый свет кристаллов, край шторы, которая колыхалась от сквозняка. Левый — ничего. Пустота, которую невозможно описать словами. Не тьма, не мрак. Просто отсутствие. Как будто левой половины мира никогда и не существовало. <Ты привыкнешь, — шепнул Плакса, но его голос дрожал.> «Знаю, — мысленно ответил Кейл. — Привыкаю». Он сел на кровати — осторожно, чтобы не закружилась голова. Ноги коснулись прохладного пола, и он поёжился. Босиком. Он больше не носил носки — путался в них, не мог надеть без помощи. Обуваться научился, но носки… носки были слишком мелкими, слишком скользкими, слишком неудобными. — Вам помочь встать? — спросил Рон, появляясь в дверях с подносом. Дворецкий стоял на пороге, бесшумный, как тень, и Кейл не знал, как долго он там ждал. — Я сам, — ответил Кейл и поднялся. Он делал это уже сотни раз. Вставал, шёл к столу, садился, брал чашку. Простые, привычные движения, которые не требовали мысли. Но теперь — требовали. Он повернул голову налево, к прикроватной тумбочке, где всегда стоял поднос с завтраком. И его рука — левая, та, которую он теперь использовал редко, — наткнулась на пустоту. Тумбочка была там. Он знал это. Чувствовал это. Но его пальцы скользнули по воздуху, не встретив ни фарфора, ни дерева. Потому что Рон, по привычке, поставил поднос слева. Как и всегда. Как и все эти годы. Кейл не сказал ни слова. Он просто потянулся правой рукой через себя — через всю грудь, через плечо, через неловкость движения, — нащупал чашку и сделал глоток. Чай был тёплым, ромашковым, с мёдом. Он не чувствовал вкуса. Только горечь. Рон заметил. Его глаза — острые, цепкие, привыкшие замечать детали, которые другие пропускали, — задержались на руке Кейла, на том, как неестественно она вытянулась, как напряглись мышцы. Он не сказал ничего. Не спросил. Не предложил помощь. Просто — на следующее утро поднос стоял справа. Кейл увидел это, открыв правый глаз. Чашка с чаем, тарелка с кашей, ложка, маленькое блюдце с мёдом — всё было там, где он мог видеть. Где мог достать, не поворачивая голову. Он не поблагодарил. Рон не ждал благодарности. Они оба делали вид, что так и было всегда.

***

День тянулся медленно. Кейл спустился в библиотеку, сел в кресло у окна, взял книгу. Ту самую, которую начал читать ещё до травмы. Он помнил сюжет, помнил героев, но буквы — буквы расплывались, когда он пытался читать левой половиной страницы. Приходилось поворачивать голову. Каждую строчку, каждое слово — поворачивать, чтобы правый глаз успел охватить текст. Шея болела. Глаза — один глаз — уставал. Через полчаса Кейл закрыл книгу и отложил. <Возьми другую, — посоветовала Вор. — С крупным шрифтом.> «Все шрифты теперь мелкие», — ответил он. <Тогда слушай. Эрухабен читает тебе вслух.> «Я не хочу, чтобы он тратил на меня время». <Он сам хочет.> Кейл промолчал. Он не хотел спорить. И не хотел признавать, что ему действительно нужна помощь. Рон принёс чай — с правой стороны. Поставил на столик, поправил салфетку, спросил: — Молодой господин, что вы хотите на обед? — Не важно, — ответил Кейл. — Тогда я попрошу Бикроса приготовить суп-пюре из тыквы и запечённую рыбу. — Хорошо. Рон поклонился и вышел. Кейл остался один, глядя в окно. Правым глазом. Сад был серым, мокрым, унылым. Но он хотя бы был. Обед прошёл в тишине. Чхве Хан не пришёл — тренировался на плацу, вымещая злость на манекенах. Розалин заперлась в лаборатории — говорила, что работает над новым заклинанием, но Кейл знал: она плакала. Эрухабен сидел напротив, не притрагиваясь к еде. Смотрел на Кейла. — Вы не едите, — заметил Кейл. — Я не голоден. — Вы всегда голодны. — Сегодня — нет. Кейл не стал настаивать. Он сам почти не ел — только суп, и то половину тарелки. Рыба осталась нетронутой. Бикрос, который вышел из кухни посмотреть, как прошёл обед, увидел пустую тарелку из-под супа и полную из-под рыбы. Ничего не сказал. Убрал посуду, унёс, налил свежий чай. Кейл снова сидел в библиотеке, глядя в окно. Чай остывал. — Я принесу горячий, — сказал Рон, появляясь из ниоткуда. — Не надо, — ответил Кейл. — Я уже напился. Он не пил. Но Рон не стал спорить. Просто убрал чашку и вышел. Вечером Кейл поднялся к себе. Прошёл по коридору, держась правой рукой за стену. Левая половина была тёмной, и он боялся споткнуться о порог, который не видел. В комнате он сел на кровать, снял ботинки — правой рукой помогал левой, но получалось плохо. Один ботинок упал на пол. Кейл не стал его поднимать. Он лёг, укрылся одеялом. Правый глаз смотрел в потолок. — Я не хочу завтракать, — сказал он в пустоту. Никто не ответил. Но он знал — завтра его всё равно будут ждать. С подносом, с чаем, с заботой, от которой он не мог отказаться. Рон стоял за дверью, прислушиваясь. Эрухабен — в комнате под ним, с книгой, которую не читал. Чхве Хан — внизу, на кухне, пил чай с Бикросом и молчал. Они были рядом. И Кейл знал — это единственное, что держало его на плаву.

***

Бикрос готовил яичницу с беконом, когда на кухню ввалился Чхве Хан. Мечник не вошёл — он ввалился, как шторм, как ураган, который сносит всё на своём пути. Дверь распахнулась с глухим стуком, и Чхве Хан перешагнул порог, даже не глядя, куда ставит ноги. Волосы его были растрёпаны — он не причесался сегодня, не умылся, не привёл себя в порядок. Глаза красные, под ними — тёмные круги. Меч на поясе, рубашка мятая, ботинки не зашнурованы. Он рухнул на стул — не сел, именно рухнул, как подкошенный, — и уставился в одну точку. — Он опять не спал, — буркнул Чхве Хан. Голос его был глухим, хриплым, будто он не говорил несколько часов. Бикрос не обернулся. Он продолжал помешивать яичницу на сковороде, слушая, как шипит масло, как лопаются пузырьки. Запах бекона и яиц наполнял кухню, но сегодня этот запах был каким-то чужим, не таким, как всегда. — Кто? — спросил он, хотя знал ответ. — Кейл-ним. — Чхве Хан провёл рукой по лицу — от лба до подбородка, словно пытался стереть с себя усталость. — Я слышал, он ходил ночью. Тихо, почти бесшумно, но я проснулся. — Может, ему нужно было в туалет? — Бикрос усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Бикрос, он ходил по комнате. — Мечник поднял глаза, и повар увидел в них то, что сам старательно прятал: страх. — Туда-сюда. Как зверь в клетке. Бикрос отложил лопатку, выключил огонь. Яичница была почти готова, но он не чувствовал аппетита. — Привыкает к новому зрению, — раздался голос из дверного проёма. Рон появился на пороге — бесшумно, как всегда, словно вырос из воздуха. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на сына, на Чхве Хана, на плиту, на стены — ни на что конкретно. — Или, вернее, к его отсутствию, — добавил он. — Ему нужна помощь, — нахмурился мечник. Его пальцы сжались в кулаки, и костяшки побелели. — Ему нужна самостоятельность, — поправил Рон. Голос его был ровным, почти безжизненным, но в нём слышалась та сталь, которую Чхве Хан научился узнавать. — И мы должны дать ему её. Не вмешиваясь, но и не оставляя одного. — Как это? — мечник повернулся к нему всем корпусом. — Смотреть, но не пялиться. — Рон подошёл к столу, взял чайник, разлил чай по трём чашкам. Движения его были плавными, выверенными, но Бикрос заметил: пальцы отца слегка дрожали. — Помогать, когда просит. И быть рядом, когда не просит, но нужно. Чхве Хан задумался. Его брови сошлись на переносице, и он смотрел на столешницу, на трещину в дереве, на чашку с чаем, которую Рон поставил перед ним. — Это сложно, — наконец сказал он. — Никто не говорил, что будет легко. — Рон сел напротив, взял свою чашку, но не отпил. — Особенно с этим молодым господином. Они замолчали. В кухне было слышно, как потрескивают догорающие угли в плите, как где-то наверху скрипнула половица — Кейл, наверное, встал. Или лёг обратно. Бикрос снял сковороду с огня, переложил яичницу на тарелку, поставил на стол. — Ешьте, — сказал он. — Остынет. Чхве Хан посмотрел на тарелку, но не притронулся. — Он не ест, — глухо сказал мечник. — Я вижу. Тарелки полные, а он отодвигает. — Он ест ровно столько, сколько может, — ответил Рон. — Не больше. И не меньше. Мы не можем заставить его. — Можем, — возразил Чхве Хан, и в его голосе прозвучала злость. — Можем сидеть рядом и смотреть, пока он не съест. — И тогда он возненавидит еду, — спокойно сказал дворецкий. — И нас заодно. Мечник сжал челюсть, желваки заходили под кожей. — Я не хочу, чтобы он ненавидел нас, — прошептал он. — Он и не ненавидит, — Рон сделал глоток чая. — Он просто… устал. Бикрос стоял у плиты, слушая этот разговор, и чувствовал, как что-то тяжёлое давит на плечи. Он смотрел на яичницу, которая остывала, на бекон, который застывал, на хлеб, который уже зачерствел. И думал о том, что Кейл, наверное, тоже не ест. — Я отнесу ему завтрак, — сказал он. — Он не примет от тебя, — ответил Рон. — Привык, что приношу я. — Тогда я пойду с тобой, — упрямо сказал Бикрос. — Посмотрю. Рон поднял глаза — посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул. — Идём. Чхве Хан остался сидеть. Смотрел на остывшую яичницу, на недопитый чай, на пустое кресло, где обычно сидел Кейл. — Он справится, — сказал он сам себе. — Должен. Никто не ответил. Наверху скрипнула дверь.

***

В библиотеке было тихо. Настолько тихо, что Кейл слышал, как пылинки танцуют в луче света, пробивающемся сквозь неплотно задвинутую штору. Высокие стеллажи уходили в полумрак, и корешки книг — старых, потрёпанных, пахнущих воском и временем — сливались в сплошную тёмную массу. Он не мог разобрать названия на левых полках. Не мог даже увидеть, есть ли они там. Он сидел за столом — на том самом месте, где всегда сидел, когда хотел побыть один. С правой стороны. Стол был массивным, дубовым, с резными ножками, и Кейл помнил каждую царапину на его поверхности. Кроме тех, что были слева. Теперь он не мог их увидеть. Книга лежала перед ним — старая, потрёпанная, с крупным шрифтом. Рон специально выбрал такую, порывшись в дальних углах библиотеки, где хранились фолианты для слабовидящих. Кейл знал это. Знал, что дворецкий принёс её ещё утром, положил на стол, открыл на нужной странице. Знал, но не поблагодарил. Слова застревали в горле. Проблема была не в шрифте. Проблема была в том, что левая половина страницы исчезала, когда он читал. Буквы — такие крупные, такие чёткие — просто проваливались в пустоту, стоило ему дойти до середины строки. Ему приходилось поворачивать голову — вправо, вправо, снова вправо, — чтобы правый глаз успел охватить весь текст. Шея болела. Глаз — один глаз — слезился от напряжения. И строки плыли, сливались, терялись. Он читал уже полчаса. Продвинулся на три страницы. — Хотите, я почитаю вслух? — предложил Рон, заходя с подносом. Кейл не слышал, как он вошёл. Не слышал шагов, не слышал, как скрипнула дверь. Только почувствовал запах ромашкового чая и мягкое движение воздуха — и понял, что он не один. — Не надо, — ответил Кейл, не поднимая головы. Он смотрел на страницу, на буквы, которые отказывались складываться в слова. — Я справлюсь. — Конечно, справитесь. — Рон поставил поднос на стол — теперь всегда справа. Чашка, блюдце, маленькая вазочка с мёдом. — Но вам не обязательно делать всё в одиночку. — Если я привыкну, что кто-то читает за меня, я разучусь читать сам. — Не разучитесь. — Дворецкий говорил мягко, почти ласково, но в его голосе слышалась та лёгкая, едва уловимая нотка, которую Кейл научился распознавать: беспокойство. — Но дело ваше. Рон поклонился — так же безупречно, как всегда, — и вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно, но Кейл знал: он стоит за ней. Ждёт. Прислушивается. Боится, что Кейл позовёт, а он не услышит. Кейл остался один. Смотрел на расплывающиеся буквы, на левую половину страницы, которой больше не существовало. Правый глаз щипало — от усталости, от напряжения, от слёз, которые он не позволял себе пролить. <Кейл, — голос Вора был тихим, почти шёпотом. — Ты можешь попросить Плаксу.> «О чём?» — мысленно спросил он, хотя догадывался. <Он может усилить твой правый глаз. Немного. Чтобы меньше уставать.> Кейл замер. Пальцы, сжимавшие край книги, побелели. «Почему ты не сказала раньше?» <Потому что ты не спрашивал. — Вор вздохнула — мысленно, но Кейл услышал этот вздох. — И потому что это временное решение. Плакса не может всё время держать усиление. Он устаёт. Но на пару часов в день — да.> Кейл закрыл правый глаз. В темноте — полной, абсолютной — было легче думать. «Плакса, — позвал он вслух. Голос его был тихим, почти неслышным. — Ты можешь это сделать?» <Да. — Голос Плаксы был неуверенным, дрожащим. — Но будет больно. Сначала. Просто… непривычно.> «Делай». Тепло разлилось по правой стороне лица — не горячее, не обжигающее, а какое-то глубокое, идущее изнутри. Кейл почувствовал, как глаз — единственный, живой — расширяется, как цвета становятся ярче, чётче, реальнее. Он моргнул — и с удивлением понял, что теперь видит даже левый край страницы, если чуть повернуть голову. Не так, как раньше — всё равно приходилось поворачивать, — но буквы больше не расплывались. Они стояли ровно, чёрные на серой бумаге, и ждали, когда он их прочитает. — Спасибо, — сказал Кейл. В его голосе было столько благодарности, сколько он не выражал словами уже давно. <Пожалуйста. — Плакса всхлипнул — тихо, почти беззвучно, но Кейл услышал. — Я так рад, что могу хоть чем-то помочь.> Он читал до вечера. Страница за страницей, глава за главой. Правый глаз уставал, но усиление держалось. Слова складывались в предложения, предложения — в истории, и Кейл забыл о боли, о шраме, о темноте, которая ждала за левым плечом. Забыл о Деруте, о бутылке, о крови. Забыл о том, что он — другой. Просто читал. Когда Рон пришёл звать его к ужину, на лице Кейла не было привычной усталости. Только тихое, спокойное удовлетворение — такое редкое в последнее время, что дворецкий замер на пороге, боясь спугнуть. — Вы выглядите лучше, — заметил он. — Я нашёл способ, — ответил Кейл, закрывая книгу. Правой рукой. Левая, как всегда, лежала на подлокотнике. — Временный, но рабочий. — Рад за вас. Рон не спросил — какой способ, как долго продлится, не будет ли побочных эффектов. Он знал: если Кейл захочет рассказать, расскажет сам. А пока — просто стоял в дверях, ждал, пока молодой господин поднимется. Кейл встал — медленно, осторожно, проверяя, не закружится ли голова. Не закружилась. Он сделал шаг, второй, третий. Прошёл через порог — и почти не споткнулся. Только чуть замешкался, оценивая расстояние правым глазом, и перешагнул. Рон не подал виду. Не протянул руку, не спросил, нужна ли помощь. Просто пошёл следом, чуть позади, готовый подхватить, если Кейл оступится. Но Кейл не оступился. Он шёл ровно, держась правой рукой за стену, и думал о том, что, возможно, всё не так безнадёжно. Возможно, он действительно справится. Не сразу. Не легко. Но справится. «Я справлюсь», — повторил он про себя. И почти поверил.

***

Осенние сумерки опускались на виллу Супер Камень быстро, как чёрная вода, заливающая трещины в камне. Небо на западе ещё горело багровым, но на востоке уже зажглись первые звёзды, бледные, неуверенные, которые благодаря магии Эрухабена и Розалин можно было видеть вместо каменного потолка пещеры, где находилась вилла. Воздух был холодным, с запахом мокрой земли и прелых листьев — вчерашний дождь пропитал всё вокруг, и даже сейчас, когда небо прояснилось, земля оставалась сырой, скользкой, коварной. Кейл вышел на плац в простой одежде — никаких доспехов, никакой защиты, только тонкая льняная рубашка, чёрные штаны и ботинки на тонкой подошве. Без доспехов он чувствовал себя голым, уязвимым. Но доспехи весили слишком много, сковывали движения, а сейчас каждое движение — каждый поворот, каждый шаг — требовал осознанности, которую он не мог позволить себе потерять. Он стоял на мокрых камнях, чувствуя, как холод просачивается сквозь подошвы, как ветер — северный, злой — треплет волосы, сбивая их на правую сторону. Правый глаз смотрел прямо перед собой, левая половина мира была тёмной, пустой. Там, слева, по идее, должны были быть деревья, ограда, старый колодец. Но Кейл не видел ничего. Чхве Хан стоял напротив, с мечом в руке — не тренировочным, настоящим, с острым лезвием, которое блестело в последних лучах заходящего солнца. Мечник был напряжён, его плечи — каменные, челюсть — сжата. Он смотрел на Кейла — на шрам, на закрытый глаз, на бледное, спокойное лицо — и не мог отвести взгляда. — Кейл-ним, вы уверены? — спросил он. Голос его был тихим, но в тишине вечернего плаца прозвучал как выстрел. — Я должен научиться сражаться заново, — ответил Кейл. Он не смотрел на Чхве Хана — смотрел вперёд, в темнеющее небо, на первые звёзды. — Если я не смогу защитить себя, то буду обузой. — Вы никогда не были обузой, — возразил мечник, и в его голосе прозвучала боль. — Чхве Хан, — Кейл повернулся к нему — всем корпусом, потому что повернуть только голову было бесполезно, — я спотыкаюсь о пороги. — Он сделал паузу, и в этой паузе Чхве Хан услышал всё, что не было сказано. — Я не вижу, что происходит слева. Если на меня нападут с той стороны, я умру, даже не поняв, откуда пришёл удар. Мечник стиснул зубы. Его рука, сжимавшая меч, дрожала — от холода, от ярости, от бессилия. — Тогда… — он сглотнул, заставляя себя говорить спокойно, — давайте тренироваться. Он шагнул вперёд, обошёл Кейла и встал слева — туда, где Кейл не мог его видеть. Это было страшно — стоять в мёртвой зоне, знать, что Кейл не может его заметить. Чхве Хан чувствовал себя предателем, даже если это была тренировка. — Я здесь, — сказал он, и его голос прозвучал справа — потому что Кейл повернул голову, услышав звук. — Я знаю, — ответил Кейл. — Начинай. Они начали с простого. Чхве Хан заносил меч — медленно, очень медленно, так медленно, что Кейл мог бы отразить удар даже с закрытыми глазами. Но суть была не в скорости. Суть была в том, чтобы научиться поворачиваться — не головой, а всем корпусом, чтобы видеть противника правым глазом. — Медленнее, — попросил Кейл. — Я и так еле двигаюсь, — ответил Чхве Хан. — Ещё медленнее. Мечник замедлялся до предела. Его меч двигался сквозь воздух, как в густом масле, и Кейл поворачивался — плечи, корпус, бёдра, всё тело разворачивалось, чтобы правый глаз успел зафиксировать лезвие. Он поднимал свой меч — тоже настоящий, тоже острый, — и блокировал удар. Звон металла прозвучал глухо, почти жалобно. — Ещё, — сказал Кейл. Чхве Хан занёс меч снова. Разворот. Блок. Удар. Разворот. Блок. Удар. Разворот. Блок. Удар. Каждое движение давалось с трудом. Кейл чувствовал, как напряжены мышцы шеи, как ноет спина от непривычного разворота, как правый глаз щиплет от того, что приходится постоянно фокусироваться. Пот стекал по лицу, заливая шрам, и шрам начинал болеть — тупой, ноющей болью, напоминанием о том, почему он здесь. Через час Кейл взмок — рубашка прилипла к телу, волосы слиплись, дыхание сбилось. Но он смог отразить три атаки подряд. Три. Не больше. — Хорошо, — сказал Чхве Хан, опуская меч. — Очень хорошо. — Не очень, — Кейл вытер лицо рукавом. Рукав был мокрым, но это было лучше, чем пот в глазах. — Я всё ещё трачу слишком много времени на разворот. — Привыкнете, — мечник говорил уверенно, хотя сам не был уверен. — Тело запомнит. — Тело помнит другое. — Кейл посмотрел на свой меч — на лезвие, на рукоять, на собственную руку, которая сжимала его. — Оно помнит, как видеть двумя глазами. Придётся переучивать. Они тренировались до темноты. Солнце село, звёзды стали ярче, и плац погрузился в сумерки, где предметы теряли чёткость, превращаясь в тени. Кейл пропустил ещё два удара — один пришёлся по плечу, другой по предплечью, оставив синяки, которые будут болеть ещё несколько дней. Но он не жаловался. Не остановился. Чхве Хан видел, как он устал — как дрожат ноги, как тяжело поднимается меч, как правый глаз слезится от напряжения. И всё равно не остановил. Не имел права. Когда Кейл, шатаясь, почти падая, пошёл в дом, Чхве Хан окликнул его: — Кейл-ним! Кейл остановился. Не обернулся — просто замер, опираясь на меч, как на трость. — Что? Чхве Хан смотрел на его спину — широкую, ссутуленную, такую уставшую, и чувствовал, как что-то сжимается в груди. — Вы… — он запнулся, подбирая слова, которые могли бы выразить то, что он чувствовал. — Вы сильный. Сильнее, чем думаете. Кейл усмехнулся — той самой кривой, асимметричной усмешкой, которую Чхве Хан научился узнавать даже со спины. — Ты говоришь это каждый день, — сказал Кейл. — Потому что это правда каждый день. Кейл не ответил. Он сделал шаг, второй, третий — и скрылся в дверях, оставив Чхве Хана одного на тёмном плацу. Мечник стоял, сжимая меч, и смотрел на пустоту. — Вы справитесь, — сказал он тихо, одними губами. — Вы должны. Звёзды не ответили.

***

Луна пряталась за тучами, и в комнате было почти темно — только слабый, призрачный свет кристаллов в стене у двери отбрасывал на пол бледное, дрожащее пятно. Кейл не зажигал свечей. Ему хватало и той темноты, что поселилась в левой половине его мира — густой, тяжёлой, как застывшая смола. Правый глаз привык к полумраку, различал очертания мебели, тени на стенах, блеск стекла на прикроватном столике. Но левая половина оставалась пустой, и он перестал обращать на это внимание. Он лежал на кровати, подложив руки под голову, и смотрел в потолок. Правым глазом. Резные балки — тёмные полосы на чуть более светлом фоне — тянулись вдоль комнаты, и Кейл считал их, чтобы не думать о том, о чём думать не хотелось. Одна, две, три. Четыре, пять, шесть. Семь. Потом сбивался и начинал заново. Мысли не шли. Они клубились, как туман, как дым от потухшей свечи, — бесформенные, липкие, тяжёлые. Кейл пытался ухватиться за одну из них, развернуть, рассмотреть, но они ускользали, рассыпались, оставляя после себя только горечь и пустоту. Он не спал. Не мог. Слишком много всего накопилось за день — разговор с Виолан, её тёплые руки, обещание, которое он дал Лили. Тренировка с Чхве Ханом, боль в мышцах, пот на лице, меч, который казался тяжелее, чем раньше. Книга, которую он наконец смог дочитать. Чай, который Рон поставил справа. И эта пустота — левая, тёмная, вечная. — Не спишь? Эрухабен вошёл без стука — он давно уже не стучал. Дверь открылась бесшумно, и Кейл не услышал шагов, только почувствовал, как изменилось давление воздуха, как запах древнего камня и грозы стал ближе. — Не могу, — ответил Кейл, не поворачивая головы. Правый глаз продолжал смотреть на балки. — Слишком много мыслей. — О чём? — Дракон подошёл к кровати, сел на край — справа, конечно. Матрас прогнулся под его весом, и Кейл почувствовал тепло, идущее от его тела. — О том, как жить дальше. Эрухабен молчал несколько секунд. Потом сказал — просто, как о чём-то само собой разумеющемся: — Это простой вопрос. Живи. День за днём. — А если я не знаю, как? — Кейл наконец повернул голову к нему — не резко, а плавно, всем корпусом, потому что левая половина была бесполезна. Правый глаз встретился с золотистыми зрачками, и Кейл увидел в них отражение кристаллов — два маленьких огня, горящих в темноте. — Тогда спрашивай. — Эрухабен говорил спокойно, без тени снисхождения. — Мы поможем. Кейл смотрел на него долго, слишком долго. Потом отвернулся обратно к потолку. — Вы не устали? От меня? От моих проблем? — Нет. — Дракон не колебался ни секунды. — Я устал от того, что ты пытаешься справиться в одиночку. Но от тебя — никогда. — Странно. — Кейл закрыл правый глаз, и комната погрузилась в полную темноту. — В прошлой жизни никто не хотел со мной возиться. — В прошлой жизни не было нас. Кейл открыл глаз. Правый. Снова посмотрел на балки. — Да, — сказал он. — Не было. Тишина снова опустилась на комнату. Но она была другой — не тяжёлой, не гнетущей, а какой-то… уютной. Как старое одеяло, которым укрываешься в холодную ночь. Кейл чувствовал дыхание дракона — ровное, спокойное, — чувствовал тепло его тела, даже на расстоянии. И это было почти приятно. Эрухабен не уходил. Сидел на краю кровати, смотрел в темноту, молчал. Кейл знал — он ждёт. Не ответа, не благодарности. Просто — возможности быть рядом. — Расскажите что-нибудь, — попросил Кейл. — О чём угодно. Чтобы отвлечься. — Хорошо. — Дракон откинулся на спинку кровати, и Кейл услышал, как скрипнули пружины. — Когда я был молод — а это было очень давно — я пытался научиться играть на арфе. — И как успехи? — В голосе Кейла появилась та лёгкая, почти неуловимая нотка, которую все называли «фирменным сарказмом Кейла». — Ужасно. — Эрухабен усмехнулся — Кейл слышал это по его дыханию. — Мои когти рвали струны. Я рассердился и сжёг инструмент. Кейл хмыкнул. Невесело, но искренне. — А потом? — Потом купил новый, спрятал когти и научился. — Дракон замолчал, и Кейл почувствовал, как что-то изменилось в его позе. — Играл для одной… для одной знакомой. — Для кого? — Кейл повернул голову к нему. — Неважно. — Эрухабен отвернулся, но Кейл успел заметить, как дрогнули уголки его губ. — Давно забыл. — Вы врёте. — Кейл открыл правый глаз шире. — Вы ничего не забываете. — Тогда не хочу говорить. Кейл не стал настаивать. Он смотрел на профиль дракона — на золотистые волосы, которые блестели в свете кристаллов, на резкую линию челюсти, на то, как напряжены его плечи. И думал о том, что даже древние существа хранят свои секреты. — Ладно, — сказал он. — Но спасибо. За историю. — Не за что. Они замолчали. Кейл закрыл глаз, и темнота снова стала полной. Но теперь в ней не было пустоты — только тишина, тепло и чужое дыхание совсем рядом. — Кейл, — позвал Эрухабен. — М? — Ты справишься. Кейл усмехнулся — правой стороной губ. Левая осталась неподвижной. — Откуда вы знаете? — Потому что ты уже справляешься. — Дракон говорил тихо, но твёрдо. — Каждый день. Каждый час. И не сдаёшься. — Это не подвиг. — Это и есть подвиг. — Эрухабен поднялся — Кейл услышал, как скрипнул матрас. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Эрухабен-ним. Дверь закрылась. Шаги стихли. Кейл остался один, глядя в темноту правым глазом. «Может, — подумал он, — они правы. Может, я действительно справлюсь». Он закрыл глаз и провалился в сон — глубокий, без сновидений, без кошмаров. Впервые за много дней. Где-то в своей комнате Эрухабен сел в кресло и тоже закрыл глаза. Он не спал — слушал дыхание Кейла, ровное, спокойное, и ждал. Как ждал каждую ночь. За окном начинался новый день. Серый, хмурый, но всё же день. Кейл спал. И это было главное.

***

На следующее утро. Кейл спустился к завтраку без чьей-либо помощи. Это было маленькое, почти незаметное достижение, но для него оно значило больше, чем любая победа на поле боя. Он шёл медленно — не потому, что боялся упасть, а потому, что каждая ступенька лестницы требовала осознанного внимания. Правая нога, левая нога. Перила под правой рукой — шершавое дерево, холодное, надёжное. Левая рука висела вдоль тела, почти не участвуя в движении. Он не доверял ей. Она подводила его слишком часто. На втором пролёте он замешкался — показалось, что ступенька левее, чем была. Кейл замер на секунду, поставил ногу чуть дальше, чем обычно, и продолжил. Никто не видел. Или видели, но делали вид, что нет. В столовой уже сидели все. Рон разливал чай — бесшумно, плавно, как вода, текущая по камням. Бикрос, который обычно оставался на кухне, сегодня стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел, как Кейл входит. Чхве Хан сидел на своём обычном месте, с мечом на поясе, но пальцы его нервно барабанили по рукояти. Розалин — с кружкой кофе, которую она не пила, только грела ладони. Эрухабен — во главе стола, золотистые глаза прикованы к Кейлу, как к единственному, что имеет значение. И дети. Раон на спинке стула, Он и Хонг на диване, прижавшись друг к другу. Все ждали. — Доброе утро, — сказал Кейл, садясь на своё место — справа. Голос его был ровным, почти будничным, но в этом «почти» скрывалось столько усилий, сколько никто не мог измерить. — Доброе утро, — ответили хором. Даже дети — даже Раон, который обычно забывал поздороваться, потому что был слишком занят полётами. — Человек, ты сегодня рано! — дракончик приземлился на стол прямо перед ним, сложив крылья. Его сапфировые глаза сияли. — Ты выспался? Кейл поднял руку — правую — и погладил его по голове. Чешуя была гладкой, тёплой, и Кейл чувствовал под пальцами лёгкую вибрацию — дракон мурлыкал. — Да, — ответил он. — Выспался. — Ура! — Раон взлетел, сделал круг над столом, едва не задев лампу, и приземлился обратно. — Тогда сегодня будем играть! — Обязательно, — сказал Кейл, и в его голосе впервые за долгое время появилась та лёгкая, почти неуловимая нотка, которую все называли «фирменным сарказмом Кейла». Он и Хонг, сидевшие на диване, переглянулись. Он чуть склонила голову к плечу, Хонг кивнул. Они ничего не сказали — только посмотрели на Кейла, и в их взглядах было столько надежды и любви, что Кейлу стало трудно дышать. Они тоже хотели играть. Рон поставил перед ним тарелку — с правой стороны. Овсянка парила, и запах мёда и корицы наполнил пространство между ними. Ягоды — свежие, красные и синие — лежали горкой, посыпанные сахарной пудрой. Кейл знал: Бикрос вставал на час раньше, чтобы приготовить этот завтрак. — Сегодня овсянка с ягодами и мёдом, — сказал Рон, и в его голосе — ровном, бесстрастном — слышалась та тихая, почти незаметная гордость. — И свежевыжатый сок. — Спасибо, Рон. Кейл взял ложку — правой рукой. Левую он спрятал под стол, чтобы она не мешала. Овсянка была горячей, сладкой, и он почти чувствовал вкус. Почти. Это было почти нормально. Почти как раньше. Он ел медленно, тщательно пережёвывая, потому что спешить было незачем. Рядом, за столом, тоже ели — Розалин отпивала кофе, Чхве Хан жевал хлеб с маслом, дети возились с кашей, пачкая стол. Обычная утренняя суета, которая раньше казалась само собой разумеющейся. Теперь — дар. Кейл потянулся за чашкой с соком. Левая рука, по привычке — той самой, что была впитана в мышечную память за годы, — двинулась в пустоту. Влево. Туда, где раньше стоял напиток. Туда, где теперь было только отсутствие. Она нащупала воздух. Прошла сквозь него, не встретив ни фарфора, ни тепла. Кейл отдёрнул левую руку, как от огня. Быстро, нервно. Правой взял чашку — чашка стояла справа, он знал это, но всё равно дёрнулся. Сок чуть не расплескался, но он удержал. Никто не сказал ни слова. Никто не посмотрел на него с жалостью. Розалин сделала глоток кофе, Чхве Хан отвернулся к окну, Рон бесшумно подлил чай. Эрухабен смотрел в свою тарелку. Дети не заметили — или сделали вид, что не заметили. И Кейл был за это благодарен. Он не хотел, чтобы это движение — неуклюжее, жалкое — стало темой для разговора. Не хотел слышать «ничего страшного» или «привыкнете». Знал, что привыкнет. Но не сейчас. Он отпил сок. Яблочный, свежий, с лёгкой кислинкой. Поставил чашку. — Вкусно, — сказал он. Бикрос, стоявший у двери, чуть улыбнулся — уголком губ. Потом развернулся и ушёл на кухню, где, наверное, уже мыл посуду. Завтрак продолжался. И это было маленькой победой. После завтрака Кейл вышел в сад. Не потому, что хотел — потому, что нужно было дышать. Воздух в доме был спёртым, пахло воском и лекарствами, и даже запах ромашкового чая не мог перебить эту горечь. На улице, по крайней мере, ветер. Он сидел на скамейке — той самой, что стояла у фонтана, под старым дубом. Правым глазом. Левая половина сада была тёмной, но он уже знал, что там — цветы, кусты, дорожка к оранжерее. Он видел их столько раз, что мог перечислить по памяти. Розы, ещё не обрезанные на зиму. Жасмин, который зацвёл слишком поздно и теперь мок под дождём. Лавочка, где они с Раоном когда-то кормили белок. Фонтан журчал — негромко, успокаивающе. Вода в нём была мутной, с плавающими листьями, и Кейл смотрел на её поверхность, на круги, расходящиеся от упавших капель. Правый глаз следил за ними, и это почти гипнотизировало. — Человек! Раон вылетел из окна библиотеки — из того самого, что выходило на сад, — и приземлился к нему на колени. Маленькие коготки вцепились в ткань штанов, тёплое тельце прижалось к животу. Дракончик был лёгким, почти невесомым, но Кейл чувствовал его вес — напоминание о том, что он не один. — Ты грустишь? — спросил Раон, заглядывая в правый глаз. — Нет, — ответил Кейл. — Просто отдыхаю. — А давай поиграем? — дракончик взлетел, покружился перед его лицом. — Я буду прятаться, а ты искать! — Раон, — Кейл покачал головой, — я не вижу слева. — А я буду прятаться справа! — радостно заявил дракончик. Кейл смотрел на него — на серьёзную мордочку, на большие глаза, в которых горел азарт, — и не выдержал. Уголок его губ — правый, левая половина лица осталась неподвижной — приподнялся. Не улыбка, нет. Но что-то близкое. — Хорошо. Давай. Раон взлетел так резко, что чуть не сбил с головы Кейла шапку — он надел её, потому что на улице было холодно, и ветер дул прямо в лицо. Дракончик скрылся за кустом справа — огромным, разросшимся, с колючими ветками. Кейл слышал, как шелестят листья, как трещат сухие прутья. Он поднялся со скамейки. Медленно, осторожно — голова не закружилась, и он сделал это как достижение. Сделал шаг, второй, третий. Обогнул скамейку, прошёл мимо фонтана. Заглянул за куст. Пусто. Раон исчез. Кейл повернул голову вправо, потом влево — всем корпусом, потому что иначе не мог, — и не увидел ничего. Только листья, ветки, мокрую землю. — Раон? — позвал он. Тишина. Потом — сдавленный смешок. Слева. Кейл повернулся всем телом. Правый глаз нащупал движение в кустах, где спрятаться было невозможно — слишком редко, слишком светло. Дракончик, забыв об уговоре, притаился там, за низкой, почти голой изгородью, и трясся от смеха. — Раон, — позвал Кейл, и в его голосе не было злости — только усталое, тёплое понимание. — Ой! — донеслось из кустов. — Прости, я забыл! — Ничего, — Кейл пошёл на голос. Обогнул изгородь, присел. — В следующий раз вспомни. — Обязательно! — Раон вылетел из укрытия и приземлился ему на плечо — на правое, конечно. Он нашёл дракончика, потрепал его по голове. Чешуя была прохладной — ветер, наверное, продул. Кейл запахнул плащ, поднялся и они пошли к дому. Кейл держался правой стороны дорожки, где камни были ровнее, где не было ям и луж. Раон сидел на его правом плече, обвив хвостом воротник плаща, и тихо мурлыкал. — Человек, — сказал дракончик, когда они дошли до крыльца. — М? — Ты всё равно самый лучший. — Даже с одним глазом? — Кейл не смотрел на него — смотрел на дверь, на ручку, которую нужно было толкнуть правой рукой. — Даже без глаз! — твёрдо заявил Раон. — Ты бы был лучшим, даже если бы ничего не видел. Кейл промолчал. Но его рука, лежащая на плече дракончика, чуть сжалась — не больно, а благодарно. «Может, — подумал он, — они правы. Может, я действительно чего-то стою». Он толкнул дверь, вошёл в дом, и дверь закрылась за ним, отрезая холодный ветер и серое небо. Внутри было тепло. Горел камин. Пахло ромашкой и свежим хлебом. Где-то на кухне Бикрос гремел кастрюлями, а Рон разливал чай по чашкам. Кейл снял плащ, повесил на вешалку — правой рукой, конечно. Раон спрыгнул с плеча и полетел на диван, к Он и Хонгу. — Идём, — сказал Кейл сам себе. — У нас ещё целый день. И он пошёл в библиотеку — туда, где его уже ждали.