Глава четвёртая. И я увидел твою душу
27 июня 2026 г., 12:43
Сентябрь вступил в свои права — не резко, как это бывает в северных королевствах, где осень приходит с первым заморозком и желтым листом, а мягко, почти незаметно, как крадущийся кот. Дни становились короче, но солнце ещё грело по-летнему, воздух — прозрачным и чистым, и в его горьковатой свежести чувствовалось особенное, предосеннее спокойствие, которое располагает к долгим прогулкам, неторопливым разговорам и к примирению. Даже с теми, с кем, казалось, никогда не сможешь примириться.
Время, этот великий лекарь и по совместительству главный заговорщик всех сердечных дел, взялось за своё неспешное ремесло. К началу сентября капитан Ким Тэхён, словно искусный рулевой, обогнувший не одну подводную скалу, приспособился к переменчивому нраву своего подопечного почти в той же степени, в какой человек способен привыкнуть к капризам погоды. Он научился пропускать мимо ушей язвительные шутки омеги, не задерживать внимания на его мелких придирках. Научился не принимать близко к сердцу и не вздрагивать внутренне, когда граф, проходя мимо, вдруг обдавал его очередной колкостью, звучавшей, впрочем, с каждым днём всё менее зло и всё более по привычке, как старая, надоевшая, но почему-то уже не раздражающая мелодия. Он выработал в себе то, что военные называют «внутренней броней» — способность оставаться спокойным, когда вокруг всё кипит и бурлит.
Они привыкли друг к другу. Это было странно. Так привыкают к соседу по камере, которого не выбирал, с которым не хотел бы делить кров, и без которого жизнь была бы уже неполной. Тэхён знал, в какое время Чонгук просыпается (поздно), какой костюм надевает в хорошую погоду (светлый, с кружевным жабо), а какой — в дождливую (тёмный, с высоким воротником). Знал, что омега не выносит запаха жареного лука и поэтому в кухне, когда готовят обед для прислуги, всегда закрывают окна. Знал, что Чонгук любит читать лёжа, положив ноги на подушку, и что в его комнате всегда есть свежие цветы, которые Чимин меняет каждое утро.
Чонгук тоже привык, что Ким всегда рядом: не навязчиво, не мешая, но в поле зрения, на расстоянии вытянутой руки. Привык к его молчанию, к его ровному голосу, к его запаху имбиря, который теперь не раздражал, а скорее успокаивал, как знак того, что он не один и в безопасности. Привык к тому, что на его провокации не реагируют, и это перестало его бесить, скорее наскучило, и он умерил пыл. К тому же, в глубине души, омега вынужден был признать: его желание задеть Кима давно переросло в нечто иное. Ему хотелось не уколоть, а увидеть любую реакцию. И временами, когда капитан стоял к нему близко и не смотрел на него или поправлял на ходу портупею, Чонгук, уверенный, что за ним не наблюдают, задерживал взгляд на его лице дольше, чем позволяли приличия. Омега изучал его чёткий, точёный профиль, с прямым носом и волевым подбородком. Следил за тем, как альфа держит спину — всегда прямо, ровно, даже когда устал, даже когда никто не смотрит. Каждый раз, поймав себя на этом бесцельном, глупом любопытстве, Чонгук злился на себя так сильно, что хотелось стукнуть кулаком по столу или запустить чем-нибудь в стену.
В начале сентября погода установилась такая, что даже самый привередливый человек не смог бы к ней придраться. Не жарко, не холодно, а в самый раз: днём можно было ходить в лёгком костюме, а вечером накинуть на плечи тонкий плащ, чтобы не продрогнуть. Вечера сделались прохладными и длинными, и Чонгук, который прежде прятался от духоты в своей спальне, теперь всё чаще выходил в сад. Он бродил по гравийным дорожкам, слушал, как в кустах стрекочут последние цикады. Омега брал с собой книгу: любовный роман, сборник стихов, или что-то более серьёзное, историческое или философское, хотя такие книги он читал редко и без особого удовольствия, садился на скамью под старым платаном и читал до тех пор, пока текст не начинал расплываться перед глазами. Иногда, когда луна поднималась достаточно высоко, пытался сочинять стихи, но строки выходили вялыми и какими-то не теми.
В один из таких вечеров, когда небо над поместьем раскрасилось глубоким, почти чернильным оттенком, а луна стояла на небе полная и яркая, Чонгук возвращался с прогулки. Он шёл неспеша, наслаждаясь редкой тишиной, когда дом уже угомонился, слуги разошлись по своим углам, и даже фонтаны, казалось, журчали вполголоса, чтобы не тревожить покой. И тут он увидел его. Капитан Ким сидел на скамье у фонтана. В одной руке он держал саблю, положив её на колени лезвием вверх. Голова его была чуть откинута, взгляд устремлён в небо, туда, где луна висела над зубчатой стеной конюшни, словно серебряная монета, которую забыли на прилавке.
Чонгук замедлил шаг, сам не понимая, зачем. Мог бы пройти мимо или сделать вид, что не заметил, как делал уже сотню раз. Но ноги вдруг отказались слушаться, а язык, который никогда не страдал недостатком слов, заговорил сам, прежде чем Чонгук успел дать себе отчёт.
— Вы чего здесь? — спросил он, стараясь говорить небрежно, почти грубовато. — Я думал, вы спите у себя в казарме.
Тэхён поднялся мгновенно, с плавной, почти бесшумной грацией, которая была частью его натуры. Сабля бесшумно скользнула в ножны, руки приняли привычную стойку за спиной. Он коротко кивнул, соблюдая субординацию.
— У меня ночное дежурство, господин, — ответил он как обычно спокойным, низким голосом.
Омега, не спрашивая разрешения, опустился на скамью, присаживаясь посередине, устраиваясь так, словно собирался задержаться. Кивком указал Тэхёну на свободное место рядом, но капитан остался стоять. Чонгук не настаивал. В конце концов, было что-то утешительное в том, что альфа возвышается над ним, но не давит.
— И что вы делаете всю ночь? — спросил Чонгук, глядя на фонтан, где вода в лунном свете казалась расплавленным серебром. — Смотрите на звёзды? Считаете их, наверное, как барашков перед сном?
В последней фразе скользнула было привычная насмешка, но получилось как-то… похоже на настоящий вопрос, на который он действительно хотел получить ответ.
— Смотрю по сторонам, — сказал он негромко. — Наблюдаю, обхожу территорию. Это моя работа, вы же знаете, Ваша Милость.
«Это моя работа» — Чонгук слышал эту фразу уже столько раз, что мог бы повторять её наизусть, как заученный урок. Но сегодня, в эту лунную, почти прозрачную ночь, она прозвучала иначе, как честное «я здесь, потому что здесь моё место».
— Скучная работа, — сказал Чонгук, глядя на луну, которая отражалась в воде фонтана, дрожа и расплываясь. — Сидеть ночью, смотреть на пустой двор и прислушиваться к шорохам.
— Не скучная, — возразил Ким. — Ответственная.
Чонгук помолчал, в горле у него вдруг пересохло, хотя вечер был влажным и прохладным. Он подумал о том, что за два месяца он не задал этому человеку ни одного настоящего вопроса. Все они были колкостями, придирками, желанием задеть или высмеять.
— Капитан, — начал он и запнулся, продолжив тише. — Вы когда-нибудь устаёте? От всего этого? От службы, от приказов, от необходимости всегда быть серьёзным?
Омега не смотрел на Кима, боясь увидеть в его глазах насмешку или равнодушие, сердце замерло в ожидании. Он не знал, чего ждал — может быть, очередного «это неважно» или вежливого «я при исполнении, господин». Тэхён ответил не сразу, казалось, взвешивая каждое слово.
— Устаю, конечно, Ваша Милость, — сказал Тэхён как-то просто, без желания вызвать сочувствие или похвалу. — Но это не важно.
Чонгук медленно повернул голову и посмотрел на него впервые за весь разговор. В темноте лицо Тэхёна было различимо с трудом, только тени падали на скулы, и глаза поблёскивали в лунном свете тёмным янтарём. В этом взгляде не было теперь ни равнодушия, ни непроницаемости. Может быть усталость или удивление, что его вообще спросили. И острый запах имбиря вдруг стал сильнее, заполнил собой всё пространство между ними, смешиваясь с ароматом лилии и вечерней свежести.
— А что важно? — спросил граф, дрогнув на последнем слове, потому что он сам не понимал, зачем задаёт этот вопрос, и боялся услышать ответ.
Альфа посмотрел на него в упор, и Чонгуку показалось, что время остановилось, что фонтан перестал журчать, что луна замерла на небе, чтобы не пропустить ни слова.
— Чтобы вы были в безопасности, — сказал Тэхён негромко.
Такие простые, такие будничные слова, которые он мог бы сказать любому своему подопечному, почему-то отозвались в душе у омеги сильнее, чем любое признание в любви. В них было всё, что Ким мог ему дать, всё, что он когда-либо может получить от этого человека: заботу, защиту, надёжность. Но не то, чего он ждал, хотя в этих словах была правда.
— Вы говорите это, словно заученную поэму, — выдохнул Чонгук, без обиды или издёвки, с удивлением и странной нежностью. — Спокойной ночи, капитан.
— Спокойной ночи, господин, — ответил Ким тихо.
Омега поднялся со скамьи и пошёл к дому, не оглядываясь, быстро, почти бегом, словно боялся, что если останется, то скажет или сделает лишнее. Боялся, что если оглянется, то увидит, как Ким смотрит ему вслед. Или, что ещё страшнее, как Ким не смотрит, и ему всё равно.
«Он не такой уж и... каменный, — думал Чонгук, взбегая по лестнице на второй этаж. — Он… живой. У него есть чувства, он устаёт. Он… он человек, а не функция». Эта мысль пугала, потому что до этого момента Чонгук смотрел на Кима как на стену, на препятствие, которое нужно преодолеть, как на загадку, которую нужно разгадать, как на врага, которого нужно победить. Сегодня он впервые увидел в Тэхёне не «охранника», не «каменного истукана», не «сухаря», а человека, который устаёт, говорит тихим голосом, смотрит на луну. И который, оказывается, видит в Чонгуке, не только капризного омегу, но того, кого нужно беречь.
В спальне он не стал звать Чимина. Сам скинул сюртук, расстегнул жилет, стянул панталоны и чулки. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались, ленты подвязок запутывались, но он не обращал на это внимания. Он упал на постель, натянул одеяло и уставился в потолок. Он ворочался с боку на бок, комкал простыни, сбивал подушки в бесформенные комья, и всё никак не мог найти того положения, в котором мысли перестали бы его мучить. Ему казалось, что запах имбиря всё ещё витает в воздухе, хотя окна были плотно закрыты.
«Чтобы вы были в безопасности, — повторил он про себя слова Кима, и они прозвучали в его голове такие простые, такие… правильные. — Он прав. Это его работа, он просто делает свою работу. А я… я хочу от него чего-то другого. Чего? Чего я хочу? Что я хотел услышать в ответ на свой вопрос о том, что важно? Чтобы он сказал: «Вы важны»? Глупо».
Капитан Ким Тэхён остался стоять у фонтана, провожая взглядом удаляющуюся фигуру в светлом сюртуке, которая растворилась в темноте дверного проёма так же быстро, как тень исчезает с наступлением полудня. Он чувствовал всем своим существом, каждой клеткой, привыкшей к опасности и умевшей распознавать угрозу за версту, что сегодня произошло нечто, чему он не мог подобрать определения.
«Что это было? — думал он, провожая взглядом омегу, пока тот не скрылся за дверью дома. — Почему он не насмехался? Почему не подкалывал? Почему не издевался? Он просто… спросил. Просто спросил, устаю ли я, как будто ему правда было интересно. И вообще он странный сегодня, — думал Тэхён, глядя на луну, которая висела над садом, огромная и жёлтая, как глаз ночного зверя. — Почти похож на обычного омегу, а не на избалованную куклу, которая привыкла, что все вокруг неё пляшут. Или… или ему правда стало интересно, какой я?».
Он не мог бы объяснить, почему пришёл к такому выводу. Может быть, потому, что когда омега задавал этот вопрос, было видно, что он по-настоящему ждёт ответа. «Но всё так же непонятно, — продолжал размышлять Тэхён, обходя конюшню и проверяя, заперты ли двери. — Что ему от меня нужно? Неужели он смирился? Или… хочет наладить наше… общение?»
Альфа думал о том, что сегодня он, кажется, впервые сказал этому омеге правду, простую, человеческую, от которой хочется то ли засмеяться, то ли заплакать. «Чтобы вы были в безопасности, — повторил он про себя слова, проводя рукой по лицу. — Какой же ты… Тэхён, ты не должен был говорить этого, это слишком личное. Ты должен был сказать… что? Что? Что ты вообще имеешь право сказать? Ничего… У тебя нет прав, он твой господин, и это работа, не стоит забывать об этом ни на секунду».
Он встал, поправил саблю и зашагал по аллее, где за деревьями начиналась северная стена, и где его ждал очередной обход с мыслями о Чонгуке. «Зачем вы задаёте эти вопросы? — думал Тэхён, шагая по гравию, который хрустел под сапогами. — Зачем лезете в душу? Зачем вам знать, устаю я или нет? Что вам до моей усталости?» Он чувствовал, что этот странный, противоречивый, невыносимый и прекрасный омега с каждым днём становится для него всё более важным, пока не поняв как именно.
Сентябрь только начинался, и впереди были долгие вечера, короткие прогулки, случайные встречи в саду и эти разговоры, всё ещё редкие, всё ещё колючие, но уже не такие пустые, как прежде. И ни Чонгук, ни Тэхён ещё не знали, что эта ночь у фонтана станет той трещиной в стене, через которую однажды прорастёт нечто большее, чем просто усталость или любопытство.
****
В отличие от отношений с молодым графом, которые оставались странными и натянутыми, как струна, с остальными обитателями дома у капитана Кима сложилось на удивление гладко. Сослуживцы, поначалу косившиеся на нового капитана с недоверием, как к чужаку, быстро прониклись к нему уважением. Не потому, что он громко рассказывал о своих подвигах или раздавал щедрые посулы, а потому, что он был надёжен. Тэхён был не из тех, кто лезет в душу с расспросами или требует к себе особого отношения. Он делал свою работу хорошо, без лишних слов, без показной бравады. С ним можно было выйти в ночной дозор, не боясь, что он задремлет на посту, можно было оставить пост, зная, что он не уйдёт раньше времени. С ним можно было просто молчать и поговорить о чём угодно. Мин Юнги, который вообще-то не разбрасывался похвалами и не привык приближать к себе людей, не проверив их в деле, тоже оценил нового подчинённого. Он видел в Тэхёне то, что ценил больше всего: дисциплину, выдержку и особую хватку, которая отличает профессионала. Кроме того, Тэхён напоминал ему отца, который когда-то потерял всё из-за любви, но не потерял чести. И это сходство, не столько внешнее, сколько внутреннее, та глубокая, несгибаемая порядочность, которую не сломать ни нуждой, ни обстоятельствами, вызывало в суровом Мине молчаливое уважение. Что до самого графа Сокджина, то он, хотя и не подавал виду, ибо считал, что глава семьи не должен демонстрировать свои симпатии слишком открыто, находил в новом охраннике своего старшего сына нечто большее, чем просто исполнительного служащего. Тэхён нравился ему своей манерой держаться: без той унизительной угодливости, которая коробила Сокджина в других наёмниках, но и без той наглой фамильярности, какую иногда позволяют себе альфы, забывающие, что омега может быть их хозяином. Он был профессионален, источал не показную уверенность, что рождается из знания своего дела. Сокджин, который за годы вдовства привык полагаться только на себя и на тех, кого проверило время, чувствовал с этим альфой почти забытое спокойствие. С ним он не боялся за Чонгука. А это, в нынешние времена, когда по дорогам шныряли лихие люди, а похищения омег из богатых семей стали притчей во языцех, было дороже любого золота. В один из сентябрьских дней, когда солнце уже не пекло, а лишь ласково пригревало спину, граф Чон вызвал капитана Кима в свой кабинет. Тэхён, получив распоряжение от дворецкого, провёл ладонью по волосам по привычке, выработанной за годы службы, и направился в хозяйский дом. Кабинет Сокджина находился на первом этаже, в восточном крыле, куда редко заглядывало полуденное солнце, отчего там даже в жаркие дни царил полумрак, который граф находил успокаивающим. Стены кабинета были обиты тёмно-зелёным бархатом, на полках теснились книги в кожаных переплётах, и пахло здесь сушёной лавандой и старыми чернилами. Сокджин сидел за массивным письменным столом красного дерева, на котором царил образцовый порядок: чернильница, промокательная бумага, стопка писем, перевязанных шёлковой лентой, и маленький фарфоровый колокольчик для вызова слуг. На графе был строгий тёмно-синий сюртук, скромный, но из дорогой ткани, и кружевной воротник, который обрамлял его шею с той элегантностью, какая даётся только годами привычки к хорошей одежде. Увидев вошедшего Кима, он отложил перо и кивнул на стул, стоявший у противоположной стороны стола. — Капитан Ким, — сказал он без холодной официальности, с какой он обычно говорил со слугами, но и без излишней теплоты, которая могла бы быть истолкована как фамильярность. — Присядьте, разговор будет не по службе. Просто поговорить. Тэхён поклонился коротко, с почтением, и опустился на край стула, как всегда прямо, положив руки на колени и устремив взгляд на графа, как того требовал этикет. — Слушаю, граф Чон, — сказал он с готовностью к любым приказам. Сокджин помолчал несколько секунд, разглядывая альфу, пытаясь понять: что за человек сидит перед ним? Честен ли он? Искренен ли? Или, подобно многим наёмникам, научился говорить то, что хотят услышать, и прятать истинное лицо под маской учтивости? — Как вам служится в нашем доме? — спросил он наконец, таким тоном, что Тэхён понял: граф ждёт не формального ответа, а если не правды, то хотя бы намёка на неё. — Не жалеете, что согласились на это место? Тэхён выдержал паузу ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы обдумать ответ, но не настолько, чтобы это выглядело как уклонение. — Никак нет, — сказал он твёрдо, без колебаний. — Всё хорошо. Я доволен. — Хорошо, — кивнул Сокджин, с удовлетворением и с лёгким удивлением или, может быть, облегчением. — А Чонгук?.. — Он сделал паузу, внимательно глядя на альфу, ловя малейшие изменения в его лице, в позе, в дыхании. — Не слишком докучает? Я знаю своего сына. Тэхён не дрогнул, хотя собеседник явно подошёл к теме, на которую он не хотел говорить. Он мог бы, если бы захотел, пожаловаться на капризы, на бесконечные смены решений, на придирки и насмешки. Мог бы сказать, что этот омега сводит его с ума своими выходками, что работать с ним труднее, чем с целым взводом новобранцев, что иногда он готов просить о переводе, лишь бы не видеть эти чёрные глаза, которые смотрят то с вызовом, то с обидой, то с чем-то таким, от чего хочется забыть обо всём на свете. Мог бы, но не сказал. — Всё в порядке, Ваша Светлость, — сказал он ровно, как и прежде. — Его Милость… ведут себя в рамках дозволенного, я справляюсь. «В рамках дозволенного» — это была ложь, и Сокджин, знавший своего сына, как никто другой, прекрасно это понимал, уголки его губ чуть дрогнули в усмешке. Тэхён сказал это не потому, что боялся правды или хотел угодить. Он считал, что жаловаться недостойно альфы. Потому что Чонгук — его подопечный, и всё, что происходит между ними, должно оставаться между ними. Потому что он не ищет лёгких путей и не привык перекладывать свою ношу на чужие плечи. Сокджин, который внимательно слушал, заметил лёгкую, едва уловимую паузу перед ответом, как альфа чуть сжал пальцы на колене. И заметил, что Ким ни словом не обмолвился о том, как Чонгук вёл себя с ним эти два месяца. Ни одного намёка на капризы, ни одного слова о придирках, ни одной жалобы на то, что омега, а Сокджин видел это собственными глазами, обращался с охранником порой несправедливо. — Хм, — произнёс граф, отводя взгляд и начиная перебирать бумаги на столе, потому что не хотел, чтобы альфа видел его глаза. — Что ж, спасибо за честность. И за то, что не жалуетесь. Тэхён чуть склонил голову в знак того, что принял эти слова к сведению. — Служба есть служба, — сказал он просто с достоинством. Сокджин кивнул и взял со стола колокольчик, что было знаком того, что разговор окончен, и капитан может быть свободен. Тэхён поднялся, поклонился и направился к двери, но на пороге его остановил голос графа: — Капитан Ким. — Да, Ваша Светлость? — Берегите его, — сказал Сокджин, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала родительская нежность. — Мой сын… не самый лёгкий подопечный, но он хороший, вы ещё поймёте это. Я рад, что вы пока справляетесь, это вселяет в меня надежду. Тэхён, стоявший у двери с серьёзным лицом, чуть склонил голову. — Я делаю свою работу, Ваша Светлость, — ответил он. — Справляться — моя обязанность. Сокджин кивнул, отпуская Кима, и альфа коротко поклонился и бесшумно вышел, как и вошёл, оставив за собой только запах имбиря. Граф остался сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь, размышляя. Он заметил, как уклончиво ответил альфа про сына, понимая, что Тэхён не сказал ни слова правды, которую, впрочем, граф знал и без него. И он оценил эту сдержанность, то, что этот молодой альфа, несмотря на все капризы и придирки, не попытался переложить ответственность, не стал искать лёгкой победы за спиной своего подопечного. «Хороший солдат, — подумал граф, поворачивая кресло к окну и глядя на сад, где уже начали опадать первые, ещё зелёные листья. — И, кажется, хороший человек. Только вот…» Жизненный опыт подсказывал омеге: то, что происходит между двумя людьми, когда они слишком долго находятся рядом, не подчиняется приказам и не покупается за деньги. Оно приходит само, когда его не ждёшь. Он вздохнул и снова взялся за перо: письма ждали ответа, счета требовали проверки, хозяйство не терпело праздности. Но в мыслях его всё ещё стоял тот короткий разговор, и уклончивый ответ альфы, и его спокойное: «Служба есть служба». «Служба, — повторил про себя Сокджин, макая перо в чернильницу. — Да, служба. А что, если это уже не только служба? Что тогда, капитан Ким? Что тогда вы будете делать?» Он был уверен, что время расставит всё по своим местам, хотя и не всегда так, как нам того хотелось бы.****
В доме графа Чона, как и в любом другом богатом поместье, было много слуг. Старые, служившие ещё при покойном муже Сокджина, и молодые, нанятые уже после его смерти. И у каждого из них было своё мнение о новом капитане охраны, который поселился в казарме в конце июня. Стражники — уважали его, повара — одобряли, потому что Тэхён ел всё, что давали, и никогда не капризничал по поводу недосоленной каши или пережаренного мяса. Конюхи — ценили, потому что он сам чистил свою лошадь и никогда не оставлял после неё беспорядка в конюшне. Даже старый дворецкий Сон, который ворчал на всех новых служащих и никому не доверял, пока не проверит трижды, и тот как-то обронил, что «этот капитан — правильный человек, без дури». Но особенно Тэхён нравился молодым омегам, работавшим в доме. Он нравился им редкой, суровой красотой, которая не нуждается в кружевах и завитушках, чтобы привлекать взгляды. Они перешёптывались, когда он проходил мимо, бросали украдкой взгляды, хихикали, прикрываясь передниками, и строили догадки: был ли у капитана муж, есть ли у него кто-то сейчас, предпочитает ли он блондинов или брюнетов, омег или, может быть, альф. Сплетен было много, и все они, как водится, были далеки от истины. Среди омег, смотревших на капитана Кима с нескрываемой симпатией, был Чимин. Он был слугой при господине, а это налагало обязательства держаться в стороне от кухонных сплетен, не обсуждать других служащих, не давать повода для кривотолков. Он просто делал свою работу: помогал Чонгуку одеваться, убирал в его комнате, выполнял поручения, ничем не показывая, что новый капитан охраны вызывает в нём какие-то особые чувства. Надобно сказать, что Чимин с самых первых дней появления Тэхёна в поместье выделил его из числа прочих охранников, почувствовал что-то, чего не чувствовал раньше. Чимину понравился этот большой, серьёзный альфа с непроницаемым лицом и тёплыми, янтарными глазами, от которых у омеги начинало быстрее биться сердце. Поначалу, признаемся честно, его привлекла внешность альфы. Чимин не был слеп и не страдал отсутствием вкуса. Но со временем — а время в таких делах самый строгий судья — оно смывает всё наносное и оставляет только то, что действительно важно, Чимин начал замечать в Тэхёне то, что было скрыто от поверхностного взгляда. Он увидел, что альфа серьёзен, но не жесток. Стойкий, но не упрямый до глупости. Он умел слушать и, если доводы были разумны, менял решение, что среди альф случается не так часто. Молчаливый, но не глупый, а просто сдержанный, из тех людей, кто не тратит слов на ветер, потому что привык, что каждое его слово может быть последним. Учтивый, но без той унизительной угодливости, которая так коробит в слугах, когда они, забыв о достоинстве, начинают заискивать перед господами. И чем больше Чимин узнавал этого альфу в тех коротких, почти неуловимых мгновениях, когда характер человека проявляется ярче любых слов, тем сильнее ему хотелось видеть Тэхёна чаще, хотелось заговорить не о делах, не о погоде, не о тех пустяках, которыми обмениваются при случайных встречах, а о чём-то важном, сокровенном. Хотелось вдохнуть его запах, который почему-то не казался резким, а, напротив, успокаивал, как тёплое молоко с мёдом перед сном. Чимин всегда замечал Тэхёна во дворе или в коридоре ещё до того, как тот входил в поле зрения, будто между ними существовала какая-то невидимая натянутая нить, и на лице у него сама собой появлялась улыбка. Не дежурная, вежливая, которой слуги встречают господ, а настоящая, идущая от сердца. Тэхён, видя эту улыбку, отвечал коротким кивком или, если позволяла обстановка, лёгким наклоном головы, означавшим приветствие. Они встречались довольно часто: в коридорах, во дворе, в саду, когда Чимин выполнял поручения господина, а Тэхён нёс службу. Достаточно, чтобы эти короткие встречи стали для Чимина маленькими праздниками, которых он ждал с нетерпением, как ребёнок ждёт сладостей. Встречаясь то у колодца, когда Чимин нёс воду для утреннего чая, то в длинной галерее, соединявшей хозяйский дом с кухней, то у конюшни, где Тэхён проверял лошадей перед выездом, они перебрасывались короткими фразами: «Доброго утра, капитан», «И вам доброго утра, Чимин», «Холодает, не замёрзли?», «Всё в порядке, спасибо за заботу». И в этих незамысловатых фразах, которые другой счёл бы пустой формальностью, была невысказанная, но явная симпатия, которая не нуждается в громких признаниях, потому что читается в глазах, в том, как опускаются ресницы, как чуть дольше обычного задерживается взгляд. Чимину казалось, что альфа тоже благоволит к нему. Не так явно, как хотелось бы, хотя Ким вообще не был из тех, кто выставляет свои чувства напоказ, но в том, как он чуть дольше задерживался взглядом на лице Чимина, как иногда, проходя мимо, оборачивался, словно хотел убедиться, что тот всё ещё там. И это было для омеги драгоценнее любых слов. У Тэхёна, при всём его умении держать дистанцию и не смешивать личное со служебным, не могла не возникнуть симпатия к этому милому, светловолосому омеге, который служил личным камердинером Чонгука. В первые дни они лишь переглядывались на расстоянии и обменивались теми обязательными приветствиями, какие положены между служащими одного дома. Тэхён, привыкая к новому месту и новому, непростому подопечному, не придавал этим встречам особого значения. Чимин был одним из многих: вежливый, услужливый, приятный лицом, но не более того. Однако со временем Тэхён начал замечать, что Чимин расположен к нему не так, как прочие слуги. С другими он был вежлив, и одинаково учтив со всеми, кто заслуживал учтивости. С Тэхёном же в его поведении проскальзывало нечто особенное: чуть более тёплый взгляд, чуть более мягкая улыбка, чуть более долгая пауза перед тем, как отвести глаза. Чимин проявлял маленькие знаки внимания, почти незаметные жесты, которые, однако, говорят о расположении больше, чем самые пылкие признания. Он приносил Тэхёну чай, когда тот заступал на ночное дежурство, заваренный по-особенному, с мятой, липовым цветом и мёдом, который, как известно, успокаивает нервы и помогает коротать долгие часы бодрствования. Угощал альфу чем-то вкусным: пирожком с яблоком, кусочком свежего хлеба с маслом, горстью ягод, собранных в саду, когда тот возвращался уставший и голодный. После изнурительных тренировок, когда Тэхён, раскрасневшийся и запыхавшийся, сворачивал занятия с молодыми стражниками, Чимин появлялся откуда-то сбоку с кувшином холодной воды, с добавлением клюквенного сока, и протягивал его с таким видом, будто это само собой разумеющееся дело. «Выпейте, капитан, — говорил он, — Жара хоть и спала, а пить хочется. Я сам всегда после работы пью, иначе язык к нёбу прилипает». Тэхён принимал угощения и каждый раз думал о том, что этот омега, кажется, создан для того, чтобы заботиться о других. В нём не было той капризной требовательности, которая иногда встречается у избалованных жизнью людей. Его забота была естественной, как дыхание, и от этого особенно ценной. Чимин всегда улыбался при встрече искренне, говорил приятные слова, без лести, с ободрением и поддержкой: «Хорошо выглядите сегодня, капитан, отдохнули, наверное», или «Слышал, вы вчера поздно вернулись с прогулки с графом, утомились», или просто «Как ваши дела? Всё ли благополучно?». И это так контрастировало с поведением Чонгука: изматывающим противостоянием, где каждое слово могло оказаться ловушкой, а каждый взгляд — вызовом, что Тэхён невольно отдыхал душой, когда рядом был Чимин. С ним не нужно было держать оборону, следить за каждым своим словом, боясь, что оно будет истолковано превратно. С ним можно было просто быть уставшим, молчаливым, серьёзным, и этого оказывалось достаточно. Тэхёну нравился его кроткий нрав, милая, почти трогательная внешность: эти светлые, отливающие спелой пшеницей волосы, эти мягкие черты лица, этот тихий, успокаивающий запах полевых цветов, который, в отличие от терпкой, будоражащей лилии Чонгука, действовал на него как бальзам. Нравилось, что Чимин не пытался казаться кем-то другим, не играл ролей, не прятал своё истинное лицо за маской, как это делали многие, и среди знати, и среди простых людей. Чимин казался ему тихой гаванью, тем местом, куда можно зайти, чтобы переждать бурю, отдышаться, привести мысли в порядок. Созданный самой природой, как думал Тэхён, для семьи и любви. Из тех омег, кто будет поддержкой и опорой своему мужу, незаметной со стороны, но на которую можно положиться в трудную минуту и разделить и радость, и печаль. Кто будет холить и лелеять своего альфу, растить детей, хранить домашний очаг, и делать всё это не из чувства долга, а потому, что иначе просто не умеет. «Повезёт тому альфе, — думал Тэхён, глядя, как Чимин, поправив передник, удаляется по своим делам, оставляя за собой шлейф запаха ромашки и клевера. — Повезёт, и, надеюсь, он окажется достойным такого сокровища». За два с половиной месяца Тэхён привык к их милому, неторопливому общению. Оно стало частью его здешней жизни, такой же естественной, как утренняя зарядка или вечерний обход территории. Он, разумеется, замечал, что Чимин выделяет его из числа прочих слуг и охранников. Замечал особенные знаки внимания, которые омега оказывал только ему. И ему это было приятно, спокойно, без лишней тревоги, без вечного «что будет, если», без страха нарушить границы, которые нельзя нарушать. К тому же, Чимин был его круга, из простолюдинов, не богатый, не принадлежащий к тем высшим сферам, куда Тэхёну вход был заказан с той минуты, как его отец потерял титул и состояние. С Чимином не нужно было чувствовать себя гостем на чужом празднике жизни. С ним можно было говорить на одном языке в самом прямом смысле, потому что они оба выросли в домах, где никто не объяснял разницу между десертной и столовой вилкой и не учили, как правильно кланяться королю. Их общение было простым и понятным. Тэхён ловил на себе мягкий, светлый взгляд Чимина, и на секунду, на одно короткое мгновение, ему становилось легче, будто кто-то снимал с его плеч тяжёлый груз ответственности. Чимин дарил улыбки, от которых теплело внутри, даже когда за окном лил дождь, и настроение было хуже некуда, и Тэхён начал отвечать поначалу робко, неумело, потому что он не привык делать подарки и вообще не считал себя щедрым на знаки внимания, но потом вошёл во вкус. Во время долгих конных прогулок с графом Чонгуком, Тэхён незаметно собирал маленькие букетики полевых цветов. Он делал это, когда Чонгук увлекался разговором с Джисоном и Чонином или, наоборот, погружался в задумчивое молчание, глядя на проплывающие мимо поля и перелески. Тэхён срывал василёк, колокольчик, веточку тысячелистника, прятал их в нагрудный карман сюртука, и ехал дальше, делая вид, что ничего не произошло. Цветы были скромными, полевыми, пахнущие мёдом и пыльцой, какие можно найти на любой обочине, но в этой скромности была своя прелесть. Тэхён, возвращаясь в поместье и передавая букетик Чимину, делал это с тем же невозмутимым видом, с каким рапортовал Мину о результатах обхода. — Это вам, — говорил он, протягивая цветы, перевязанные травинкой, без смущения или особой торжественности, с уверенностью. — На поле сегодня много васильков, решил, что вам понравится. Чимин принимал букетик с благодарной улыбкой, но неизменным смущением, потому что он, кажется, не привык, чтобы ему дарили цветы, пусть даже полевые и собранные на обочине. Он прижимал их к груди, вдыхал их горьковато-сладкий аромат и говорил тихо: «Спасибо, капитан. Вы очень добры». И Тэхён, глядя на него, ощущал, будто он вернулся с долгой службы, и его встретили не вопросами о том, почему он так поздно, а просто поставили на стол тарелку горячего супа и чашку травяного чая. И он думал, что, наверное, это и есть то, что называют «хорошими отношениями», что-то правильное. Когда не нужно притворяться, не нужно защищаться, не нужно бояться. Когда можно просто быть собой и тебя принимают таким, какой ты есть. «Хорошо, — думал Тэхён, глядя, как Чимин, прижимая к груди полевые цветы, удаляется в сторону кухни, где собирался поставить их в маленькую глиняную кружку. — С ним просто хорошо».****
Однажды, возвращаясь с очередной конной прогулки, где Чонгук, как назло, был в особенно капризном настроении и трижды заставил Тэхёна останавливаться то у одного дерева, то у другого, капитан Ким свернул на задний двор, чтобы сократить путь к казарме и поскорее сбросить с себя усталость, которая накопилась за день не столько в мышцах, сколько в той части души, что отвечает за терпение. И там, среди верёвок, натянутых между двумя старыми дубами, где колыхалось на ветру свежевыстиранное бельё, он увидел Чимина. Омега стоял на маленькой скамеечке, чтобы дотянуться до верхней верёвки, и развешивал мокрые полотенца, которые, несмотря на старания, норовили сползти и упасть в пыль. На нём был простой, выцветший от частых стирок передник, волосы выбились из причёски и падали на лоб мелкими, светлыми прядями. Его раскрасневшееся лицо светилось спокойной, домашней красотой, которую не нужно подчёркивать ни дорогими тканями, ни изысканными причёсками. Тэхён вытащил из нагрудного кармана маленький букетик, который собрал сегодня на обочине: клевер, пара васильков и веточка полыни, от которой горьковато пахло уходящим летом, и молча положил его на край плетёной корзины с бельём. Он уже повернулся, чтобы уйти, не привлекая к себе внимания, но Чимин окликнул его. — Капитан, постойте… Тэхён обернулся. Чимин соскочил со скамеечки, поправил передник и подошёл ближе. В руках он держал букетик и смотрел на него с таким выражением, будто перед ним были не полевые цветы, а охапка редких орхидей, привезённых из-за моря. — Спасибо, — сказал Чимин тихо и как всегда смущённо. — Вы всегда знаете, какие цветы мне нравятся. Тэхён, который не привык к благодарностям, чуть нахмурился, потому что не знал, куда деть то странное, щекочущее чувство, которое возникло у него в груди. — Я не знаю, — ответил он мягче, чем обычно. — Просто собираю то, что кажется красивым… достойным… Он не добавил «вас», хотя это само собой вертелось на языке. Не добавил, потому что боялся, что слово это прозвучит слишком откровенно, слишком лично. Но Чимин, кажется, услышал его и без слов, потому что улыбка стала чуть шире. — Тогда у вас хорошее чутьё, — сказал Чимин и, не дожидаясь ответа, спрятал улыбку и вернулся к делам. — Правда, очень хорошее. Он унёсся дальше, лёгкий, как мотылёк, который порхает с цветка на цветок, не задерживаясь. А Тэхён ещё несколько секунд смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди его разливается непривычная, почти забытая лёгкость. Несколько дней спустя, когда Тэхён, утомлённый ночным дежурством, возвращался в казарму, чтобы наконец сбросить с себя сапоги и провалиться в короткий сон, он встретил Чимина в длинном коридоре, соединявшем хозяйский дом с кухней. Омега шёл ему навстречу с большой плетёной корзиной в руках, полной фруктов. Увидев Тэхёна, он остановился с озабоченным выражением на лице. — Капитан, — сказал он, склоняя голову набок, с настоящим беспокойством в голосе. — Вы не спали всю ночь? Выглядите усталым. Тэхён, который привык скрывать усталость от сослуживцев, от начальства, от самого себя, на этот раз не стал отнекиваться: перед Чимином не хотелось притворяться. — Бывало и хуже, — ответил он коротко, и это было правдой. В пограничных войсках ему случалось не спать и по двое суток, и к утру третьего дня он всё ещё мог держать саблю, хотя пальцы уже плохо слушались. Ночь без сна по сравнению с этим была пустяком. Чимин, однако, не удовлетворился таким ответом. Он поставил корзину на пол и запустил руку в карман передника, отыскал маленькое яблоко яркого алого цвета. — Возьмите, — сказал Чимин, протягивая яблоко Тэхёну. — Подкрепитесь. Я всегда беру с собой что-нибудь съестное. Господин Чонгук часто капризничает по утрам, и у меня нет времени завтракать как следует. Приходится перекусывать на ходу. А с пустым желудком и служба не в радость, и настроение никуда не годное. Тэхён взял яблоко, оно пахло свежестью, утренней росой и напоминало о детстве. — Спасибо, — сказал он, и в это короткое слово вложил больше, чем мог бы выразить в целой речи. Чимин подхватил корзину и, уже проходя мимо, бросил через плечо, не оборачиваясь, но так, чтобы Тэхён непременно услышал: — Заходите на кухню в обед. Я сварю вам травяной чай. У меня есть хороший сбор: и сердце не колотится, и сон потом крепкий, а не лихорадочный. Заодно и поедите по-человечески. Тэхён смотрел, как Чимин удаляется по коридору лёгкой, пружинистой походкой, которая, казалось, не касалась пола, и было приятно и как-то спокойно от такой искренней заботы. Тэхён, конечно, пришёл на кухню в полдень. Кухня в доме графа Чона была большим, просторным помещением с низкими сводчатыми потолками, сложенными из тёмного, прокопчённого кирпича. Вдоль стен тянулись длинные деревянные столы, за которыми обычно обедала прислуга, и массивные, видавшие виды шкафы с посудой, кастрюлями и всевозможными кухонными принадлежностями. В очаге, занимавшем чуть не половину дальней стены, уютно потрескивали дрова, и над огнём висели два больших чугунных котла, из которых доносился аппетитный запах чего-то мясного, сдобренного травами. В воздухе пахло свежеиспечённым хлебом, розмарином и пирогом, который готовили к вечернему чаю. Чимин стоял у одного из столов, разливая кипяток из медного чайника в две глиняные кружки. Увидев Тэхёна, он открыто улыбнулся. — Проходите, капитан, — сказал Чимин, кивая на табурет у окна. — Садитесь, чай сейчас будет готов. Тэхён чувствовал себя немного неловко, будто пришёл в гости, где тебе очень рады. Чимин поставил перед ним кружку с дымящимся, пахнущим мятой и липовым цветом напитком и сел напротив, положив локти на стол и подперев подбородок ладонями. Он выглядел совсем молодым, едва ли старше Сынмина, хотя Тэхён знал, что Чимину уже двадцать. — Хороший сегодня день, — сказал Чимин, глядя в окно, где солнце согревало почти по-летнему. — Свежий. Я люблю сентябрь. Лето уже не мешает, а зима ещё не пугает. Самое время для прогулок, для… — он запнулся, подыскивая слово, — для разговоров. Тэхён сделал глоток. Чай был терпкий, чуть сладковатый, с привкусом мёда и каких-то трав, которые он не мог определить, но которые приятно грели изнутри, разгоняя остатки ночной усталости. — Спасибо, — сказал он. — Хороший чай. — Это папин рецепт, — Чимин улыбнулся чему-то своему, что было скрыто от Тэхёна. — Он говорил, что такой чай помогает от всех болезней: и от простуды, и от тоски, и от бессонницы. Я не знаю, правда ли это, но когда я его пью, мне становится легче. Может быть, потому что я вспоминаю папу. Тэхён кивнул, он не любил говорить о таких личных вещах: о родителях, о детстве, о том, что греет душу, но слушать умел. И Чимин, кажется, чувствовал это, потому что не ждал от него ответов, не требовал участия в разговоре, а просто говорил. — Господин Чонгук, — сказал Чимин, отпивая из своей кружки и глядя в окно, — он на самом деле добрый… ранимый очень. Просто… он боится, наверное. Я не знаю чего точно — может быть, быть отвергнутым, может быть, не оправдать ожиданий, может быть, просто быть собой, потому что быть собой в его положении — это всегда риск. Но я его давно знаю, с самого детства. И я видел, как он плакал, когда никто не видел, как он переживал из-за каждого грубого слова, хотя сам говорил их десятками, как он прячет мягкое сердце под колючками, сворачиваясь в клубочек, как ёж, чтобы его не обидели. Тэхён молчал, а в голове его вертелись слова Чимина, и они почему-то не укладывались в ту картину, которую он составил о Чонгуке за два месяца. Колючки — да, это он видел. Множество колючек, острых, злых, которыми омега разбрасывался направо и налево, не щадя ни себя, ни других. Но мягкое сердце? Ранимость? Страх? Это было новым. — В ваших словах столько теплоты. Вы любите его, — сказал Тэхён не вопросом, скорее утверждением. — Конечно, как брата, — ответил омега, улыбнувшись. — Мы почти выросли вместе. Я помню его маленьким, почти всегда капризным, но не злым. Он всегда требовал внимания, всегда хотел быть в центре, но если кто-то плакал рядом, он подходил и гладил по голове. У него это не очень хорошо получалось, но он пытался. Он замолчал, наливая себе ещё чаю, потом, подняв глаза на Тэхёна, спросил тем же мягким, вкрадчивым голосом, с обычным человеческим любопытством: — А вы, капитан? Вы его невзлюбили? Я видел, как он с вами первое время… — Чимин не договорил, но Тэхён понял и без слов. Он знал, что со стороны их общение с графом выглядело, мягко говоря, не лучшим образом. — Я на службе, — ответил Тэхён, делая глоток чая и пряча взгляд в кружку, чтобы не встречаться с Чимином глазами. — Невзлюбить — слишком личное. Я не позволяю себе такого. Он говорил правду, ну, по крайней мере, ту, в которой убеждал себя сам, повторяя каждую ночь, лёжа на жёсткой койке. Невзлюбить — значит дать чувствам место в сердце, а это было непозволительной вольностью. Чимин наклонил голову: — А что позволяете? — спросил Чимин, совсем тихо, словно боясь ответа. Тэхён молчал долго, ощущая, как внутри, где он прятал все свои «нельзя» и «не смей», что-то медленно, неохотно отпускает свои тиски. — Позволяю себе делать свою работу хорошо, — сказал он наконец, будто приняв окончательное решение. Чимин тихо засмеялся, будто не поверил сказанному, но сделал вид. Он ничего не сказал в ответ, только налил Тэхёну ещё чаю и подвинул к нему тарелку с печеньем, больше не спрашивая ни о чём. Тэхён, надо сказать, внимательно наблюдал за людьми. Это было частью его профессии: замечать то, что другие упускают из виду, запоминать мелочи, которые потом могут оказаться важными. И в своих наблюдениях он не раз отмечал, как Чонгук обращается с Чимином. Омега капризничал, придирался из-за пустяков, бывал несдержан, мог накричать, обвинить в нерадивости из-за неправильно завязанного галстука или не того оттенка жилета, который Чимин достал из шкафа. Мог обвинить слугу в том, что тот «не умеет ничего делать как следует», хотя сам Чимин, как видел Тэхён, старался изо всех сил и делал свою работу лучше, чем многие на его месте. Но что поражало Тэхёна больше всего, что Чимин всегда был терпелив с ним, никогда не злился в ответ. Не хмурился, не огрызался, не позволял себе даже тени того раздражения, которое, казалось бы, было естественной реакцией на несправедливые упрёки. Он терпеливо, с той же спокойной улыбкой, выполнял всё, что приказывал господин, переделывал то, что было сделано «не так», и заботился о Чонгуке, как заботятся о маленьком, несмышлёном ребёнке, который ещё не научился контролировать свои эмоции и поэтому кричит и топает ногами, не желая слушать разумные доводы. В этой заботе, как заметил Тэхён, не было ни принуждения, ни чувства долга. Чимин делал всё это искренне, с особенной любовью, которая не требует благодарности и не ждёт награды. Просто потому, что для него Чонгук был не просто господином, а кем-то большим, может быть, тем, кого он выбрал своим сердцем, пусть и не в том смысле, какой вкладывают в это слово в любовных романах. «Просто нрав такой, — думал Тэхён, глядя, как Чимин поправляет съехавший воротник на сюртуке Чонгука, а тот даже не замечает этого жеста, поглощённый собой и своими мыслями. — Добрый, хороший омега. Такой не предаст, не бросит, не уйдёт, потому что трудно». Чимин нравился ему как человек и как омега. С ним было легко, просто, не нужно было играть роль непробиваемого капитана, стойкого солдатика, который никогда не устаёт и ничего не боится. С ним можно было пить чай, слушать его тихий голос, смотреть, как он улыбается, и чувствовать, что этот мир, при всей своей несправедливости, всё ещё имеет смысл. Конечно, нельзя было назвать эти чувства влюблённостью. Слишком много в них было покоя и слишком мало того огня, который, как говорят поэты, сжигает дотла и возрождает из пепла. Это было скорее расположение, симпатия, не требующая ничего взамен. Интерес, подогреваемый тем, что Чимин, при всей своей мягкости, оказался не таким простым, как казался на первый взгляд, и в каждом разговоре открывал что-то новое, что-то, что хотелось узнать поближе. И это чувство, каким бы оно ни было, как подозревал Тэхён, было взаимным. Чонгук, занятый исключительно собой и своими желаниями, не замечал этих переглядываний и коротких разговоров. Или видел, но не придавал этому значения. Он видел Чимина, когда ему что-то было нужно от него, и не видел, когда Чимин был просто рядом, просто жил своей жизнью. И это было даже к лучшему, потому что если бы Чонгук заметил, что его верный камердинер нашёл общий язык с его личным охранником, он, чего доброго, устроил бы сцену ревности, сам не понимая, к кому и зачем. Однако Сокджин, обладавший тем драгоценным качеством, которое называется жизненным опытом, и той проницательностью, которая приходит с годами, заметил это. Граф видел, как Чимин, проходя мимо Кима, чуть дольше задерживает взгляд, как омега краснеет, когда альфа проходит рядом. Как расцветает улыбкой, когда этот серьёзный, молчаливый альфа обращается к нему по имени. Как они тихо разговаривают, но так, что видно: слова им не так важны, как то, что стоит за словами. — Чимин, — сказал он однажды, когда слуга принёс ему вечерний чай и уже собрался уходить, — постой. Поговори со мной. Чимин подошёл, опустил глаза, как того требовал этикет, с небольшой тревогой. Слуг редко вызывали к хозяину для «простых разговоров», и обычно такие приглашения не предвещали ничего хорошего: либо выговор, либо увольнение, либо что-то ещё более неприятное. — Ты давно служишь в нашем доме, — сказал мягко Сокджин. — Я помню тебя ещё мальчишкой. Ты всегда был усердным, добрым, ответственным. Я ценю это. — Благодарю, Ваше Сиятельство, — прошептал Чимин, не поднимая глаз. — И я заметил, — продолжал Сокджин, делая паузу, чтобы слова его дошли до слушателя, — что в последнее время ты часто бываешь в компании капитана Кима. И он, кажется, тоже не избегает твоего общества. Чимин побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Он открыл рот, чтобы оправдаться, объяснить, что ничего такого нет, что они просто приятели, что капитан очень добр и внимателен. — Я не собираюсь делать тебе выговор, — сказал Сокджин, видя его замешательство. — Я спрашиваю как человек, которому небезразлична судьба тех, кто служит в моём доме. Ты питаешь симпатию к капитану? Или я ошибаюсь? Чимин молчал, краска залила его щёки, шею, даже уши, которые стали розовыми. Он переминался с ноги на ногу, теребил край передника, и Сокджину показалось это милым, почти забытое чувство, которое он испытывал, глядя на молодых омег, вступающих в пору первых серьёзных чувств. — Да, — сказал наконец Чимин, и голос его был таким тихим, что, если бы не тишина в кабинете, Сокджин мог бы и не расслышать. — Да, господин граф. Я… капитан Ким очень хороший. Я к нему… да. Он мне нравится… очень. Сокджин кивнул, пряча улыбку в уголках губ. — Я вовсе не против, — сказал он, и Чимин поднял на него удивлённые, почти испуганные глаза, не веря тому, что слышит. — Если эти чувства взаимны и если они не мешают вашей работе, я не вижу в этом ничего дурного. Капитан Ким — человек достойный. Мой начальник охраны подтвердит это, да и я сам вижу, как он относится к своим обязанностям. — Ваше Сиятельство… — начал было Чимин, но Сокджин поднял руку, призывая его к молчанию. — Дай мне договорить, — сказал граф. — Я понимаю, что такие вещи нельзя приказать, но и запретить их тоже нельзя. Если вы сойдётесь, а я вижу, что вы оба к этому расположены, это будет только на пользу. Капитан Ким — ценный работник. И если он будет связан с нашим домом не только контрактом, но и… более тёплыми узами, он, возможно, задержится у нас надолго. Мин Юнги не молодеет, и мне нужен будет кто-то, кто заменит его на посту начальника охраны. Ким подходит для этого больше других. Он помолчал, давая Чимину время осознать услышанное. Потом добавил, уже не как хозяин, а как человек, который когда-то сам был молодым и знает, как трудно бывает сделать первый шаг: — Я не тороплю тебя и не требую ничего. Всё в вашей с капитаном воле, но если у вас сложится… я буду рад. Чимин низко, почтительно поклонился, как кланяются благодетелю, и вышел из кабинета на подгибающихся ногах. Всё тело наполнялось странным, трепетным волнением, которое бывает перед чем-то очень важным.****
Сентябрь в том году выдался на славу: не жаркий, но и не холодный, с ясными, прозрачными днями, когда солнце ещё грело, но уже не жгло, и с долгими, прохладными вечерами, когда хотелось кутаться в плед и пить что-нибудь тёплое, глядя на звёзды, которые в эту пору года кажутся особенно яркими и близкими. В поместье графа Чона царила спокойная, деловая суета, которая всегда сопутствует окончанию лета и началу осени: в саду собирали яблоки, на кухне варили варенье и компоты, в конюшне чистили сбрую и готовили лошадей к осенним выездам, которых, по всем приметам, предстояло немало. Чонгук с капитаном Кимом стали видеться чаще. Причина была проста: омега, утомлённый долгим сидением дома в летний зной и соскучившийся по движению, по смене картинок, по тем маленьким радостям, которые дарит выезд в город или в гости, начал выезжать почти каждый день. То он ехал к Джисону поболтать о новых нарядах, то к Чонину — обсудить последние любовные романы, которые тот выписывал из столицы, то в город к портному или к торговцу веерами или шляпками, то на балы к знатным господам, которые, пользуясь хорошей погодой, устраивали вечеринки с музыкой, танцами и обильными угощениями. У каждого в сентябре находился повод для приёма: именины, годовщина свадьбы, возвращение из дальнего путешествия, рождение наследника. Светская жизнь кипела, бурлила, переливалась всеми цветами, как осенний лес, и Чонгук окунался в неё с головой, не жалея ни сил, ни времени, ни нарядов. И Тэхён, как и положено личному охраннику, сопровождал его во всех этих поездках. Сидел в карете напротив, или снаружи, рядом с кучером, или ехал верхом, держась на почтительном расстоянии, но всегда в пределах видимости, готовый к любой неожиданности. Альфа с удовлетворением замечал, что Чонгук успокоился. Привык и понял наконец, что этот охранник никуда не денется, не уйдёт, не уволится по собственному желанию, сколько бы капризов ни устраивал ему его подопечный. И поэтому, должно быть, перестал тратить силы на бесконечные провокации, на мелкие, изматывающие придирки, которые раньше были их главной формой общения. Теперь, когда они оставались вдвоём в карете или ехали рядом верхом, Чонгук вёл себя вполне сносно. Иногда, правда, по привычке мог бросить колкое замечание, но эти замечания уже не были ядовитыми, а скорее походили на лёгкие укусы игривой, неопасной собаки. Они разговаривали не много, но больше, чем раньше. Чаще же Чонгук просто говорил о погоде, о том, что видел в гостях у друзей, о новой шляпке, которую купил в городе, о том, как хороши апельсиновые деревья в эту пору, когда плоды уже налились соком, а листья ещё зелены, как в разгаре лета. Говорил, не требуя ответа, не ожидая от Тэхёна ни восхищения, ни сочувствия, а просто потому, что тишина иногда бывает слишком тяжёлой, и хочется наполнить её звуками, любыми, лишь бы не слышать, как стучит собственное сердце. Тэхён внимательно слушал и иногда коротко отвечал, замечая, как между ними возникает что-то новое. Пока не доверие и не дружба — они были слишком разными по положению, чтобы быть друзьями, что-то другое, пока не понятное. Но было и кое-что, чего Тэхён не сразу заметил, но заметив, уже не мог выкинуть из головы. В карете, когда они ехали вдвоём, Чонгук иногда задерживал на нём взгляд дольше, чем того требовало праздное любопытство и позволяли приличия. Долгий, изучающий взгляд, как смотрят на картину, в которой пытаются разглядеть скрытый смысл. Тэхён ловил этот взгляд краем глаза, но не оборачивался, делал вид, что смотрит в окно, на проплывающие мимо поля и перелески. Чуть дольше, чем Тэхён мог вынести, не заметив, и сердце в такие моменты начинало биться чаще. «Что он там ищет? — думал Тэхён, чувствуя на себе этот долгий взгляд. — Что он хочет увидеть? Мою душу? Мои мысли? Мои… чувства?» В середине сентября, когда они возвращались от Чонина, и граф был в хорошем настроении, даже напевал что-то под нос, Тэхён помогал ему сесть в экипаж и подставил руку, как делал это сотни раз. Чонгук взялся за его руку и не отпустил сразу, и сжал пальцы чуть крепче обычного. Так, что Тэхён почувствовал тепло его пальцев через перчатку, всё тело его напряглось, как струна, готовая лопнуть. Чонгук резко, почти испуганно отпустил его, отвернулся к окну и замер, не двигаясь. Плечи его были напряжены, шея и маленькие, аккуратные уши с жемчужными серёжками покраснели, он не проронил ни слова, пока карета не тронулась с места и не выехала за ворота поместья. Ким сделал вид, что ничего не произошло. Он сел на своё место, сложил руки на коленях и уставился в окно, стараясь не смотреть на омегу. Но внутри, там, где обычно было спокойно, засела маленькая заноза тревоги, почему-то приятная. «Что это было? Почему он не отпустил мою руку? — сказал он себе, когда карета свернула на большую дорогу. — Просто случайность? Он задумался о чём-то своём и забыл, что держит меня за руку. Не более того». Остаток пути они ехали молча: Чонгук смотрел в окно, Тэхён — в другое. Но странное чувство не уходило, перерастая в напряжение или в предчувствие. Когда они въехали во двор, Чонгук выпрыгнул из кареты, даже не дождавшись, пока Ким поможет ему, и быстрым шагом направился к дому, не оглядываясь. Только его прямая, напряжённая спина говорила о том, что он взволнован, боится обернуться и встретиться взглядом с тем, кто остался стоять у кареты.****
Однажды, когда листья на платанах уже начали желтеть по-настоящему, и по утрам на траве появлялась роса, Чонгук получил известие, которое, казалось, не должно было его сильно тронуть, но почему-то тронуло. Джисон, его ближайший друг, повредил ногу во время спортивной игры, неудачно прыгнув, и теперь лежал в постели, окружённый подушками и заботами папы, который, как говорили, не отходил от него ни на шаг. По этикету Чонгук был не обязан ехать к больному. Достаточно было отправить письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления, приложить к нему небольшой подарок: коробку конфет или книгу, и этого сочли бы вполне достаточным знаком внимания. Тэхён, услышав новости от Чимина, который принёс их вместе с завтраком, подумал, что граф так и поступит. В конце концов, Чонгук не был известен своей заботливостью, во всяком случае Тэхён ничего такого за ним не замечал, кроме разве что эпизода со щенком, который, впрочем, можно было списать на минутную слабость. Каково же было его удивление, когда Чонгук, едва выслушав посыльного, тут же отложил чашку с недопитым какао и принялся распоряжаться: — Чимин, передай, чтобы готовили карету! Живо! И корзину с фруктами — самые лучшие, которые только есть в кладовой. И тот плед, шерстяной, с вышивкой, который мне подарили — он мягкий, Джисону будет удобно. И книгу, ту, про рыцарей, которую я сам хотел читать, но пусть лучше Джисон, ему сейчас нужнее. Он говорил торопливо, сбивчиво, с беспокойством и тревогой, совсем не показной, для привлечения внимания, а настоящей, которой, как думал Тэхён, не место в этом избалованном, капризном омеге. — Господин, — осторожно заметил Чимин, который уже привык к переменчивым настроениям своего хозяина и знал, что иногда его порывы остывают так же быстро, как и возникают, — может быть, отправить посыльного с письмом? Его светлость, наверное, не в том состоянии, чтобы принимать гостей, ему нужен покой. — Ему нужны друзья! — отрезал Чонгук, с непогрешимой убеждённостью, отрезая любые возражения Чимина. — Покой ему обеспечат его слуги и его папенька. А я приеду, потому что… потому что если бы я лежал со сломанной ногой, мне бы хотелось, чтобы друг приехал бы ко мне, а не отправил письмо. Дорога до имения Джисона заняла около часа. Всё это время Чонгук просидел молча, уставившись в окно, и Тэхён, сидевший напротив, не решался нарушить тишину. Он видел, как омега нервно теребит край сюртука, как кусает губу, как хмурится, когда карета подпрыгивает на ухабе, и понимал, что всё это не от каприза, а от настоящего, неподдельного беспокойства за друга. «Интересно, — думал Тэхён, глядя на Чонгука, на его профиль, освещённый солнцем, пробивавшимся сквозь занавески, — я не ожидал такого… Он… не такой, каким хочет казаться. Или, может быть, он такой, но только с теми, кого любит?» Он не успел додумать эту мысль, потому что карета остановилась у ворот имения семьи Хан, и Чонгук, не дожидаясь, пока Тэхён выйдет и подаст ему руку, распахнул дверцу сам и выпрыгнул на землю с такой поспешностью, что едва не подвернул лодыжку. — Где он? — спросил он у выбежавшего навстречу слуги. — В своей комнате? Я пройду сам, не докладывайте. Он пошёл почти бегом, не оглядываясь на Тэхёна, который, разумеется, последовал за ним, держась на расстоянии, но не выпуская его из виду. У крыльца Тэхён остановился, оставаясь в ожидании на улице, откуда видна была дверь, и окно комнаты Джисона, выходящее в сад. В комнате друга было светло, пахло лекарствами и увядающими цветами. Джисон лежал на кровати, закинув ногу в плотной повязке на подушку, и выглядел, надо признать, довольно жалко: бледный, с синяками под глазами, с растрёпанными волосами, которые обычно он укладывал с тщательностью. Увидев Чонгука, он попытался приподняться, но тут же замер, скривившись от боли. — Ты? — сказал он, и в голосе его смешались удивление и радость. — А я думал, ты пришлёшь письмо. Или… Или вообще ничего не пришлёшь, потому что ты занят. Чонгук, который уже подошёл к кровати и сейчас стоял, глядя на друга сверху вниз, вдруг смутился, что тот заметил, как дрогнули его ресницы и он закусил губу, подбирая слова. — Глупости говоришь, — сказал наконец Чонгук, и голос его прозвучал мягче, чем обычно. — Какие балы, когда ты тут со сломанной ногой мучаешься? Я приехал, потому что… потому что хотел убедиться, что ты не умер. — Спасибо за заботу, — усмехнулся Джисон, с особенной, дружеской теплотой, которая позволяет говорить колкости, не обижаясь. — Как видишь, жив. Нога болит, но жить буду. Сказали, что через месяц снимут повязки, и тогда, может быть, снова смогу играть… если не разучусь ходить. Чонгук сел на край кровати осторожно, чтобы не потревожить больную ногу, и принялся разбирать корзину, которую только что занёс слуга. — Я привёз тебе фрукты, — сказал Чонгук, выкладывая на столик яблоки, груши, виноград, апельсины, — и плед, чтобы ты не замёрз, но у тебя тут и так тепло, наверное, камин топят? — он оглянулся на камин, в котором не было огня. — И книгу, ту, про рыцарей, которую я хотел сам прочитать, но… но ты читай, потом расскажешь, стоит ли. Джисон смотрел на него хоть и с болью, но с благодарностью во взгляде. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ты… ты не должен был. Правда… Но я рад… что ты здесь… — Я не мог не приехать, — ответил Чонгук, будто отвечая на глупость. Они оставались в имении до вечера, потому что Чонгук не собирался уезжать, пока не убедится, что другу стало лучше. Тэхён терпеливо ждал его у дома. Он видел, как Чонгук помогал слугам вынести Джисона в сад, подышать свежим воздухом, подхватив его под руку, поддерживая, покрикивая на нерасторопных лакеев, которые старались изо всех сил. Видел, как граф помогал другу устроиться в просторном кресле, обкладывая его подушками. Слышал, как он читал ему вслух книгу, которую привёз, стараясь и меняя голос за каждого персонажа. Слышал, как он развлекал друга беседой, рассказывая о последних сплетнях. Видел, как он сам подавал воду, когда Джисон просил пить, наливая из кувшина. Омега сам укрывал друга мягким пледом, который привёз с собой, поправляя края, подтыкая под бока. Омега делал это, будто бы, не из обязанности, пытаясь показать себя с лучшей стороны, а искренне, от чистого сердца, потому что Джисон был его другом, ему было плохо, и Чонгук не мог сидеть сложа руки. Тэхён находился в отдалении, стоял под яблоней, прислонившись плечом к стволу, откуда видно было и садовую беседку, куда они вышли после обеда, и окно комнаты, и всю дорожку к калитке, и не вмешивался. Он делал свою работу: следил за оградой, за окнами, за каждым, кто входил и выходил из дома, но он не мог не заметить и не видеть, что Чонгук сегодня был другой. Он будто расслабился и раскрылся: так естественно поправляя подушку под головой у друга, смеясь вместе с ним над шутками, смотря с особенной заботой. «Странно, — думал Тэхён, глядя на эту картину из сада, не веря своим глазам. — Он, оказывается, бывает совсем не такой. И внутри он другой, не тот, каким хочет казаться. Не такая колючка, не такая капризная кукла, не этот вечно недовольный, избалованный омега, которого я знал всё это время». Он вспомнил слова Чимина: «Он прячет мягкое сердце под колючками». И сейчас, глядя на Чонгука, который, укутав спящего друга, сидел тихо, будто охраняя его сон, Тэхён понял, что Чимин был прав. Чонгук поднялся, решил размять ноги, пройтись, пока друг отдыхает и, увидев Тэхёна, стоящего под яблоней, на секунду замер, словно его застали за чем-то постыдным. Потом лицо его приняло обычное, слегка надменное выражение, на нём появилась маска, которую он надевал, как костюм, когда выходил в свет. — Что вы смотрите, капитан? — спросил он, с привычной колючестью в голосе, которую Тэхён так хорошо знал. — Вас удивляет, что я забочусь о друзьях? Тэхён мог бы ответить колкостью, которую от него ждали, но он не стал. Он просто покачал головой и сказал тихо: — Нет, господин. Просто… я думал, вы не умеете. Чонгук не нашёлся, что ответить, почему-то не хотелось язвить; отвернулся и пошёл по садовой дорожке, думая над словами капитана. И Тэхён, следуя за ним на положенном расстоянии, заметил, как уши омеги вдруг стали розовыми, это было красноречивее любых слов. Ким больше никак не прокомментировал то, что увидел сегодня, считая себя не вправе оценивать поступки своего господина. Но для себя он сделал пометку, что его догадки относительно характера Чонгука были верны. Омега совсем не такой, каким хочет казаться. Под слоями капризов, насмешек, показного высокомерия и вечного недовольства скрывается кто-то другой — тот, кто трогательно заботится о друзьях, кто подбирает щенков на дороге. И этот «кто-то другой» был гораздо интереснее для альфы. Тэхёну вдруг захотелось узнать этого «кого-то другого» поближе. Какой же Чонгук на самом деле — без масок, без игры, без той вечной, изматывающей борьбы за внимание, которая, кажется, была его способом защищаться от мира, где его никто не воспринимал всерьёз? «Интересно, — подумал Тэхён, когда карета тронулась, и они поехали обратно в поместье, и Чонгук, утомлённый долгим днём, молчал, сидя напротив. Голова его чуть склонилась набок, и ресницы, длинные, чёрные, отбрасывали тени на бледные щёки. — Интересно, что ещё я в увижу, если вы позволите?» Дорога обратно в поместье тянулась не спеша. Солнце уже клонилось к закату, и лучи его, низкие и золотистые, проникали сквозь занавески кареты, ложась на сиденья, на пол, на лицо Чонгука, который сидел, откинувшись на подушки, и смотрел в окно рассеянным, ничего не выражающим взглядом. Усталость после долгого дня, проведённого в хлопотах о друге, сказалась на нём сильнее, чем он сам, вероятно, ожидал. Обычно такой живой, подвижный, вечно требующий внимания и действия, сейчас он казался непривычно тихим, задумчивым, погружённым в какие-то свои, никому не ведомые мысли. Тэхён сидел напротив, как всегда, прямо, не откидываясь на спинку, и украдкой, соблюдая приличия, наблюдал за ним. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал, что сегодняшний Чонгук был не похож на того, кого он знал все эти два с лишним месяца. Сейчас, в предзакатном свете, лицо его казалось мягче, моложе, с какой то трогательной детской непосредственностью. Тэхён думал о том, что сегодняшний день был странным. Сегодня не было ничего из того, к чему альфа успел привыкнуть. Ни одной колкости, язвительного замечания, ни одного из тех взглядов, которые раньше прожигали Тэхёна насквозь, требуя ответа, требуя реакции, требуя хоть чего-нибудь, кроме этого равнодушного, каменного спокойствия. И в какой-то момент, когда тишина в карете стала почти осязаемой, Тэхён сделал то, чего не позволял себе за всё время службы. Он нарушил субординацию. — Вы сегодня были… — начал он и запнулся, потому что слова, которые вертелись на языке, казались слишком смелыми, почти непозволительными. — Не таким, как обычно, господин. Чонгук медленно повернул голову и посмотрел на него просто спокойно, без обиды или усмешки. — А каким я бываю обычно? — спросил он, почти безразлично, но с искренним любопытством. Альфа опустил глаза, потому что смотреть в упор на господина, задающего такой вопрос, было бы верхом неприличия. — Я не смею судить, — ответил он, и это было правдой. Он не мог сказать, что думал. Что Чонгук, как оказалось, бывает разным: капризным, злым, насмешливым, иногда почти жестоким; иногда, как сегодня, неожиданно мягким, заботливым, почти нежным. И что он не понимает, какой из них настоящий, и боится, что никогда не поймёт. Чонгук усмехнулся как-то особенно грустно, как будто он услышал что-то, что давно знал, но не хотел признавать. — Вот и не судите, капитан, — сказал он чуть дрогнувшим голосом. — Иногда я и сам не знаю, какой я на самом деле. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но Тэхён услышал в этих коротких фразах много всего. Там было одиночество, которое омега чувствовал в себе, когда оставался один. Там была боль от непонимания, от неприятия, от того, что тебя видят не таким, какой ты есть. Там была надежда на то, что кто-то когда-то увидит тебя настоящего и не отвернётся. Когда карета, наконец, вкатилась во двор поместья, и колёса зашуршали по гравию, извещая слуг о возвращении господ, Чонгук выглядел уже совсем утомлённым. Не той показной усталостью, которую он иногда демонстрировал, чтобы привлечь внимание или избежать нежеланного разговора, а настоящей, когда человек провёл день не в привычной для него праздности, а в хлопотах, заботах, движении, и теперь его тело, не привыкшее к такому напряжению, требовало отдыха. Тэхён вышел первым, как того требовал этикет, и подал омеге руку, помогая спуститься. Чонгук опёрся на его ладонь легко, лишь на секунду, и, поправив шляпку, повернулся к дому. — Доброй ночи, капитан, — сказал он сонно и как-то по-особенному мягко, почти ласково. И пошёл к дому медленно, чуть шаркая ногами, как человек, который с трудом переставляет их после долгого дня. Слуги выбежали ему навстречу с фонарями, и Чимин, появившийся откуда-то из темноты, подхватил его под локоть и повёл наверх, что-то тихо обеспокоенно говоря. А Тэхён остался стоять у кареты, провожая взглядом удаляющуюся фигуру и чувствуя себя, будто получил ценный подарок. «Что с вами сегодня, граф? — думал альфа, провожая взглядом свет в окнах второго этажа, который зажёгся в комнате Чонгука. — Почему вы не сказали ни одного едкого слова? Почему пожелали мне доброй ночи? Почему смотрели на меня и говорили так… странно? Может быть, когда-нибудь вы покажете мне себя настоящего?» Он постоял ещё несколько минут, глядя на тёплый, мерцающий свет окон, который, казалось, звал его куда-то, обещал что-то, чего не могло быть. Потом покачал головой, одёрнул себя мысленно и направился в казарму, где его ждала жёсткая койка, храп соседей и долгая, беспокойная ночь, полная мыслей. Чонгук, поднявшись к себе в спальню, ощущал себя таким уставшим и почти разбитым, что даже думать не хотелось. Чимин, который всё это время ждал его с ночной рубашкой и приготовленным заранее травяным чаем, помог раздеться, расчесать волосы, уложить их в мягкие, рассыпающиеся по плечам локоны, и, пожелав спокойной ночи, удалился, оставив Чонгука одного. Омега опустился на постель, натянул одеяло и уставился в потолок, где тени от листьев платанов, освещённых луной, плясали свой танец. Мысли его были вялыми, тягучими, как осенний мёд. «Странный день сегодня, — подумал он, переворачиваясь на бок и подтягивая колени к животу. — Я не сказал ему ни одного колкого слова. Вообще ни одного. Не потому, что не мог, а потому, что… не хотелось». Он попытался представить, что было бы, если бы он, как обычно, начал придираться к капитану, требовать то одного, то другого, капризничать, жаловаться, и с удивлением обнаружил, что не хочет об этом думать. Потому что сегодняшний Тэхён, который помогал ему выйти из кареты, который спросил: «Вы сегодня были не таким, как обычно», не вписывался в ту картину, которую Чонгук нарисовал для себя в первые дни их знакомства. «Он не такой, как я думал о нём в начале, — размышлял Чонгук, глядя на луну, которая заглядывала в окно. — Не бесчувственный, не тот равнодушный истукан, каким я его себе представлял. Он просто… закрытый, как сундук, когда никто не знает, что там внутри: сокровища или старый хлам». И Чонгуку, конечно, безумно хотелось заглянуть в этот сундук. Узнать, что там, внутри этого человека. Какие у него мысли, желания, чаяния. Какая у него была жизнь до того, как он появился в этом доме. Что он любит, чего боится, о чём мечтает по ночам. И самое странное, теперь совсем не хотелось, чтобы Тэхён вёл себя с ним так, как ведут себя другие альфы. Не хотелось, чтобы он рассыпался в лживых, подобострастных комплиментах, сыпал дежурными улыбками, восхищался его красотой, делая вид, что каждое слово омеги — откровение, а каждый взгляд — награда. Всё это было фальшивкой, которую Чонгук научился распознавать уже давно. С Тэхёном хотелось по-другому. Чтобы этот альфа, с его спокойными, янтарными глазами и ровным голосом, посмотрел на него и всегда говорил, что думает на самом деле, даже если это будет неприятно, даже если это будет больно, даже если это перевернёт всё, что Чонгук о себе знал. Потому что Чонгук, который за свои девятнадцать лет успел научиться немного разбираться в людях, чувствовал, что Тэхён из тех, кто отвечает честностью только на честность. И если омега будет продолжать играть свои привычные роли, то Тэхён так и останется для него запертым сундуком, ключ от которого потерян навсегда.
