❤️ Аромат лилии на твоих губах ❤️

            Тем временем жизнь в поместье шла своим чередом: неторопливая, размеренная, подчинённая осенним ритмам, когда вечера становятся длиннее и хочется сидеть у камина с книгой или чашкой горячего шоколада, слушая, как дождь барабанит по крыше. Семья Чон готовилась к балу — главному событию года, которое должно было состояться в новогоднюю ночь. Эта подготовка заполняла собой почти всё время: примерки, уроки, бесконечные обсуждения фасонов и оттенков, споры о том, какие украшения лучше подойдут к тому или иному костюму.             Тэхён служил, как и прежде: усердно, ответственно, не жалуясь и не прося поблажек. Но в его службе произошли незаметные для постороннего глаза изменения. Он старался не переходить границ дозволенного в общении с подопечным, держался ровно, вежливо, на положенном расстоянии, не позволяя себе ни лишнего взгляда, ни лишнего слова. После того случая у реки, после того, как его пальцы задержались на застёжке плаща дольше, чем следовало, после того, как он для себя признал свои чувства, он дал себе слово не допускать больше ничего подобного. Чонгук был его господином, и только. Всё остальное нужно было подавить в себе.             Но отношения с Чимином развивались иначе. Тэхён, который поначалу просто отвечал на знаки внимания доброго, заботливого омеги, теперь всё чаще замечал, что сам не против его общества. Чимин появлялся там, где был Тэхён, и альфа, видя его светлую улыбку, слыша его мягкий голос, чувствовал, как на душе становится легко и спокойно. С Чимином можно было не держать оборону. С ним можно было быть любым: уставшим, молчаливым, серьёзным, и этого оказывалось достаточно.             Чимин, со своей стороны, уже не просто радовался случайным встречам с капитаном, а искал их специально. Он надеялся, что когда-нибудь растопит лёд в сердце этого серьёзного, замкнутого альфы своей настойчивостью, нежностью, заботой и покладистым характером. Он старался быть там, где был Тэхён. Завтракал и обедал с ним, хоть их графики не всегда совпадали, но когда получалось, Чимин не упускал случая сесть рядом. Вызывался отнести ему еду во время дежурства, когда Тэхён стоял на посту или объезжал территорию в дождь и холод. Чимин появлялся с корзиной, в которой были горячий суп в глиняном горшочке, хлеб, завёрнутый в чистое полотенце, и кружка с травяным чаем.             — Вы не ели с утра, капитан, — говорил он, протягивая корзину, и в голосе его слышалась такая забота, что Тэхён, который не привык, чтобы о нём кто-то беспокоился, чувствовал себя неловко, но приятно. — Я попросил повара оставить для вас. Нельзя на пустой желудок, особенно в такую погоду.             При встрече в коридоре, в холле, у конюшен, на кухне Чимин всегда находил повод для счастливой улыбки, предназначенной только для Тэхёна. Он улыбался, когда видел капитана, когда слышал его шаги, когда чувствовал его запах имбиря, который действовал на Чимина как бальзам, успокаивая и радуя одновременно. Он находил повод ненавязчиво коснуться Тэхёна, хотя бы недолго, чтобы сердце замирало. Поправить сюртук, если видел, что тот съехал. Сдуть пылинку с плеча. Передать кружку с чаем так, чтобы пальцы встретились в нежном прикосновении. И каждый раз, когда это происходило, Чимин чувствовал, как внутри зажигаются искорки, и это он уже не мог контролировать.             Он не просто был расположен к альфе или симпатизировал. Он был влюблён — по-настоящему, в первый раз в жизни, так, как пишут в романах, которые слушал, когда просил Чонгука почитать что-нибудь вслух. Чимин не говорил о своих чувствах никому. Он просто любил преданно, без надежды на взаимность или с надеждой, но такой робкой, что сам боялся в неё поверить. И эта любовь делала его счастливым, даже когда он понимал, что Тэхён, возможно, никогда не ответит ему тем же. Где-то в глубине души он уже начинал догадываться, что взгляд капитана слишком часто устремлён туда, где находится его господин. Но Чимин гнал эту мысль прочь, предпочитая наслаждаться теми крупицами внимания, которые Тэхён уделял ему.             Чонгук, который последние недели был занят собой: своими переживаниями, своими открытиями, своей внезапной, ошеломляющей симпатией, тягой к человеку, который не должен был стать для него кем-то большим, чем охранник, стал замечать встречи Чимина и Тэхёна всё чаще. И они всё больше раздражали его. Он видел, как Чимин улыбается капитану во время разговора, как Тэхён смягчал свой суровый лик в ответ на его слова, как они перебрасываются взглядами, и в этих взглядах есть что-то очень личное. Это злило его, хотя омега до конца не мог осознать, на кого же именно он злится.             На Чимина? Но Чимин был ни в чём не виноват, он просто выражал чувства, как умел, и Чонгук это понимал. На капитана Кима? Но Тэхён имел право общаться с кем хотел, и граф не мог запретить ему видеться с кем бы то ни было. А возможно на себя — на то, что он не может быть таким, как Чимин: лёгким, открытым, искренним. Не может подойти к альфе, улыбнуться, коснуться, сказать что-то простое и нежное, ласковое, без церемоний и страха быть отвергнутым.             Всё своё раздражение он волей-неволей выливал на самого беззащитного в этой истории — на Чимина. Чонгук срывался на него по пустякам: то жилет не так накрахмален, то волосы не так уложены, то вода для умывания слишком холодная, то чай недостаточно вкусный. Придирался к каждой мелочи, и Чимин, который привык к капризам своего господина, терпел, переделывал, исправлял, не обижаясь, но в глазах его иногда мелькала растерянность, потому что он не понимал, чем вызвана эта перемена. Он не мог знать, что каждая его встреча с Тэхёном, каждая улыбка, каждое прикосновение ранит его господина больнее острого ножа.             Чонгук видел эту растерянность и ненавидел себя за неё. Он понимал, что глупо злиться на Чимина за то, что тот смеет быть рядом с Тэхёном. Понимал, что капитан не принадлежит ему и волен общаться с кем хочет. Понимал, что Чимин — хороший, добрый, заботливый омега, который никому не желает зла и который, возможно, сделает Тэхёна счастливее, чем когда-либо смог бы сделать он. Но ничего не мог с этим поделать.             Особенно тяжело было в те моменты, когда он смотрел в окно. Оттуда был виден задний двор, где Тэхён иногда тренировался, и видел, как Чимин приносит капитану кувшин с водой после изнурительной тренировки. Как Чимин протягивает воду, улыбается, что-то говорит, а потом поправляет на Тэхёне сбившуюся, влажную от пота рубашку. Прикасается к его плечу, к спине, к тому месту, где ткань прилипла к коже, и Тэхён не делает шаг назад, а стоит, смотрит на Чимина, и на лице его почти нежное выражение, которое Чонгук видел только один раз — у реки, когда Ким держал его в объятиях.             От этой картины у Чонгука темнело в глазах. Он впивался пальцами в подоконник, чувствуя, как в груди появляется беспомощная ярость. Ему хотелось выбежать во двор, оттолкнуть Чимина, встать между ними, сказать: «Он мой! Не смей к нему прикасаться!» Но он не делал этого. Только отворачивался от окна, закрывал лицо руками и ждал, когда эта волна злости и отчаяния схлынет, оставляя после себя пустоту.             Чимин, конечно, замечал, что господин изменился по отношению к нему, но не понимал причины, не злился и не обижался в ответ. Он привык всё прощать Чонгуку, потому что знал его характер: колючий, капризный, но не злой. Он знал, что под этой маской высокомерия и придирчивости скрывается ранимая, тонкая душа, которая боится боли и потому прячется за колючками, как ёж. И он прощал: каждый каприз, придирку, резкость и продолжал заботиться о своём господине. Но в его глазах иногда появлялась почти незаметная грусть, когда он выходил из комнаты графа и шёл на кухню в надежде снова увидеть Тэхёна.             Чонгук, измученный этими мыслями: о Тэхёне, о Чимине, о том, что между ними происходит, о том, что он сам чувствует и чего боится, старался отвлечься. Занять себя чем-то, что помогло бы забыться хотя бы на время, хотя бы на час, хотя бы на несколько минут. Он пытался сочинять стихи, садясь за письменный стол, брал перо, макал его в чернильницу и ждал, когда строки сами сложатся в голове, как складывались раньше, когда он был спокоен и ни о чём не тревожился. Но строки не приходили или выходили нескладными, рваными, какими-то неживыми. Порой были слишком трагичными, полными тоски и боли, которых он не хотел выставлять напоказ даже на бумаге. Временами получались злыми, полными горечи и разочарования, и, перечитывая их, Чонгук не узнавал себя, комкал листы, бросал их на пол. Чимин, который потом их собирал, молча выбрасывал, не читая. Граф решил отложить стихосложение до лучших времён, когда мысли успокоятся и строки снова потекут ровно, как река.             Погода в эти дни не радовала: мелкие, холодные дожди, которые начались ещё в середине октября, шли теперь почти каждый день. О прогулках верхом не могло быть и речи: дороги развезло. Гром, который не боялся ни жары, ни холода, не выносил слякоти и норовил вернуться в конюшню при первых же каплях дождя. О визитах друзей — тоже, потому что Джисон и Чонин, как и все знатные омеги и альфы королевства, были заняты подготовкой к балу и редко выезжали из своих поместий.             Чонгук сидел дома дни напролёт, в тоскливом, давящем одиночестве, и стены его спальни давили на него, не давая дышать. Он ходил из комнаты в комнату, переставлял предметы на столиках, смотрел в окна, листал книги, не читая, не зная, чем отвлечь себя от навязчивых мыслей, пробовал музицировать, но это быстро ему надоело. В один из таких дождливых дней Чонгук решил порисовать. Он не брался за кисти уже давно, как-то не было настроения и той лёгкости, которая нужна, чтобы творить, но сегодня почему-то захотелось. Он попросил Чимина принести мольберт, краски, кисти, чистые листы плотной, шершавой бумаги. Установил мольберт у окна, где свет был мягче, ровнее, и где можно было дышать свежим, влажным воздухом, который просачивался сквозь неплотно закрытые рамы и приятно щекотал лёгкие, бодря мысли.             Омега долго сидел перед белым листом, глядя на него, но не видя: краски, разложенные на палитре, ждали, кисти лежали рядом, а он всё не мог решить, что будет рисовать. Пейзаж? Но за окном была унылая картина: серое небо, серый сад, серые лужи, в которых отражалась серая, тоскливая бесконечность. Натюрморт? Но в комнате не было ничего, что стоило бы запечатлеть на бумаге. И тогда рука его потянулась к кисти сама, и он начал рисовать, не думая, не пытаясь контролировать то, что получается. Просто водил кистью по бумаге, смешивал краски, создавал тени, высветлял блики, и постепенно, линия за линией, мазок за мазком, на листе проступало лицо — Тэхёна.             Чонгук остановился на секунду, когда понял, кого рисует. Кисть дрогнула в его руке, и он чуть было не бросил всё и не ушёл в другую комнату, где не было бы этого лица, смотрящего на него с бумаги. Но он не мог уже остановиться. Он рисовал с той особой тщательностью, когда изображаешь кого-то, кто тебе бесконечно дорог. Он выводил линию за линией, ловя каждую деталь: твёрдые скулы, прямой нос, губы, которые в жизни были так часто сжаты в серьёзную линию, но на рисунке Чонгук изобразил их чуть мягче. Он постарался изобразить янтарные глаза альфы, которые умели быть и холодными, и почти нежными, и которые снились ему по ночам. Он рисовал широкие, сильные плечи, которые, казалось, могли выдержать любую тяжесть; шею, где бился пульс, когда Тэхён был взволнован, и Чонгук чувствовал его запах особенно сильно.             Он водил кистью по бумаге, и каждое прикосновение отдавалось в кончиках пальцев странной дрожью, приходилось останавливаться, чтобы успокоить биение сердца. Чонгук выводил скулы альфы с особой тщательностью, зная, что это одна из тех деталей, которые делают лицо Тэхёна таким запоминающимся, таким… невыносимо красивым. Омега проводил кистью несколько раз, добиваясь нужной твёрдости, вырисовывая жёсткую линию челюсти — ту, что бывает у людей, привыкших принимать решения и нести за них ответственность. В этой линии виделась вся суть Тэхёна: его несгибаемость, сила, упрямство, которое граничит с упорством, и достоинство, которое не сломили ни бедность, ни несправедливость. Волнение в груди сделало воздух в комнате душным, и он распахнул ставни, впуская свежий, влажный ветер, который приятно освежил лицо и помог собраться с мыслями.             Портрет получался удивительно живым, реалистичным. Чонгук, у которого всегда были способности ко всему, за что бы он ни брался: к живописи, стихосложению, музыке — вложил в этот рисунок всю свою душу и любовь, которую не смел высказать вслух. Всю боль, которую носил в себе, и надежду, которая теплилась глубоко и не умирала, как ни старался он её задушить. На портрете Тэхён был серьёзен, но не суров. Смотрел куда-то в сторону, чуть прищурившись, как будто всматривался вдаль, где было что-то важное, что он один мог увидеть. Свет падал на его лицо сбоку, подчёркивая скулы и оставляя глубокие тени под глазами, которые Чонгук замечал, когда Тэхён уставал, но никогда не жаловался.             Чонгук отложил кисть и долго смотрел на портрет, не отрываясь, боясь, что если моргнёт, то изображение исчезнет. Странная смесь чувств наполняла его изнутри: радость, потому что он, наконец, позволил себе быть рядом с Тэхёном, хотя бы на бумаге, и горечь, потому что понимал, что это всё, что ему позволено. Только мечта, которая никогда не станет явью.             Омега отошёл от окна, чтобы посмотреть на рисунок издалека, чтобы увидеть, что ещё можно поправить: так лучше видны были пропорции, светотень, то, что при близком рассмотрении ускользало. Портрет казался живым, и Чонгук, глядя на него, гордился собой: он смог передать то, что хотел, что чувствовал и не умел сказать. И вдруг сильный порыв ветра ворвался в открытое окно. Он пронёсся по комнате, как живой, закружил шторы, подхватил со стола несколько листов бумаги, разбросал их по полу и сорвал портрет с мольберта.             — Нет! — Чонгук бросился вперёд, протянул руку, пытаясь поймать ускользающий рисунок, но было поздно. Портрет грациозно, как осенний лист, закружился в воздухе, вылетел в окно и, подхваченный ветром, поплыл вниз, туда, где за домом, на площадке заднего двора, обычно тренировался по утрам Тэхён, и где сейчас никого не было.             Чонгук выглянул в окно, глядя, как его рисунок, его тайна, его признание, его душа, выплеснутая на бумагу, опускается на влажную от дождя землю. Сердце его бешено билось, в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Нужно быстро забрать рисунок, пока никто не увидел». Одного взгляда на этот портрет, нарисованный с таким усердием и нежностью, было достаточно, чтобы понять всё то, что Чонгук не смел сказать вслух. Не раздумывая, Чонгук схватил с кресла плотный домашний халат до пола, накинул его на плечи, придерживая рукой разъехавшиеся полы у груди, сунул ноги в домашние туфли и выбежал в коридор. Ему было всё равно, что из одежды на нём были лишь хлопковые светлые панталоны, съехавшие чулки и почти прозрачная рубашка. Важно было успеть, только бы никто не увидел портрет.             Омега пробежал лестницу, коридор, не чувствуя ног, распахнул дверь на задний двор и выбежал на улицу, не замечая, как холодный ветер бьёт в лицо. Дождь уже закончился, но капли с крыш и деревьев попадали на одежду. Он обогнул дом, выскочил на площадку и увидел портрет, который лежал на земле, чуть в стороне от лужи, с намокшим краем, испачканный, но ещё целый.             — Слава богу, — прошептал Чонгук, наклоняясь, чтобы поднять его.       И в этот момент он услышал знакомый голос. Низкий, ровный, с той особенной, чуть хрипловатой ноткой, которая заставляла его сердце замирать всякий раз, когда он её слышал.             — Господин? Что вы здесь делаете?             Тэхён стоял в нескольких шагах. На нём был всё тот же тёмный сюртук, мокрый от дождя, волосы прилипли ко лбу, и на лице выражение недоумения, смешанное с беспокойством. Рука Чонгука, уже протянутая к рисунку, застыла в воздухе. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, как щёки становятся ледяными от страха, а внутри паника сменяется отчаяньем.             — Я… — начал он и замолчал, не зная, что сказать.             Он наклонился, быстро судорожно хватая портрет, прижал его к груди, стараясь спрятать в складках халата. Но в спешке он не заметил, что вторая рука, которой он придерживал полы, ослабла, и плотная ткань разъехалась, открывая взору альфы то, что под ней было. Лёгкая, удобная домашняя одежда омеги: почти прозрачная батистовая рубашка, тонкие панталоны, чулки на подвязках — была совершенно неприлична для того, чтобы появляться в ней на людях.             Тэхён, который смотрел на его лицо, руки, сжимающие портрет, невольно перевёл взгляд ниже и увидел то, чего не должен был видеть. Изгиб шеи, ключицы, тонкую талию, которую не скрывала рубашка, тонкую ткань панталон, облегающую бёдра. Он смотрел почти пристально несколько мгновений, не в силах оторваться. Обычно такое непроницаемое лицо альфы на этот раз дрогнуло. Чонгук и не думал, что тот умеет краснеть. Ким резко отвернулся и сказал, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, хотя Чонгук чувствовал, что это стоило ему огромных усилий:             — Прошу прощения, господин. Я не должен был… Закройтесь, пожалуйста… Холодно, вы простудитесь.             Чонгук, который в этот момент готов был провалиться сквозь землю от стыда, торопливо закутался в халат, запахивая полы плотнее, чувствуя, как щёки его горят огнём, а сердце рвётся из груди. «Опозорился, — пронеслось у него в голове. — Опозорился окончательно и бесповоротно. Сначала портрет, теперь это. Что он подумает? Я выбежал к нему в одном белье, ужас! Что я…»             В этот момент его дрожащие, непослушные руки выпустили портрет. Рисунок выскользнул из пальцев, упал на землю прямо у ног Тэхёна. Они замерли, оба уставившись на лист бумаги, не зная, что делать дальше. Тайна, которую Чонгук так старательно прятал, мокрым рисунком лежала перед ними, как улика на месте преступления. Тэхён медленно наклонился и бережно поднял рисунок. Перевернул его, стряхивая капли воды, пригладил пальцами уголок. С бумаги на него смотрел он сам.             Чонгук видел, как изменилось лицо Тэхёна: исчезло недоумение, ушла тревога, и на смену им пришло удивление, смешанное с недоверием. Омега, стоявший в двух шагах, чувствовал, как его щёки заливаются краской, изнутри сгорая от стыда.             — Это… — начал Чонгук, запинаясь, чувствуя, как язык его не слушается, как слова путаются, как он говорит что-то совсем не то, что хотел бы сказать. — Это не готово. Я… я просто тренировался. Вообще портрет плохой… Я его исправлю. Он испачкан. Я…             — Он прекрасен, — произнёс Тэхён тихо, не отрывая взгляда от изображения. — Вы очень талантливы, господин. Я… я даже не думал, что вы умеете так…             Омега хотел возразить, соврать, что это просто набросок, неудачная проба, что краски расплылись и рисунок не стоит внимания, что он собирался его переделать. Но слова застряли в горле, потому что Тэхён смотрел на него иначе. Не как на господина, которому обязан подчиняться, не с той холодной отстранённостью, что была между ними прежде. В его глазах Чонгук увидел то же самое выражение, что и у реки, когда его сжимали в объятиях, и мир вокруг исчез. Только теперь оно стало острее, явственнее.             — Если позволите, Ваша Милость, я хотел бы попросить вас… — Тэхён запнулся, понимая, что его просьба неуместна и непозволительна. — Если вы не против… я хотел бы взять этот портрет себе. Если он вам не нужен… Если вы не планируете его…             Чонгук не поверил своим ушам. Этот каменный, невозмутимый альфа, который никогда ничего не просил, который никогда не выказывал своих чувств, просил у него портрет, который омега рисовал с любовью и болью. Который он хотел спрятать в потайной ящик и никогда никому не показывать, но на который альфа смотрел как на сокровище.             — Но... он испачкан, — попытался возразить Чонгук, дрожащим от волнения голосом. — И краски расплылись…. И вообще… Я лучше нарисую другой… получше…             — Нет, — перебил Тэхён, с такой твёрдостью, что Чонгук на секунду забыл, кто тут господин. — Мне дорог этот… такой, какой есть. Он… настоящий. Я люблю всё настоящее… искреннее, не фальшивое…             Чонгук понял почти сразу, что речь уже не только о портрете. О том, что было между ними эти месяцы: о колкостях и капризах, о нежности у реки, о стихах, о взглядах, о прикосновениях, о той стене, которую они оба строили, и о трещинах, которые в этой стене уже появились. О том, в чем омега боялся себе признаться, и о том, что Тэхён, кажется, понял без слов.             — Хорошо, — ответил он после недолгого молчания. — Оставьте его себе… если так хотите.             Тэхён кивнул с почтением, принимая рисунок словно награду и пряча рисунок за полу сюртука и прижимая ладонь к груди, как будто хотел защитить его от всего мира.             — Благодарю вас, господин, — сказал он. — Я буду беречь его.             Чонгук хотел сказать что-то ещё, но передумал, потому что некоторые вопросы лучше не задавать.             — Хорошего вечера, капитан, — сказал он, поворачиваясь и направляясь к дому.             — И вам, Ваша Милость, — ответил Тэхён.             Чонгук шёл, казалось, чувствуя, как спину его жжёт пристальный взгляд Тэхёна, от которого хотелось обернуться, подойти, прижаться, сказать: «Этот рисунок, он говорит, как ты нужен мне. И ты ведь понял это…. И ты… Ты чувствуешь то же самое?» Он не нашёл в себе смелости обернуться, лишь плотнее кутаясь в полы халата. Омега вошёл в дом, быстро поднялся к себе в спальню, скинул халат и упал на постель, прижимая руки к груди, где сердце никак не желало успокаиваться. «Я люблю всё настоящее» — сказал там внизу Тэхён. Омега задумался о том, как часто он был с капитаном ненастоящим: капризным, дерзким, прячущимся за масками. Но теперь, когда его тайна раскрылась, когда портрет, в который он вложил всю душу, лежал у сердца Тэхёна, притворяться дальше не имело смысла. Он больше не мог прятаться, быть фальшивым, не после этого вечера.             «Я буду стараться, — пообещал он себе, глядя в потолок. — Я попробую быть честным, настоящим… для тебя… Даже если мне до ужаса страшно и может ничего и не получится».             Тэхён смотрел вслед этому удивительному омеге, когда тот уходил, в котором ещё недавно видел лишь избалованного ребёнка, и ждал, пока дверь за ним закроется. Только убедившись, что граф скрылся в доме, Тэхён перевёл дыхание и с шумом выдохнул. Он развернулся и пошёл к себе, в казарму, бережно прижимая к груди портрет, как будто это было не простое бумажное изображение, а драгоценная вещь. В комнате, где никого не было, он открыл ящик, где хранил самые дорогие сердцу вещи: письма отца, засушенный цветок, который папа подарил ему на прощание, когда он уходил в армию, и маленький, потёртый кошелёк, в котором звенело несколько монет в память о первой зарплате. Альфа положил портрет на самое дно, прижав сверху письмами, чтобы чей-то случайный взгляд не заметил того, что было предназначено только для него одного. Он запер ящик на ключ и долго сидел на койке, размышляя.             «Он нарисовал меня, — думал Тэхён, эта мысль буквально не помещалась в голову, казалось, распирала его изнутри. — Он рисовал меня с такой тщательностью. Почему? Это ведь не может быть просто так? Что я для него значу?» Этот портрет медленно рушил последние барьеры внутри альфы. Ведь было совершенно ясно, что это не просто картина, а часть души омеги, вложенная в каждую линию, в каждый штрих. Она была признанием, которое Чонгук не смел произнести вслух.             Этой ночью омега долго ворочался с боку на бок, комкая простыни, сбивая подушки, не в силах найти то положение, в котором мысли перестали бы мучить его. И когда наконец, под утро, его сморил тяжёлый, тревожный сон, ему приснился Тэхён. Альфа был в чёрном фраке, такой красивый, статный, величественный, как принц из старинных сказаний. Он шёл по длинной, светлой галерее, и его янтарные глаза были устремлены на Чонгука, полные нежности и восхищения. Чонгук стоял на другом конце галереи и чувствовал, как ноги его не слушаются, как они сами несут его навстречу, как рука сама протягивается, чтобы коснуться руки Тэхёна. И только когда они почти соприкоснулись пальцами, Чонгук заметил, что сам он был в белых одеждах. Таких, какие носят только… на свадьбах омеги-женихи, стоящие на пороге новой жизни.             Он проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и с чётким осознанием того, что этот сон — не просто игра воображения, не случайный набор картинок, а то, что живёт глубоко в его сознании. То, чего он боялся и чего хотел больше всего на свете. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где лучи рассветного солнца отбрасывали свои блики, и снова видел перед собой картинки из сна: белые одежды, руку Тэхёна, протянутую к нему. Их взгляды, встретившиеся в длинной, светлой галерее, и тот момент, когда они почти коснулись друг друга.             — Нет, — прошептал он в подушку жалобно. — Это просто сон… Это ничего не значит…             Но сердце билось слишком часто, и образ Тэхёна являлся снова и снова, стоило только закрыть глаза. Омега пытался убедить себя, что это просто игра подсознания, усталость, переутомление, и чем больше он убеждал, тем яснее понимал — значит.

****

            Всю следующую неделю Чонгук ходил задумчивым, рассеянным, непохожим на себя. Он меньше капризничал, реже придирался к слугам, почти не огрызался на Чимина, который, заметив перемену, осторожно пытался выведать, что случилось, не заболел ли молодой граф, но натыкался на вежливое, но твёрдое «ничего, всё в порядке». Даже Сокджин, который обычно не вмешивался, видя смены настроения сына, считая, что они пройдут сами собой, однажды за ужином спросил:             — Ты здоров, Чонгук? Выглядишь бледным. Не простудился ли?             — Всё хорошо, папа, — ответил Чонгук, не поднимая глаз. — Просто устал. Примерки, уроки, подготовка к балу… утомляет.             Сокджин не поверил, но спорить не стал, вздохнув, и попросил Чимина следить за тем, чтобы господин вовремя ложился спать и не переутомлялся.             В конце недели, когда дожди наконец прекратились и небо, хоть и оставалось серым, перестало плакать холодными слезами, в поместье приехали Джисон и Чонин. Они не виделись с Чонгуком почти две недели из-за подготовки к балу и дождей, которые размыли дороги и сделали поездки невозможными, и теперь, когда погода наладилась, решили навестить друга, соскучившись по его компании. Они устроились в беседке, увитой диким виноградом. Слуги принесли чай, печенье, варенье, укрыли пледами озябшие колени господ, и разговор пошёл сначала о пустяках, о погоде, о дороге, но потом, когда чай согрел их изнутри, а ветер перестал задувать в беседку, перешли к главному — к балу.             — Ты не представляешь, какой костюм мне сшили! — воскликнул Джисон, жестикулируя так активно, что чуть не опрокинул чашку. — Тёмно-бордовый бархат, серебряная вышивка, кружевные манжеты и такой воротник… — он закатил глаза, изображая восторг. — Я буду неотразим, все альфы упадут к моим ногам.             — Ты и так неотразим, — усмехнулся Чонин, поправляя воротник своего скромного, но изящного сюртука. — А я выбрал костюм цвета мокко. Говорят, в этом сезоне все пастельные тона в моде. Надеюсь, не прогадал.             Они говорили о нарядах, о танцах, о том, с кем из господ собираются танцевать на балу. Джисон строил планы, как завоевать сердце какого-нибудь знатного альфы, Чонин более сдержанно перечислял имена, которые ему нашептал папа. Всё это время Чонгук слушал, но был непривычно молчалив, уходя в свои размышления. Джисон, заметив, что друг не участвует в разговоре, в то время как его взгляд всё время возвращается к калитке, где иногда мелькала высокая фигура в тёмном сюртуке, нахмурился.             — Ты чего такой? — спросил он, отставляя чашку и наклоняясь к Чонгуку. — Не заболел? Или влюбился?             — Что? — Чонгук вздрогнул, потому что вопрос друга неожиданно попал в точку, и посмотрел на Джисона испуганными, округлившимися глазами. — С чего ты взял? Ничего подобного! Просто… задумался.             — Задумался он, ври кому другому, — хмыкнул Джисон, проследив за взглядом Чонгука и, увидев, куда тот устремлён, усмехнулся в кружевной платок. — Ага, тут всё понятно и так, не хочешь говорить — не надо. Но мы не слепые, да, Чонин?             Чонин кивнул, он тоже заметил, куда смотрит Чонгук и кого он ищет взглядом, носом стараясь уловить знакомый острый запах, но промолчал. Только переглянулся с Джисоном, понимая без слов: их друг пропал и вовсе не из-за какого-то знатного богатого альфы из числа женихов, а из-за одного капитана с серьёзным взглядом.             Когда вечером Чонгук пошёл провожать друзей, у ворот им встретился Тэхён, стоящий рядом с постом охраны и разговаривающий с охранниками гостей. Заметив приближающегося омегу, альфа прервал беседу на полуслове, выпрямился и повернулся в сторону Чонгука. Лицо его оставалось непроницаемым, но в том, как он чуть подался вперёд, как замер на мгновение, прежде чем принять обычную стойку, было что-то, что не ускользнуло от внимательного взгляда Чонгука. И Чонин, стоявший рядом, тоже это заметил.             Их взгляды встретились на секунду, на одно короткое, почти неуловимое мгновение. В этом взгляде было что-то такое, что Чонин, человек в делах сердечных проницательный, опытный, видевший не одну влюблённую пару, понял всё без слов. Взгляд Чонгука: испуганный, но радостный, с облегчением, что наконец-то они увиделись, что капитан жив-здоров, что он здесь, рядом. Взгляд Тэхёна — почти нежный, с едва заметной искрой, когда видишь того, кто стал важнее всего на свете. Чонин ничего не сказал. Только взял Джисона под руку и потянул к карете, шепнув на ухо: «Пойдём, оставим их, они без нас разберутся». Джисон хотел возразить, но, взглянув на Чонгука, на его покрасневшие щёки, на то, как он нервно теребит край сюртука, понял и замолчал. Они попрощались, сели в карету и уехали, оставив Чонгука стоять у ворот одного, с бешено колотящимся сердцем и с Тэхёном, который смотрел на него так, будто хотел что-то сказать, но не решался.             — Спокойной ночи, капитан, — сказал Чонгук, первым нарушив молчание, потому что не мог больше выносить эту тишину.             — Спокойной ночи, господин, — ответил Тэхён тише, чем всегда, и они разошлись, каждый в свою сторону и каждый со своими мыслями.             Через день, когда небо было серым, но дождь пока не начинался, Чонгук отправился на конную прогулку. Он не ездил почти неделю — сначала из-за дождей, потом из-за визита друзей, и теперь чувствовал, как тело его, отвыкшее от движения, требует воли, простора, ветра в лицо. Они ехали не спеша по полям, которые после дождей казались более зелёными, чем летом, хотя осень уже вступила в свои права и листья на деревьях облетали. Воздух был свежим, прозрачным, пахло влажной землёй, прелыми листьями. Они беседовали о привычных вещах: о погоде, о лошадях, о том, как хороша земля после дождя, и разговор шёл на удивление легко, без обычной натянутости. Они сами не заметили, как нейтральные темы иссякли и сменились другими, более глубокими: о жизни и её смысле, о том, существуют ли на свете настоящие чувства, о том, что такое подлинная любовь, которую не купишь за деньги. Чонгук, чувствуя, как холодный октябрьский воздух освежает лицо, вдруг набрался смелости, которой ему так не хватало последние недели.             — Вы верите в любовь, капитан? — спросил Чонгук, глядя на дорогу, убегающую вперёд. — В настоящую? Ради которой можно пойти на всё?             Тэхён молчал долго, размышляя, стоит ли говорить откровенно или всё же выбрать нейтральный ответ, но в итоге тихо произнёс:             — Верю. Мой отец… он верил, он очень любил моего папу. И ради любви отказался от всего, что у него было: титулов, богатства, друзей, имени, что носили его предки.             Чонгук знал эту историю из рассказа Мин Юнги, но слышать её от самого Тэхёна было как-то больнее, трогательнее.             — Но не пожалел? — спросил Чонгук, дрожащим голосом. Он уже знал ответ, но ему нужно было услышать его от Тэхёна. Нужно было, чтобы этот человек сам сказал ему, что любовь стоит любой цены.             — Не пожалел, — покачал головой альфа, с теплотой вспоминая о близких людях. — Он говорил, что одна минута настоящей любви стоит всей жизни, прожитой впустую. Что лучше один день быть по-настоящему счастливым, чем всю жизнь притворяться, что тебе хорошо. А вы? — спросил Тэхён, как-то непривычно робко. — Вы верите, господин? Чонгук хотел ответить что-то дежурное, ничего не значащее, вроде «не знаю, наверное», но передумал, поняв, что верит. В настоящую, ради которой можно отказаться от всего. И что эта любовь здесь, рядом, в нескольких шагах от него, в тёмном сюртуке, с янтарными глазами и запахом имбиря.             — Верю, — сказал он, сглотнув от волнения. — Я тоже верю…             Чонгук замолчал, не договорив. Ведь если эта любовь существует, то почему вокруг него так пусто? Почему все, кто сватается к нему, видят в нём лишь титул и состояние? Он подумал о своих женихах: о бароне Чане с его масляными улыбками и дорогими подарками, о маркизе Со с его ровными дорожками и деревянными лошадками, о других, которых было так много, что он уже сбился со счёта. Никто из них не любил его, даже не был влюблён. Никто из них не хотел узнать его настоящего, такого ранимого внутри.             — Знаете, капитан, ведь они все… они не любят меня, — сказал он с горечью — Все эти женихи… они даже не хотят узнать меня. Им нужно моё приданое, мой титул, положение. Им нужны дети от меня, наследники, которые продолжат их род. Но меня им не нужно…             Тэхён молчал, но омега чувствовал, как в воздухе между ними будто становится плотнее, тяжелее, наполняясь знакомым острым запахом; в этой остроте было что-то тревожное, пугающее.             — Любовь — это не только радость, господин, — произнёс альфа с трудом. — Это ещё и боль, страх и риск. Не каждый готов к такому. Многие выбирают спокойную, удобную жизнь без потрясений, и их нельзя за это осуждать.             — А вы готовы? — выпалил Чонгук, не долго думая, и сердце его замерло в ожидании ответа. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, стараясь не взглянуть на альфу, чтобы не выдать своего волнения. Тэхён отвёл взгляд в сторону, туда, где в серой дымке терялись очертания леса, и сказал тихо:             — Я не имею права об этом думать.             Чонгук закусил губу, поняв, что Тэхён говорит не о женихах, а о них. О том, что между ними стоит сословная пропасть. Но омега не мог позволить себе спросить прямо, не мог выдать, что его вопрос был о капитане, а не о любви вообще. И всё же он не мог промолчать.       — Но если бы право было, — произнёс он осторожно, глядя вперёд, на дорогу, — если бы не было этих преград, что мешают вам? Что именно вас останавливает? Страх, что вас не поймут, или… — он запнулся, подбирая слова, — или вы просто не верите, что кто-то может быть готов разделить с вами и радость, и боль?             Тэхён долго молчал, и Чонгук уже начал жалеть о сказанном. Но альфа всё же ответил:             — Я боюсь, господин, что если я позволю себе об этом думать, то уже не смогу остановиться. А придётся… Так всегда.             — Но почему? — Чонгук не унимался, не узнавая себя в этой смелости. — Потому что вы альфа? Потому что вы служите мне?             Тэхён резко повернул голову, и их взгляды встретились. Чонгуку показалось, что альфа сейчас скажет что-то важное. То, чего он ждал и боялся одновременно. Но Тэхён ничего не сказал, тяжело выдохнул, словно нёс непосильную ношу и наконец поставил её на землю, потому что сил больше не было.             — Потому что я не имею права, — сказал он безжизненным тоном. — И всё.             Он отвернулся, уставившись вперёд, на пустую дорогу, и Чонгук, глядя на его профиль, чувствовал, как надежда, ещё секунду назад живая, уступает место холоду. Они ехали молча, и тишина эта была тяжёлой, как гранит, который положили на грудь и не убирают. За разговорами они оба не заметили, как небо заволокло свинцовыми тучами, и на них обрушился ливень с крупными, тяжёлыми каплями, которые хлестали по лицу, по плечам, по спинам лошадей, заставляя их беспокойно прядать ушами и ускоряться.             — Господин, — крикнул Тэхён, перекрывая шум дождя, — нам нужно срочно возвращаться! Вы промокнете!             Чонгук уже поворачивал Грома, направляя его к дому. Но прежде чем тронуться с места, Тэхён, не долго думая, скинул с плеч свой плотный плащ и накинул его на Чонгука, поверх его собственного плаща.             — Что вы делаете? — воскликнул Чонгук, чувствуя, как тёплая ткань укутывает его плечи, как приятный запах альфы окутывает его, заполняя лёгкие, заставляя сердце биться чаще. — Вы же промокнете!             — Мне не привыкать, — ответил Тэхён, и в голосе его прозвучало то самое упрямство, которое Чонгук так хорошо знал. — Вам нельзя мёрзнуть. Поехали!             Они пришпорили коней и поскакали к поместью. Дождь хлестал по лицам, ветер свистел в ушах, дорога была скользкой, и Чонгук, пригнувшись к гриве Грома, чувствовал, как холод пробирается даже сквозь два слоя ткани. Пока они добрались, он продрог до костей, зубы его выбивали дробь, но почему-то ему было всё равно. Они влетели во двор, когда дождь уже лил как из ведра. Слуги выбежали навстречу с зонтами и полотенцами, но Чонгук успел промокнуть насквозь. Тэхён помог ему спешиться, поддерживая под локоть, и Чонгук, чувствуя, как дрожит его тело, а в груди разрастается жар, с трудом удержался на ногах.             — Вы простудитесь, господин, — сказал Тэхён, и в голосе его, таком ровном всегда, сейчас слышалась тревога — настоящая, неподдельная. — Идите скорее в дом. Переодевайтесь, нужен горячий чай и тепло, и…             — Я в порядке, капитан, — перебил его Чонгук, дрожа. — Вы тоже переоденьтесь. Спасибо за плащ.             Он повернулся и пошёл к дому, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тупой, пульсирующей болью, зная, что завтра ему будет плохо. Но почему-то не жалел об этой прогулке и о том разговоре, который оставил в душе так много вопросов и так мало ответов.             Утром следующего дня Чонгук проснулся от того, что тело его ломило, как после долгой, изнурительной работы. Голова гудела, горло саднило, и когда он попытался подняться с постели, мир перед глазами качнулся, и он снова упал на подушки, обессиленный, мокрый от пота, с горящей кожей.             — Чимин, — позвал он хрипло. — Чимин, мне… мне нехорошо.             Чимин, который как раз входил в комнату с утренним шоколадом, увидел бледное, осунувшееся лицо своего господина, его покрасневшие глаза, его дрожащие руки, и понял всё без слов. Он поставил поднос на столик, подошёл к постели, приложил ладонь ко лбу Чонгука и ахнул.             — Господин, у вас жар! — воскликнул он, и в голосе его слышалась паника, которую он старался скрыть. — Я сейчас попрошу позвать лекаря. И Его Светлости скажу. Лежите, не вставайте!             Чонгук хотел возразить, он ненавидел, когда из-за него поднимали суету, но сил не было даже говорить. Он только кивнул и закрыл глаза, слыша, как за стеной Чимин отдаёт распоряжения, как бегают слуги, как хлопают двери. Омега оставался в постели несколько дней. Сначала с сильным жаром, который не сбивался лекарствами, потом с кашлем, раздиравшим горло, и слабостью, которая не давала подняться даже по нужде. Сокджин заходил часто: каждое утро, каждый вечер, иногда днём, если выдавалась свободная минута, — садился в кресло у кровати, брал Чонгука за руку, говорил о пустяках, о погоде, о том, что Сынмин скучает и ждёт, когда брат поправится. Но Чонгук слышал в его голосе тревогу, которую папа старался скрыть.             Чимин почти не отходил от своего господина: спал на кушетке у стены, вставал по нескольку раз за ночь, чтобы поправить одеяло, дать воды, обтереть лоб влажным полотенцем, измерить жар. Поил отварами, укутывал ноги в тёплые пледы, чтобы пропотел, менял промокшие от пота простыни, и делал всё это с терпеливой заботой, которая была частью его натуры. Чонгук иногда сожалел о том, что злился на него за общение с Тэхёном. Чимин не заслуживал его холодности, только любви и благодарности.             Когда капитан Ким узнал о болезни Чонгука, сразу же почувствовал приступ вины. Он корил себя за оплошность, за то, что, увлечённый разговором, не сразу заметил изменения погоды. Нужно было вернуться раньше и вообще не ездить так далеко, не позволять омеге мёрзнуть под дождём. А лучше вообще не выезжать в тот день, когда небо было таким хмурым, когда ветер был таким холодным, когда всё предвещало непогоду. Тэхён, который поклялся защищать Чонгука, сейчас понимал, что не смог защитить его даже от обычного дождя. И это было хуже любого поражения в бою.             «Это только моя вина, — думал он, сжимая кулаки. — Я должен был уговорить, настоять, если нужно. Должен был сказать, что останемся дома, но я не сказал. Я поехал с ним, потому что… потому что хотел быть рядом. Потому что не мог отказать себе в этом удовольствии. И теперь он лежит больной, а я ничем не могу помочь».             Чонгук пролежал в постели два дня. На третий день жар спал, кашель стал реже, и силы понемногу возвращались к омеге. Но их пока было недостаточно, чтобы вставать и заниматься обычными делами. Скука изводила Чонгука, заставляя его переворачиваться с боку на бок, комкать простыни и считать трещины на потолке. Он не звал родных, они и так часто заходили — Сокджин несколько раз на дню, Сынмин после обеда: приносил книжки, свои вышивки, рисунки, чтобы показать, отвлечь. Друзей тоже видеть не хотелось, хотя Джисон и Чонин прислали письма с пожеланиями выздоровления и обещали навестить, как только он поправится. Но ему хотелось увидеть Тэхёна.             Он долго боролся с этим желанием, уговаривая себя, что это глупо, что капитану некогда, у него и без больного омеги полно дел. Но желание росло, заполняло его душу, становилось невыносимым, как жажда в пустыне. На третий день, когда Чимин, как обычно, пришёл переодеть его и подать завтрак, Чонгук, чувствуя себя немного лучше, сказал:             — Чимин, помоги мне одеться. Подай мне тот халат, плотный, шерстяной, наденем поверх сорочки.             — Господин, вам рано вставать, — возразил Чимин, но уже доставал халат из шкафа. — Лекарь сказал ещё день-другой побыть в постели.             — Я не буду вставать, — ответил Чонгук, приподнимаясь на подушках и позволяя Чимину укутать себя в тёплую, мягкую ткань. — Я буду лежать, но нужно выглядеть прилично, и причеши меня, прибери волосы назад. И щёки нарумянить надо, а то я бледный, как привидение.             Чимин удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Он знал своего господина: когда Чонгук что-то задумал, переубедить его невозможно. Он расчесал ему волосы, уложил их мягкими волнами на плечи, закрепив по бокам серебряными заколками, чуть подрумянил щёки, поправил кружевной воротник халата и отступил, любуясь своей работой.             — Вы прекрасны, господин, — сказал он. — Даже когда больной.             — Спасибо, Чимин, — Чонгук откинулся на подушки, поправил одеяло и глубоко вздохнул, собираясь с духом. — А теперь… позовите ко мне капитана Кима. Я хочу… с ним поговорить.             Чимин замер. На лице его появилось выражение, которое Чонгук не мог прочитать: удивление? Боль? Непонимание? Чимин ничего не сказал, только кивнул и вышел. Через несколько минут в комнату вместо капитана вошёл обеспокоенный Сокджин, с хмурым лицом.             — Дорогой, Чимин сказал, что ты хочешь видеть капитана Кима? — спросил он, садясь на край постели и беря Чонгука за руку. — Зачем тебе это? Ты недомогаешь, тебе нужен покой. Не время для разговоров со служащими.             — Папа, — Чонгук посмотрел твёрдо, готовый настаивать на принятом решении, — я хочу с ним поговорить, мне нужно… Просто… просто поговорить. Мне скучно… Вы не разрешаете мне вставать, друзья далеко, а капитан… он интересный собеседник…             Сокджин смотрел на сына долгим, пристальным взглядом, пытаясь по глазам понять, что у того на уме.             — Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Можешь поговорить, но только в присутствии Чимина. Я не позволю, чтобы омега твоего положения оставался наедине с альфой в спальне, даже если этот альфа — всего лишь наш охранник. Приличия, Чонгук, всегда помни о приличиях.             — Спасибо, папа, — Чонгук кивнул, хотя внутри у него всё восставало против этого условия. — Пусть Чимин будет… Я не против.             Сокджин ещё раз посмотрел на него пристально, поцеловал в лоб и вышел. Через десять минут, которые показались Чонгуку вечностью, в дверь постучали.             — Войдите, — сказал Чонгук, сердце его забилось так сильно, что, казалось, его стук слышен во всей комнате.             Тэхён вошёл. Он был в своей обычной форме: тёмный сюртук, сапоги, оружие на поясе, но Чонгук заметил, что волосы альфы чуть влажные, будто он только что умылся, и что на лице его застыло чуть испуганное выражение.             — Вы звали меня, господин? — спросил он, остановившись у двери, не решаясь подойти ближе.             Чонгук перевёл взгляд на его высокую прямую фигуру, на янтарные глаза, которые сейчас, в полумраке спальни, казались почти чёрными, и внутри появился трепет.             — Подойдите ближе, капитан, не бойтесь, — сказал он мягче, чем обычно. — И садитесь вон в то кресло. Я хочу с вами поговорить… Не по службе… Просто… поговорить.             Тэхён подошёл как-то осторожно и сел на краешек кресла, которое Чонгук указал, будто готовый в любой момент встать и уйти. Чимин стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на них внимательным, понимающим взглядом.             — Чимин, — сказал Чонгук, не поворачивая головы, — выйди.             — Господин, — попытался возразить слуга, — но Его Светлость строго велели мне остаться. Вы больны… вдруг что-то понадобится, а капитан… — он запнулся, подбирая слова, не решаясь сказать напрямую, что оставаться наедине с альфой в спальне для омеги неприлично, что это может дать повод для пересудов. — Вдруг вам станет хуже, а я буду далеко, — закончил он, не сводя настороженного взгляда с Тэхёна.             — Я сказал — выйди, — голос Чонгука, слабый от болезни, вдруг стал почти резким, не позволяя перечить. — Я сам решаю, что мне делать. Если папа будет недоволен, я ему объясню. А ты… ничего не видел. Понял?             Чимин посмотрел на него, потом на Тэхёна, потом снова на Чонгука, с обречённой грустью, вздохнул, поклонился и вышел, тихо притворив за собой дверь. Они сидели в тишине, Чонгук — в постели, прислонившись спиной к горе подушек, Тэхён — в кресле у кровати, на самом краю, боясь, позволить себе слишком много. В тишине между ними сквозило напряжение, полное того, что нельзя произнести вслух, но что чувствовалось кожей, дыханием, биением сердец.             — Я надеюсь вы уже поправляетесь, господин? — спросил Тэхён, нарушая тишину. — Я… мы все переживали о вашем здоровье. Чимин сказал, у вас был сильный жар.             — Мне уже лучше, капитан, — ответил Чонгук, чувствуя, как приятно ему слышать этот низкий, ровный голос, который он так ждал. — Спасибо, что пришли. Я знаю, у вас много дел, но… мне хотелось вас видеть.             Тэхён молчал, Чонгук видел, как его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул, и в его запахе появилась горечь, которую Чонгук чувствовал в день их последней прогулки.             — А как вы себя чувствуете, капитан? — продолжил он слабым, хрипловатым от болезни голосом. — Вы тогда… вы отдали мне свой плащ, а сами промокли насквозь. Вы не заболели? Я бы себе этого не простил.             Тэхён, услышав вопрос, чуть наклонил голову, удивляясь такой заботе.             — Я здоров, господин, спасибо, — ответил он. — У меня крепкий организм, знаете солдатская закалка. А вот вы… — он запнулся, и его лицо дрогнуло. — Я виноват перед вами, господин. Я должен… мы должны были вернуться раньше. Не позволить вам мёрзнуть под дождём. Это моя ошибка, я не уберёг вас…             — О нет, что вы, капитан, — Чонгук покачал головой, и локон упал ему на лоб. — Я сам захотел поехать, не послушался ни папу, ни Чимина. И я ни о чём не жалею… Наш разговор… тогда… Тут нет вашей вины… не казните себя.             Тэхён поднял на него глаза, и омега увидел в этом взгляде всё, чего ждал так долго. В нём не было ответов или признаний, но уже было обещание, надежда на чувства.             — Вы тогда… говорили, что не имеете права, капитан, — сказал Чонгук тихо, почти шёпотом. — Я подумал над вашими словами, и мне кажется, что это не так, вы… имеете. Все имеют право на любовь, ведь, правда? Даже… даже те, кто не знает, как сказать об этом вслух. Я не знаю, что будет дальше, но хочу, чтобы вы верили и знали… это.             Тэхён не нашёл что ответить, боясь сказать лишнее, понимая, о чём именно хотел сказать Чонгук, но не мог произнести это прямо. Они помолчали ещё немного, молчание становилось всё более неловким и странным, полное невысказанных признаний и слов.             — Погода, говорят, налаживается, — сказал Тэхён, первым не выдержав напряжения. Разговор о погоде был нейтральным и безопасным, хоть и звучал сейчас глупо и неуместно. Но он не знал, о чём можно говорить, когда хочется говорить совсем о другом?             — Да, — ответил Чонгук, с лёгкой нервной усмешкой. — Чимин сказал, что завтра обещают солнце, хотя октябрьское солнце — это обман. Оно светит, но не греет.             — Как и многие люди, — тихо добавил Ким, и Чонгук посмотрел на него внимательно, долгим, изучающим взглядом.             — Вы циник, капитан, — сказал он. — Или разочарованы в людях?             — Я реалист, господин, — ответил Тэхён, не отводя глаз. — Я видел много разных людей: хороших и плохих. И понял, что лучше не ждать от них слишком многого. Тогда не будет разочарований.             — А от себя? — спросил Чонгук, и его голос дрогнул. — Вы, кажется, слишком многого требуете от себя?             Альфа произнёс, после небольшой паузы:             — От себя… ну, наверное, да. Я не могу дать себе слабину. Я должен быть лучше, сильнее, надёжнее. Потому что на мне ответственность за тех, кто мне доверяет… За тех, кто… кто мне дорог.             Он не сказал «за вас», но Чонгук услышал эти слова в паузе, в том, как дрогнул голос, в том, как Тэхён отвёл взгляд, будто боялся, что омега прочтёт в его глазах то, что нельзя показывать. Они снова замолчали, но уже без той неловкости, словно уже всё было сказано и понятно.             Через некоторое время, когда за окном начало темнеть, Чонгук вдруг вспомнил, что уже давно пора принять лекарство. Микстура, которую прописал лекарь, стояла на комоде в пузатом, тёмно-коричневом флаконе с узким горлышком. Рядом с ним на подносе лежало всё необходимое: столовая ложка из серебра, стакан с водой и маленькое полотенце, чтобы вытереть губы. — Капитан, вас не затруднит позвать Чимина? — сказал Чонгук, делая движение, чтобы позвать слугу. — Мне нужно принять лекарство.             — Я могу сам, господин, если вы позволите, — Тэхён остановил его жестом и сказал с почтительной робостью, боясь, что его предложение слишком неуместное. — Не нужно звать Чимина, Ваша Милость, я… я справлюсь.             Чонгук посмотрел на него, смутившись, но кивнул, соглашаясь. Тэхён взял поднос с лекарством и поставил на тумбочку рядом с кроватью.             — Хорошо, — сказал он, наливая в ложку густую, тёмную жидкость, которая пахла горечью и мятой. — Будет, наверное, горько, но нужно выпить всё.             Ким поднёс ложку к губам Чонгука, будто ребёнку, придерживая под ней сложенный платок, чтобы случайная капля не упала на одежду. Пальцы альфы, привыкшие к тяжёлой рукояти сабли, сейчас двигались с непривычной мягкостью и вниманием. Чонгук не сводил с них глаз, чувствуя, что почти забыл про горечь лекарств, благодаря этой обычной и трогательной заботе.             — Откройте рот, — тихо сказал Тэхён, и Чонгук, как заворожённый, повиновался. Ложка коснулась его губ холодом серебра, и горькая жидкость обожгла язык и горло, омега скривился, закашлялся, чувствуя, как эта горечь разливается по рту, не желая уходить.             — Потерпите, Ваша Милость, — прошептал Тэхён, с сочувствием и тревогой, что омеге захотелось заплакать. — Сейчас, вот уже всё, я дам вам воды.             Он положил ложку на комод, взял стакан и протянул Чонгуку. Омега сделал глоток, чувствуя, как вода смывает горечь, оставляя во рту прохладу. Тэхён взял платок, осторожно проводя им по губам Чонгука, стирая воду. Пальцы Кима касались кожи, и от этих прикосновений по телу омеги пробегала дрожь. Он замер, не в силах пошевелиться, боясь, что если сделает хоть одно движение, это наваждение исчезнет. Он чувствовал близость Тэхёна, его дыхание, слышал, как бьётся его сердце. Запах имбиря, пряный и тёплый, окружал его со всех сторон, проникал в каждую клетку, и Чонгук понимал, что эти мгновения он запомнит навсегда.             — Лекарство отвратительное, — прошептал он, голос дрожал уже не от слабости, а от того, что происходило у него внутри. — Но ради того, чтобы вы так за мной ухаживали, я готов пить его каждый день.             Тэхён, услышав это, остановился, рука с платком дрогнула. Взгляд его показался омеге самым настоящим, искренним, который он когда-либо видел. Они смотрели друг на друга, будучи так близко, слишком близко для господина и служащего, слишком близко для тех, кто должен держать дистанцию. Между ними будто натянулась прочная нить, что связывает людей, которым суждено быть вместе, даже если весь мир против.             «Почему ты не можешь быть всегда рядом? — хотел спросить Чонгук, и слова эти вертелись на языке, готовые сорваться в любую секунду. — Почему не можешь быть всегда таким? Почему ты не… почему мы не…»             В голове вертелись фразы, которые было страшно даже думать, не то, что произнести вслух: «я хочу быть с тобой», «останься», «ты нужен мне вовсе не как охранник, а как… как тот, кто…». И это пугало больше, потому что если он скажет, то обратной дороги не будет. И он не знал, готов ли к этим переменам. И боялся, что Тэхён — не готов.             Они оба смутились одновременно, как будто между ними пробежал электрический разряд, который заставил их отстраниться, отвести взгляды, сделать вид, что ничего не произошло. Тэхён убрал платок, поставил стакан на комод, поправил флакон с лекарством суетливыми движениями, немного нервными. И снова это неловкое молчание, уже не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слов, способных выразить то, что происходило между ними, не существовало в природе. Они смотрели друг другу в глаза, пытаясь сказать всё, что было в душе. Тишину нарушил осторожный стук в дверь. Чимин, приоткрыв её ровно настолько, чтобы просунуть голову, извиняющимся голосом произнёс:             — Прошу прощения, господин. Господин Мин Юнги просил капитана зайти к нему. — Добавил он, глядя на Тэхёна. — Он сказал, дело не терпит отлагательств.             Тэхён медленно поднялся, неохотно покидая место, где ему было хорошо, идя туда, где его ждут заботы и проблемы, от которых он устал, но которые никто не решит за него.             — Мне пора, господин, — сказал он, с явным сожалением, почти с тоской. — Выздоравливайте. Я… я ещё зайду, если вы позволите.             — Конечно, — ответил Чонгук, стараясь говорить ровно, хотя внутри у него всё кричало от желания остановить Тэхёна, не отпускать, сказать: «Останьтесь. Пожалуйста. Ещё немного». — До свидания, капитан. Приходите завтра… Я буду ждать…             Во взгляде альфы Чонгук заметил борьбу между надеждой и долгом, желанием и страхом, между «хочу» и «нельзя». Тэхён коротко кивнул, почтительно поклонился и вышел, тихо притворив за собой дверь. Чонгук остался один. Он лежал в постели, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, что с уходом Кима внутри вдруг образовалась пустота. Тишина в комнате стала давящей, а воздух — спёртым и душным, хотя окно было приоткрыто и впускало влажную прохладу октябрьского дня. Омега откинул одеяло и провёл ладонью по шее, кожа была липкой, влажной. Несколько дней болезни, жара и обильного потоотделения оставили своё неприятное ощущение, и даже регулярные обтирания, которые Чимин делал с терпеливой заботой, не могли заменить ощущения чистоты, к которому Чонгук привык, принимая ванну не реже раза в неделю.             Он приподнялся на локтях, прислушиваясь к своему телу. Слабость ещё держалась, но жар окончательно спал, голова была ясной, и единственное, чего хотелось сейчас — это смыть с себя остатки болезни, почувствовать себя снова человеком, а не больным, укутанным в одеяла. «Мне нужно искупаться, — подумал он, морщась от неприятного ощущения липкости на коже. — И подумать в тишине»             — Чимин, — позвал он негромко. — Приготовь ванну. Я хочу искупаться. И принеси, пожалуйста, ту соль с лавандой, что папа привёз из столицы.             Чимин обеспокоенно нахмурился, подходя ближе. — Господин, но вам ещё рано. Лекарь сказал, что нужно беречь себя. Вода горячая, жар может вернуться, и...             — Чимин, — произнёс Чонгук настойчиво, — я чувствую себя грязным. Я не могу больше лежать в этой постели. Просто помоги мне дойти до купальни, и я сам справлюсь.             Чимин вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Когда ванна была готова, он помог своему господину подняться, поддерживая под локоть, и они медленно прошли в небольшую, но изящно обустроенную комнату, которая примыкала к спальне. Купальня была небольшой, но граф Сокджин, зная о любви сына к долгим водным процедурам, распорядился обустроить её с особым тщанием. Большая глубокая ванна из полированной меди, которую слуги наполняли горячей водой с кухни, множество бутылочек с эссенциями и маслами, мягкие полотенца, халаты — всё здесь дышало уютом и заботой. Чонгук любил это место. Здесь он мог побыть собой, снять маски, отпустить тревоги, которые копились в душе. Здесь он часто думал, часто мечтал, а иногда, особенно в последнее время, часто вспоминал.             Чимин помог ему раздеться и бережно поддерживал, пока омега погружался в горячую воду, пахнущую лавандой и ромашкой. Тепло разлилось по телу, снимая напряжение, унося с собой остатки слабости. Чонгук опустился глубже, до плеч, и закрыл глаза, позволяя воде обнимать его, успокаивать.             — Я буду рядом, господин, — сказал Чимин, опускаясь на колени у края ванны и беря в руки мягкую губку. — Позвольте, я помогу вам.             Чонгук не стал возражать. Это было привычно, Чимин мыл его много лет, и в этом был особый, уютный ритуал, который всегда успокаивал, помогал расслабиться. Омега сидел в воде, позволяя камердинеру заботливо намыливать плечи, спину, руки, и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает его. Но сегодня почему-то ничего не помогало. Мысли его, такие податливые обычно, сегодня упрямо возвращались к одному и тому же человеку. Чонгук закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на прикосновениях губки, на запахе лаванды, на тихом плеске воды, но перед внутренним взором снова и снова вставал образ Тэхёна. Его лицо, когда он стоял у постели с подносом в руках. Его сильные пальцы, которые двигались с непривычной нежностью, когда он промокал его губы. Его низкий голос, с той особенной хрипотцой, от которой у Чонгука трепетало и ёкало внутри: «Откройте рот».             Омега вспоминал, как Тэхён придерживал платок под его подбородком, как его пальцы скользнули по коже, стирая каплю воды с губ. Как он смотрел на него: не как слуга на господина, не с той холодной отстранённостью, что была между ними прежде, а иначе, почти нежно. Так, будто видел что-то важное, пытался запомнить. И запах — это до боли уже родной, пряный аромат, который тогда окружил Чонгука плотным коконом, проникая в лёгкие, смешиваясь с его собственным дыханием, оседая где-то глубоко в груди и оставаясь там навсегда. Этот запах он чувствовал до сих пор в памяти, в воображении, в каждой клетке тела.             Чонгук вдруг почувствовал, как по телу пробегает горячая волна, не имеющая ничего общего с температурой воды. Она родилась где-то внизу живота и стала расползаться, заполняя каждую клетку, каждую мышцу, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание становиться глубже и чаще. Он открыл глаза, глядя на свои руки, лежащие на поверхности воды, на пузырьки пены, на дрожащий свет свечи, отражающийся в медных боках ванны. «Что происходит? — подумал он с тревогой. — Я снова заболел? Почему сердце так колотится? Почему так горячо и... и плотно внизу живота?» Ощущение было смутно знакомым. Чонгук где-то в глубине памяти узнавал это томление, эту тянущую, настойчивую пульсацию, нечто подобное он испытывал во время течек, когда тело подчинялось древним, природным законам, требуя продолжения рода. Тогда всё было просто и понятно: организм делал своё дело, независимо от мыслей и желаний. Это было предсказуемо, привычно, просто физиология, не больше, но сейчас было иначе.             Сейчас не было течки, только воспоминание о капитане. О его янтарных глазах, о низком голосе, о том, как его пальцы касались губ Чонгука, о пряном запахе имбиря, который, казалось, до сих пор витал в воздухе. И один только образ рождал в теле жар и возбуждение. Это страшило сильнее, чем он мог себе признаться. Чонгук не понимал этого чувства. Оно было незнакомым, новым, пугающим своей силой. Всё смешалось: и мысли, и чувства, и желания, всё было о Тэхёне, и омега не знал, как с этим справиться.             — Господин, вам нехорошо? — Чимин, заметив, как напряглись плечи его господина, как сбилось его дыхание, отложил губку и с тревогой заглянул в лицо Чонгука. — Вы побледнели. Может быть, выйти из воды?             — Нет, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Нет, всё в порядке... Просто... продолжай.             Чимин с сомнением посмотрел на него, но взял губку и снова провёл по плечам, по шее. И в этот момент Чонгук с ужасом осознал, что его тело реагирует на мысли, на образы, на воспоминания, которые его преследуют. Каждый раз, когда он думал о Тэхёне, внизу живота становилось горячее, плотнее, тяжелее. Он опустил взгляд под воду, туда, где прозрачная поверхность искажала очертания его тела. И замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, а щёки заливает жгучий стыд. Его член медленно, но неотвратимо поднимался, наливаясь тяжестью, становясь твёрдым, вопреки всему, что он знал о себе. Чонгук не верил своим глазам, этого не случалось с ним никогда, только во время течек. Возбуждение нарастало, становясь почти болезненным, и омега понял, что ещё мгновение, и он не сможет это скрыть. Он резко сел прямее, прижимая колени к груди и скрещивая руки на них, чтобы вода и пена скрыли то, что происходило с его телом. Сердце билось пойманной птицей, щёки горели огнём, и единственное, чего он хотел сейчас — это остаться один, спрятаться от этого пристального, обеспокоенного взгляда.             — Чимин, — сказал он, и голос его дрогнул, выдавая смятение. — Выйди, пожалуйста, выйди.             Чимин нахмурился, не понимая.             — Но, господин, вы больны, вам нужна помощь. Я не могу оставить вас в таком состоянии. Вы дрожите, у вас жар... — он потянулся, чтобы коснуться лба Чонгука, но омега отстранился.             — Я не болен, — перебил его Чонгук, чувствуя, как стыд смешивается с отчаянием. — Со мной всё хорошо. Просто... просто выйди. Мне нужно побыть одному.             — Господин, я не могу вас оставить, — возразил Чимин, и в голосе его слышалась тревога. — Его Светлость приказали мне следить за вами. Если вы ослабнете, если вам станет хуже...             — Чимин! — голос Чонгука стал резче. — Я сказал — выйди. Сейчас же! И не заходи, пока я не позову, ни под каким предлогом. Ты понял меня?             Чимин вздрогнул от этого тона. Он привык к капризам своего господина, но сейчас тон Чонгука не терпел возражений, говоря, что это не каприз, это приказ. И, как ни тяжело было ему оставлять больного омегу одного в горячей воде, Чимин подчинился. Он медленно поднялся с колен, поклонился и, бросив последний обеспокоенный взгляд на своего господина, вышел из купальни, плотно закрыв за собой дверь. Чонгук остался один. Он сидел в горячей, пахнущей лавандой воде, чувствуя, как возбуждение продолжает пульсировать внизу живота, настойчиво, требовательно, не желая уходить. Он смотрел на свои руки, дрожащие от напряжения, на свою грудь, вздымающуюся от частого, сбитого дыхания, и пытался понять, что же с ним происходит.             «Это из-за него…»             Мысль пришла в голову, обосновавшись там, такая ясная, неоспоримая. Это не случайность, не вода, не усталость, это — Тэхён. Один только образ капитана, заставил тело Чонгука отреагировать так, как оно не реагировало ни на кого и никогда. Даже во время течек это было иначе. Всё было о нём. О его близости, о его голосе, о его запахе, который до сих пор жил в памяти. Это было настоящее влечение, постыдное для омеги его положения и одновременно прекрасное, потому что оно было искренним, неподдельным. Чонгук прикрыл глаза, ощущая внутри странную смесь стыда, отчаяния и... надежды. Он хотел Тэхёна, и это желание было сильнее всех запретов, всех сословных преград, всех страхов.             «Как же быть? — думал он, пока возбуждение медленно начинало отпускать, оставляя после себя усталость. — Как мне жить с этим? Как смотреть на него после того, что я понял? Как делать вид, что ничего не изменилось, когда внутри меня всё уже по-другому?» Он сидел в остывающей воде, пока тело не начало дрожать от холода, и только тогда, когда тело пришло в норму, Чонгук позвал Чимина. Камердинер вошёл мгновенно, будто ждал у двери, и, не говоря ни слова, помог своему господину выбраться из ванны. Он закутал его в мягкое, тёплое полотенце и повёл обратно в спальню, чувствуя, как Чонгук дрожит — но уже не от холода. Они молчали, Чимин помог графу лечь в постель, поправил одеяло, подоткнул края, и только когда омега уже закрыл глаза, он тихо спросил:             — Господин... вы в порядке? Может быть, принести вам чаю, господин? Или тёплого молока? Может быть, позвать лекаря? Выглядите очень бледным...             — Нет, мне ничего не нужно, — ответил Чонгук, не открывая глаз. — Всё хорошо, Чимин... Просто устал, оставь меня, я хочу поспать.             Чимин хотел что-то сказать, но передумал. Он знал, что когда его господин говорит «оставь меня», это значит — не надо вопросов. Он поклонился и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Чонгук остался один в темноте своей спальни. За окном уже давно стемнело, в комнате горела только одна свеча, оставленная Чимином на прикроватном столике, и омега думал о том, что произошло за эти месяцы. О том, как изменилось его отношение к Тэхёну. О том, почему теперь, когда капитан уходит, ему хочется бежать за ним, остановить.             «Неужели у меня появились чувства к капитану? — спросил он себя, и вопрос этот, заданный мысленно, прозвучал так громко, что, казалось, отозвался эхом в пустой комнате. — Неужели я… неужели я влюбился?» Как только он произнёс это у себя в голове, возник протест, ведь это разрушало все его привычные представления о жизни. «Нет, — сказал он себе, прижимая руки к груди, где стучало сердце. — Этого не может быть. Этот альфа совершенно не подходит мне… Наши отношения невозможны… Папа никогда не согласится… И вообще, это ведь противозаконно… Я не смогу». Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться. «И вообще, — продолжал он убеждать себя, — он ведь так не нравился мне всего месяц назад. Так раздражал своим каменным лицом, своим молчанием, своей невозмутимостью. Я не мог смотреть на него. Я придирался к нему… Куда всё это делось? Почему всё так изменилось? Почему теперь, когда он рядом, мне… нужно это? Почему его запах… без него трудно дышать?»             Но теперь он знал ответ. Всё изменилось, потому что он позволил себе увидеть в Тэхёне не просто охранника, а человека, который был сильным и надёжным, который заботился о нём не потому, что ему платили, а потому что это было в его натуре. Человека, который смотрел на него так, как никто не смотрел, не как на графского сына, не как на выгодную партию, а как на того, кто был ценен сам по себе, без титулов и богатства. «Что же мне делать? — прошептал он в темноту, сжимая в руках край одеяла. — Как мне быть, если я хочу того, чего не могу иметь? Если я хочу того, что разрушит всё?» Но ответа не было, только тишина комнаты, Чонгук закрыл глаза, и перед ним снова возник образ Тэхёна — серьёзного, сдержанного, такого далёкого и одновременно такого близкого. Омега улыбнулся сквозь слёзы, которые вдруг выступили у него на глазах, и позволил себе просто чувствовать, что он не хочет от этого отказываться, даже если это невозможно.

****

            В то время, пока Чонгук погружался в горячую воду, пытаясь смыть с себя остатки болезни и навязчивые мысли, Тэхён уже спускался по лестнице в кабинет Мин Юнги. Тэхён, выйдя из спальни, прикрыл за собой дверь и остановился в коридоре. Он медленно выдохнул, проводя рукой по лицу, прислонился затылком к стене и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. «Что за чертовщина со мной творится?» — подумал он, глядя в потолок.             Он попытался убедить себя, что это просто уважение, просто забота, просто желание помочь больному, но знал, что лжёт сам себе. Ему нравилось быть рядом с Чонгуком, смотреть, как тот улыбается, как поправляет волосы, как доверчиво принимает лекарство. Нравилось чувствовать его близость, слышать его голос, и это пугало. Он оттолкнулся от стены и медленно пошёл по коридору к лестнице, ведущей в кабинет Мин Юнги, меряя пол тяжёлыми шагами. Он думал о том, что позволять себе такие чувства глупо и опасно. Их положение слишком разное, и это не изменить, даже если омега относится к нему с симпатией, это ничего не меняет, они не могут быть вместе.             Он спустился по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом возвращается к реальности, к своим обязанностям, к той жизни, где нет места мечтам. «Я не имею права даже думать об этом», — сказал он себе, подходя к двери кабинета. — «Чем раньше я это пойму, тем лучше для нас обоих». Альфа постучал в дверь кабинета начальника.             — Войдите, — раздалось из-за двери.             Тэхён вошёл. Мин Юнги сидел за своим столом, заваленным бумагами, и лицо его было серьёзным, мрачным.             — Садись, капитан, — сказал он, кивая на стул напротив. — Есть разговор. Тэхён сел, и, помолчав несколько секунд, собираясь с мыслями, Мин Юнги заговорил ровным, деловым тоном, с напряжением, которого Тэхён не слышал в нём раньше.             — Сразу к делу: ты был прав насчёт маркиза Ли Минхо, — сказал он. — Я навёл справки, как ты просил. И то, что узнал, весьма неприятно.             Тэхён, который уже приготовился к худшему, но всё равно надеялся, что его подозрения окажутся ложными, напряжённо сжал подлокотники кресла.             — Что с ним не так? — спросил он.             — Он игрок, — ответил Мин Юнги, с презрением, которое он даже не пытался скрыть. — Мот и мошенник. Он проиграл всё своё состояние в карты: поместья, земли, драгоценности, даже фамильные реликвии, которые передавались в его роду поколениями. Сейчас он в долгах как в шелках, а его поместье уже выставлено на продажу. Кредиторы давят, требуют вернуть деньги, а ему нечем платить.             Альфа догадывался, что этот маркиз совсем не тот, за кого себя выдаёт, но чтобы настолько…             — Брак с графом Чонгуком, — продолжал Мин Юнги, — ему нужен не для любви и не для семьи. Ему нужно прибрать к рукам богатства семьи Чон, поправить свои дела, раздать долги, а потом, скорее всего, промотать и их. Такие люди не останавливаются, им всегда мало.             Он помолчал, давая Тэхёну время осознать услышанное, потом добавил:             — Я уже доложил Его Светлости графу Сокджину. Он был… потрясён. Сначала не мог поверить, потом пришёл в ярость. Приказал отказать маркизу Ли от нашего дома и не пускать его больше на порог. И велел передать вам благодарность, капитан. За то, что вы забеспокоились, настояли на проверке, уберегли семью от позора и разорения.             Тэхёну нечего было сказать. Он, конечно, чувствовал облегчение оттого, что опасность миновала, что Чонгук не попадёт в лапы этого проходимца. Но вместе с облегчением на душе было тяжело, оттого, что в этом мире так много людей, которые готовы использовать других ради своей выгоды. И что Чонгук, такой умный, был настолько очарован, что чуть не стал жертвой одного из них.             — Я рад, что смог помочь, — сказал он, наконец. — Это моя работа — защищать семью графа от любых угроз. Даже от таких, которые приходят под видом друзей и женихов.             Мин Юнги кивнул, выказывая своё уважение.             — Хорошая работа, капитан, — сказал он. — Вы можете идти.             Тэхён поднялся, поклонился и вышел; в коридоре, уже идя к себе в казарму, он сказал себе:             — Хорошо. Слава богу, я успел.             На следующий день, когда Чонгук уже чувствовал себя лучше: жар спал окончательно, кашель стал реже, и даже слабость уже не была такой мучительной, в его спальню зашёл Сокджин. Вид у графа был взволнованный, даже встревоженный, и Чонгук, заметив это, насторожился.             — Что случилось, папа? — спросил он, приподнимаясь на подушках. — У вас такое лицо, будто вы пришли сообщить о смерти близкого родственника.             — Хуже, — сказал Сокджин, садясь на край постели и беря Чонгука за руку. — Тот жених, маркиз Ли Минхо… он оказался мошенником.             Чонгук, который уже успел забыть о маркизе, после их прогулки и болезни другие заботы заняли его мысли, удивлённо поднял брови.             — Что значит — мошенником? — спросил он. — Он казался таким… обаятельным, таким искренним.             — Искренним, как голодный волк, который смотрит на овцу, — горько усмехнулся Сокджин. — Он проиграл всё своё состояние в карты, весь в долгах, его поместье продаётся с молотка. А взять тебя в мужья он хотел, чтобы завладеть нашим богатством, раздать долги, а потом… потом, наверное, промотать и наше.             Чувства Чонгука смешивались в один густой, невкусный коктейль из удивления, отвращения, страха от того, как близка была опасность, которую он не заметил, и благодарность тем, кто эту опасность предотвратил.             — Как вы узнали? — спросил он.             — Капитан Ким, — ответил Сокджин, с уважением и благодарностью. — Он с первого взгляда почувствовал, что с этим маркизом что-то не так. Попросил Мин Юнги проверить его. И тот, доверяя чутью Кима, навёл справки. Мы вовремя узнали правду, если бы не он, этот проходимец мог бы…             Он не договорил, но Чонгук понял и так всё понял.             — Какое право он имел вмешиваться в мои дела? — спросил он, немного резче, чем подобало. — Капитан всего лишь охранник, а не мой личный детектив. Он должен следить за порядком, а не вынюхивать, кто из женихов…             — Прояви уважение, дорогой, он спас нашу семью, — перебил его Сокджин, с такой твёрдостью, что Чонгук замолчал на полуслове. — Не будь его — мы бы сейчас готовились не к балу, а к свадьбе с человеком, который пустил бы наше состояние по ветру и, возможно, сделал бы твою жизнь невыносимой. Он не обязан был этого делать. Он просто… беспокоился о тебе, о нас. И ничего не просил взамен.             Чонгук посмотрел на усталое лицо папы, на котором читались облегчение и благодарность, и сопротивляться не хотелось. Гнев, который он пытался вызвать в себе, чтобы защититься от того, что было слишком личным, уходил, сменяясь благодарностью и пониманием, и улыбка сама собой появилась на лице. «Он заботится обо мне, — эта мысль грела его, как тёплый плед. — Не потому, что ему приказали. Не потому, что это входит в его обязанности. А потому, что… потому что я ему небезразличен. Потому что он переживает…»             — Я устал, папа, — сказал он после недолгого молчания. — Устал от женихов, от этих визитов, от подарков, от фальшивых улыбок. От того, что они хотят не меня, а мои деньги и титул, положение, детей от меня. Я хочу отложить все визиты, всё это сватовство до бала, а ещё лучше — до следующего года. Мне нужно время, чтобы отдохнуть, привести мысли в порядок, понять, что я на самом деле хочу.             Сокджин посмотрел на него внимательно, долгим, изучающим взглядом, с удивлением. Чонгук никогда не говорил о замужестве с таким спокойствием, с такой взвешенностью. Обычно он либо капризничал, либо злился, либо просто игнорировал разговор. А сейчас он говорил как взрослый: серьёзно, обдуманно, с пониманием того, что решение, которое он примет, повлияет на всю его дальнейшую жизнь.             — Хорошо, — сказал Сокджин после паузы. — Я подумаю, дорогой. Не обещаю, что исполню твою просьбу, но… я подумаю.             Он поднялся, поцеловал сына в лоб и вышел, оставив Чонгука одного с его мыслями, с его сомнениями, с его новой, неожиданной уверенностью в том, что он не хочет замуж. Не хочет пока? Или не хочет ни за кого из тех, кто сватается? Или не хочет ни за кого, кроме одного? «Я не выйду замуж, — прошептал он в темноту. — Не сейчас, не за того, кого выберут другие. Я подожду… Пока не пойму… Или пока… пока он не поймёт».             Остаток октября Чонгук провёл в своей комнате, восстанавливая силы после болезни. Температура больше не поднималась, кашель почти прошёл, и омега набирался сил: появился аппетит и интерес к жизни, но лекарь советовал не торопиться, не переутомляться, побольше лежать и пить тёплое молоко с мёдом. Чонгук старался слушаться, хоть это было и нелегко для него, уж больно ему не хотелось больше быть запертым в четырёх стенах, далеко от того, кто стал для него источником света.             Иногда он выходил в гостиную или в столовую — пообедать с семьёй, поговорить с папой, обнять Сынмина, который скучал по нему и каждый вечер забегал пожелать спокойной ночи. Но большую часть времени он проводил в спальне: лежал, читал, смотрел в окно. И ждал, когда снова увидит Тэхёна. Иногда ему везло. Он выглядывал в окно и замечал высокую фигуру в рубашке или в тёмном сюртуке. Тэхён тренировался с подчинёнными, или возвращался с обхода, или просто проходил мимо. И Чонгук, глядя на него, чувствовал, как на душе становится легко и спокойно. Будто всё встаёт на свои места, и даже самая серая погода перестаёт иметь значение. Но этих мгновений было слишком мало. И омегу по возвращении в постель, вновь охватывала тоска, о которой пишут поэты, от которой ноет в груди и хочется плакать без причины. И чтобы заглушить эту тоску, он возвращался к тому, что всегда помогало ему в трудные минуты — к стихам.             Он доставал из потайного ящика письменного стола чистые листы бумаги, перо, чернильницу и писал. И теперь стихи выходили лучше, чем раньше. Строки будто сами ложились на бумагу: ровные, плавные, наполненные щемящей красотой, когда пишешь не умом, а сердцем. Он писал о любви, которая не спрашивает разрешения, которая приходит, когда её не ждёшь, и остаётся навсегда, даже если ты пытаешься её прогнать. О тоске, что сжимает грудь, когда не можешь быть рядом с тем, кто стал тебе дороже всех. О человеке с «глазами цвета мёда». Омега, выводя эти строки, улыбался сквозь слёзы, потому что знал, что Тэхён никогда не прочитает этих стихов. Никогда не узнает, что они посвящены ему, не поймёт, как много он значит.             «И пусть, — думал Чонгук, перечитывая написанное и чувствуя, как внутри него разливается горькое удовлетворение. — Главное, что я могу это сказать. Хотя бы на бумаге, хотя бы себе». Он прятал листы в тот же потайной ящик, и, забираясь под одеяло, думал о Тэхёне, только о нём.             Иногда непрошенными гостями к нему приходили другие мысли, которых он стыдился, которые старался гнать от себя, но которые возвращались снова и снова, как назойливые мухи в летний день. Он думал о Чимине, о том, что тот каждый день видит Тэхёна, как они разговаривают, как он приносит ему чай, поправляет воротник, касается его руки. Как улыбается ему, и что эта улыбка теперь предназначена тому, к кому Чонгук неравнодушен. Жгучая ревность разъедала его изнутри, он злился на Чимина за то, что тот может позволить себе то, что недоступно Чонгуку.             Он закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Отчаяние, бессилие смешались в один тягучий ком, который никак не получалось проглотить. Он понимал: его чувства обречены, и вовсе не потому, что Тэхён не отвечает взаимностью, в этом он не был до конца уверен. А потому, что между ними стояло слишком многое: титулы, обязательства, сословные границы, которые никто не смеет переступать. «Почему я родился не там? — думал он, впиваясь пальцами в подушку. — Почему я не могу просто встать, подойти, взять его за руку и сказать всё, что накопилось? Ну чем Чимин лучше? Он ведь такой же омега, как и я».             Иногда, в минуты самой чёрной тоски, он думал: «Надо отдать Чимина замуж за кого-нибудь из слуг. Убрать с дороги, чтобы он не крутился вокруг капитана, не отвлекал его». Эта мысль была слишком жестокой, слишком несправедливой, низкой для человека, который считал себя благородным. И омега сам стыдился этой мысли, того, что готов пожертвовать тем, кто был с ним рядом все эти годы, кто ухаживал за ним в болезни, кто прощал ему капризы и придирки, кто любил его, как брата, ради того, чтобы устранить соперника.             «Что со мной происходит? — спрашивал он себя, злясь на себя. — Я становлюсь чудовищем. Ревность превращает меня в того, кого я ненавижу. Я готов предать близкого человека, потому что… потому что боюсь, что он отнимет у меня Тэхёна».             Тэхён тоже скучал, хоть и старался бороться с этим. Почти каждый день, встречая Чимина в коридоре или на кухне, он спрашивал как будто невзначай, как будто между прочим, о здоровье графа Чонгука.             — Как господин? Ему лучше? — спрашивал он, казалось бы, спокойно, но Чимин, который научился читать между строк, слышал нетерпение и напряжение.             — Да, капитан, — отвечал Чимин, с неизменной улыбкой, — уже лучше. Вчера спускался к обеду, даже шутил. Его Светлость сказали, что ещё несколько дней, и он полностью поправится.             Тэхён кивал, делал вид, что ему всё равно, и шёл по своим делам, ликуя от радости. Ему было просто необходимо слышать, что Чонгук поправляется, так приятно, что он снова улыбается. Что он выходит из комнаты и, может быть, скоро они снова увидятся не мельком, не издалека. Он ждал этой встречи больше, чем сам себе был готов признаться. Ждал с нетерпением, которого раньше никогда не испытывал, как ждут чуда, с замиранием сердца, с надеждой, с трепетом. Ему хотелось поговорить с Чонгуком не о службе, не о погоде, не о пустяках. О том, что было между ними, что они оба чувствовали, но не решались сказать.             «Я же не идиот, — думал Тэхён, стоя на посту у ворот и глядя в серое, осеннее небо. — Я понимаю, что мои чувства к нему перешли все грани. Это давно не профессиональная забота, не симпатия, не уважение. Это… возможно, это… любовь. Которая делает человека счастливым и несчастным одновременно». Пугало до холодного пота на спине, до дрожи в коленях. Он профессиональный военный, альфа, который не боялся ни пуль, ни штыков, боялся одного — своего собственного сердца.             «Он недоступен для меня, — думал Тэхён, и мысль эта была такой тяжёлой, такой неподъёмной, что, казалось, пригибала его к земле. — Как звезда на небе. Я вижу его свет, но никогда не смогу дотянуться. И даже если он… даже если он чувствует то же самое — что изменится? Ничего».             Он загружал себя работой, тренировками, стараясь отвлечься от тягостных дум, но всё было тщетно. Особенно тяжело было по ночам, когда стоило лишь закрыть глаза, под веками было бледное лицо Чонгука, с подрумяненными щеками, с распущенными волосами, с глазами, которые смотрели на него так доверчиво, так открыто, так… любяще?             «Мне кажется? — спрашивал он себя, и голос его, мысленный, дрожал от надежды, которую он боялся впустить в сердце. — Или он действительно… чувствует что-то ко мне? Или я просто хочу, чтобы это было правдой?». Страшно было поверить в это, потому что если окажется, что Чонгук равнодушен к нему — это будет больно. Но если окажется, что не равнодушен — это будет ещё больнее. Потому что тогда придётся альфе выбирать самому, и он не сможет выбрать их.             Однажды утром, перед тем как заступить на дежурство, Тэхён заметил, что стоит перед маленьким, мутноватым зеркалом, которое висело в казарме над умывальником, и поправляет форму. Он никогда раньше не заботился так тщательно о том, как выглядит. Форма есть форма, главное, чтобы была чистой и не мятой. А сейчас он проверил, хорошо ли начищены сапоги, ровно ли сидит мундир, не торчит ли воротник, не выбилась ли прядь волос из-под шляпы. Из зеркала на него смотрел не просто капитан Ким Тэхён, профессиональный охранник, выполняющий свои обязанности, а влюблённый альфа, который прихорашивался перед встречей с тем, кто стал для него важнее всего.             — Что ты делаешь? — спросил он себя с ужасом. — Ты прихорашиваешься перед сменой? Перед тем, как увидеть ЕГО? Перед тем, как… как в который раз разбить себе сердце?             Он резко отвернулся от зеркала, вышел в коридор и всю дорогу до главного входа ругал себя последними словами, напоминая знать своё место и забыть про глупые мечты. Но когда он увидел Чонгука, такого бледного после болезни, ещё слабого, но уже такого красивого в простом, домашнем костюме без вышивок и кружев, такого естественного, такого настоящего, сердце его пропустило удар, потом ещё один. Потом забилось так сильно, что стало почти больно.             Чонгук стоял у входа, разговаривал с Сынмином и улыбался брату так тепло, искренне. И Тэхён, глядя на него, понял: все его попытки быть профессионалом, все его запреты, все его «нельзя» рассыпаются в прах. Он уже был окончательно влюблён в этого омегу. «Остаётся только надеяться, — подумал Тэхён, глядя, как Чонгук, заметил его. — Остаётся только надеяться, что мы сможем это пережить, что боль утихнет, что время лечит. Что когда-нибудь я перестану думать о нём каждую секунду».             Но он знал, что время не лечит, а только притупляет боль, но не убирает её совсем. И даже через много лет, когда он будет старым, седым, уставшим от жизни, он будет помнить эти чёрные глаза, этот запах лилии, эту улыбку, которая была только для него.             — Доброе утро, капитан, — сказал Чонгук, подходя ближе. Альфа ясно услышал дрожь в голосе от волнения и от радости, оттого, что они снова рядом.             — Доброе утро, господин, — ответил Ким, ровно и спокойно, как всегда. Но Чонгук был почти уверен, что уловил в его тоне то, чего не слышал никогда: нежность и обещание, что он будет рядом, пока сможет, пока позволят, пока не прогонят.             Они стояли друг напротив друга — альфа и омега, двое, которым не суждено быть вместе, но которые уже не могли друг без друга. И мир вокруг них замер, как будто хотел дать им ещё несколько драгоценных секунд, прежде чем снова начнётся обычная жизнь, с её правилами, запретами и расстояниями. А за окном, за стенами, за воротами поместья, шёл дождь. Но для них двоих в этом дожде было что-то очищающее, обнадёживающее. Как будто сама природа плакала о том, что они не могут быть вместе. Или, наоборот, радовалась тому, что они нашли друг друга даже в этом мире, где любовь между человеком и человеком, разделённым пропастью сословий, была невозможна. Или только казалась невозможной, время покажет. А пока они просто стояли и смотрели друг на друга, и этого было достаточно.