Глава шестая. Не слуга, наследник чести
29 июня 2026 г., 08:31
Октябрь в Эстеллии не был месяцем суровым. В этом королевстве, где даже в самую холодную зиму не выпадал снег, а апельсиновые деревья цвели и плодоносили круглый год, само понятие «суровая осень» казалось чем-то из чужих, северных сказок. И всё же октябрь приносил с собой перемены. Дожди, которые в сентябре были редкими гостями, теперь шли часто — не щедрые, летние ливни, что омывают землю и уходят, оставляя после себя радугу и свежесть, а долгие, мелкие, пронизывающие, которые, казалось, могут идти бесконечно, заставляя людей кутаться в плащи и ждать солнца.
Температура, впрочем, оставалась вполне сносной для прогулок. Достаточно было надеть лёгкий плащ или чуть более плотный сюртук вместо обычного жилета, и можно было выходить в сад, не опасаясь ни простуды, ни испорченного настроения. Единственной неприятностью была неожиданность, что дождь мог пойти внезапно, в самое неподходящее время, разрушив все планы, промочив наряд до нитки и заставив слуг бегать с полотенцами.
В поместье графа Чона царила предпраздничная суета. Новогодний бал во дворце, о котором было объявлено ещё в июле, приближался неумолимо. Сокджин, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, всё больше наседал на сыновей, напоминая им о важности новогоднего бала при дворе — события, которое могло определить их судьбу, если не навсегда, то на долгие годы вперёд.
— Вы должны быть безупречны, — повторял он за завтраком, за обедом и за ужином, не уставая, как заведённая шкатулка, воспроизводить одну и ту же мелодию. — От того, как вы покажете себя, зависит, кто обратит на вас внимание. А от того, кто обратит на вас внимание, зависит всё остальное. Помните об этом, прошу вас. Не ради меня, а ради себя.
Портные, которых Сокджин выписал из столицы, работали не покладая рук. В специально отведённой для них комнате на первом этаже теперь висели отрезы дорогих материй: шёлк из Фрилэнда, переливающийся всеми цветами радуги; тяжёлый бархат из южных портов, тёплый, как летний вечер; тончайшее сукно, которое, казалось, дышало вместе со своим владельцем. Портные сновали с иголками, сантиметрами, ножницами, примеряли, снимали мерки, перекраивали, перешивали, спорили о фасонах, восхищались тканями, вздыхали над кружевами, и дом гудел, как потревоженный улей. Ювелирам были заказаны подходящие украшения. В тишине, под мерцанием свечей, рождались броши, заколки, колье из золота и серебра, с аметистами, сапфирами, топазами и бриллиантами.
Учителя танцев приезжали в поместье по нескольку раз в неделю. Они привозили с собой музыкантов со скрипками и виолончелями, которые рассаживались в углу гостиной и играли менуэты, вальсы, контрдансы, а Чонгук и Сынмин, иногда вместе с Джисоном и Чонином, если те приезжали погостить, кружились по паркету, разучивая па, которые должны были исполнить на балу. Учитель — старый француз с пышными усами и вечно недовольным лицом — стучал такт, покрикивал, поправлял осанку, и даже Чонгук, который считал себя мастером танцев, иногда получал замечания, от которых краснел и злился, но переделывал, потому что на балу нельзя было ударить лицом в грязь.
Приезжал и учитель этикета — худощавый, сухой старик с жёсткими манерами и острым взглядом. Он учил, как правильно входить в зал, как кланяться королю, как держать веер, как отвечать на комплименты, как принимать приглашения на танец, как отказывать, не обижая. Для Сынмина, для которого этот бал был первым выходом в свет такого масштаба — ведь омеги допускались к королевскому балу с шестнадцати лет, и Сынмин как раз достиг этого возраста весной — уроки эти были особенно важны. Он слушал учителя с раскрытым ртом, записывал каждое слово в маленькую книжечку, которую носил с собой, и по вечерам, перед сном, перечитывал записи, чтобы лучше запомнить.
Иногда, когда какая-то деталь не укладывалась в голове, Сынмин приходил к брату и просил объяснить ещё раз. Что значит «опустить ресницы, но не слишком низко»? Как именно «сложить губы в вежливую, но не заинтересованную улыбку»? И можно ли, если очень хочется пить, попросить воды, или это будет сочтено дурным тоном? Чонгук, который сам прошёл через всё это три года назад, когда ему только исполнилось шестнадцать и его впервые вывезли в свет, объяснял терпеливо и мягко, забывая о своих капризах и становился просто старшим братом: заботливым, внимательным и нежным.
— Главное, — сказал он однажды, когда Сынмин, уставший после долгого урока, сидел на диване в гостиной и смотрел на свои туфли с видом побитой собаки, — не бояться. Все эти правила для того, чтобы тебе было удобно, а не для того, чтобы ты мучился. Если забудешь, как кланяться, ты просто улыбнись. Улыбка всегда лучше любого реверанса.
Сынмин поднял на него доверчивые глаза, в которых стояли слёзы от усталости и переживаний.
— А если я упаду? — спросил он шёпотом. — Представь: вхожу в зал, спотыкаюсь о собственные ноги и лечу на пол. Что тогда?
— Тогда я скажу, что это ты решил поклониться королю особым образом — низко-пренизко, чтобы он запомнил тебя навсегда, — ответил Чонгук, и в голосе его звучала такая уверенность, что Сынмин невольно улыбнулся. — А если не сработает, мы вместе будем смеяться над этим. Обещаю.
Он крепко обнял брата, и Сынмин, уткнувшись носом ему в плечо, почувствовал, как тревога, копившаяся весь день, понемногу отпускает.
— Спасибо, — прошептал он в ткань жилета. — Ты так помогаешь мне.
— Да ничего, — ответил Чонгук, поглаживая брата по голове. — А теперь иди спать. Завтра снова учитель, и ты должен быть отдохнувшим.
Сынмин кивнул, зевнул, поправил волосы и, всё ещё улыбаясь, вышел из комнаты, оставив Чонгука одного с мыслями, которые снова начали кружиться вокруг того, о ком думать не следовало.
На следующий день, когда после обеда небо ненадолго прояснилось, и солнце, робкое, осеннее, несмело выглянуло из-за туч, Чонгук решил позаниматься с Сынмином в саду. Не в душной гостиной, где учитель этикета своим скрипучим голосом вдалбливал правила, которых Сынмин боялся больше смерти, а на свежем воздухе, среди уже пожелтевших листьев и запаха влажной земли, где ошибки казались не такими страшными, а успехи — более заметными.
Они устроились в беседке, увитой диким виноградом, листья которого уже окрасились в багряные тона и шуршали при малейшем ветерке. Сынмин, одетый в простой, домашний костюм, старательно повторял реверансы, которые должен был исполнить перед королём. Его тонкие, изящные, даже для омеги ножки иногда путались, и он чуть не падал, но Чонгук, стоявший рядом, подхватывал его за локоть и без упрёка говорил:
— Медленнее, не торопись. Ты не убегаешь от погони, ты приветствуешь короля. Представь, что он — старый друг, которого ты давно не видел, и не бойся.
— Легко тебе говорить, — вздыхал Сынмин, поправляя волосы и снова принимая позу. — Ты уже был там, а я в первый раз. Вдруг я что-то перепутаю? Вдруг назову его не так, как полагается? Вдруг…
— Вдруг, вдруг, вдруг, — передразнил его Чонгук, без злости. — Если будешь думать о всех «вдруг», ты с ума сойдёшь раньше, чем до бала доедешь. Просто делай, что учили, и улыбайся. Не опускай голову слишком низко. Омега из знатного рода не должен казаться раболепным. Достоинство — вот что важно даже в поклоне.
Он сам встал рядом с братом и показал, как нужно делать реверанс: плавно, изящно, с особенной грацией, которая была у него от природы и которую Сынмин, при всём старании, не мог скопировать в точности.
— А теперь ты, — сказал Чонгук, отступая на шаг и складывая руки на груди. — И не смотри на меня, представляй, что перед тобой король или папа. Кто тебе больше нравится.
Сынмин глубоко вздохнул, расправил плечи, насколько позволяла его хрупкая фигура, и медленно, старательно исполнил реверанс, потом второй раз, третий, и с каждым разом движения его становились всё увереннее, всё свободнее. Чонгук улыбался с гордостью, наблюдая за успехами любимого родственника.
— Отлично, — сказал он, когда Сынмин, закончив, выпрямился и посмотрел на него с надеждой. — Правда, отлично. У тебя всё получится, я уверен.
Сынмин просиял, подбежал к брату, обнял его, прижался щекой к его плечу и прошептал:
— Ты самый лучший. Я тебя так люблю.
Чонгук обнял его в ответ и на секунду закрыл глаза, чувствуя, как доверие, любовь брата согревают его изнутри, заглушая ту боль, которая поселилась в груди несколько дней назад и никак не хотела уходить.
Тэхён в это время проходил мимо, возвращаясь из конюшни, где проверял, всё ли в порядке после ночного дождя, и шёл к главному зданию, чтобы доложить Мину о состоянии лошадей и упряжи. Дорога к дому вела через сад, и он, сам того не желая, свернул на тропинку, которая проходила мимо беседки, где занимались братья. Он не собирался останавливаться и смотреть. Но не мог не замедлить шаг, когда увидел Чонгука, стоящего рядом с братом, поправляющего его позу, ободряющего улыбкой, обнимающего так, будто хотел защитить от всего мира.
Он замер, скрытый кустами зелёной изгороди, и смотрел, как Чонгук, обычно такой колючий, насмешливый, капризный, превращается в мягкого, терпеливого, заботливого. Как он не злится, когда Сынмин ошибается, а терпеливо объясняет, показывает, подбадривает и улыбается так по-настоящему. Тэхёну казалось, что он буквально слышит, как громко бьется его сердце, и грудь заполняет нежность, которую он запрещал себе так упорно. Он вдруг ясно увидел и окончательно понял: этот омега не тот, кем казался. Под капризностью и колкостями прятался другой человек: любящий, заботливый, способный на глубокие чувства. И своё большое сердце он носил так осторожно, потому что боялся, что его могут ранить.
Ему было очень жаль, что эта сторона Чонгука открывается так редко. И ему, который каждый день был рядом, который видел омегу в самых разных состояниях, удалось увидеть её всего несколько раз. «Почему вы прячете себя? — думал он, глядя, как Чонгук поправляет съехавший воротник на сюртуке Сынмина с искренней заботой. — Почему вы не позволяете себе быть таким всегда? Почему тратите силы на маски, на игру, на эту вечную битву с миром, который, возможно, принял бы вас и таким?» Чонгук был сложнее любой загадки, которую Тэхён когда-либо пытался разгадать. И чем больше он узнавал этого омегу, тем меньше понимал и тем сильнее хотел понять.
Но мысль о том, что эта сторона Чонгука притягивает, завораживает, заставляет сердце биться чаще, а мысли путаться в какой-то сладкий клубок. Он осознавал, что хочет видеть Чонгука всегда таким: открытым, мягким, любящим. Что мог бы пожертвовать многим, чтобы этот омега посмотрел на него так же, как смотрит на брата: с нежностью, с доверием, с теплом. И это было опасно, за пределами дозволенного. Это было тем, что он должен был вырвать из сердца, растоптать, забыть.
Тэхён резко развернулся и пошёл прочь быстрым шагом, как будто за ним гнались. «Они тебе не семья, Ким, — говорил он себе, шагая по гравийной дорожке к казарме, где его ждала привычная, безопасная жизнь и его работа. — Ты здесь не для того, чтобы умиляться, а чтобы делать своё дело. Всё остальное — не для тебя». Он старался заставить себя забыть эту картинку: Чонгука, обнимающего брата, улыбающегося, ласкового, заботливого.
Чонгук когда обнимал Сынмина, вдруг почувствовал знакомый запах: острый, пряный, чуть горьковатый имбирь. Запах, который он научился узнавать среди сотни других, который преследовал его во сне и наяву. Он резко поднял голову, отстранившись от брата, и быстро огляделся, тревожно, почти испуганно. Глаза пробежали по дорожкам, по кустам, по деревьям, ища высокую, прямую фигуру в тёмном сюртуке, которую он так хорошо знал.
Но Тэхёна нигде не было. Только ветер шуршал листьями, только где-то вдалеке слышались голоса слуг, только уже слабеющий запах имбиря напоминал, что альфа был здесь совсем недавно. Может быть, минуту назад. И ушёл, не захотев, чтобы его видели, и даже не догадываясь, возможно, что его ждали и были бы очень рады встрече.
— Ты чего? — спросил Сынмин, заметив, как изменилось лицо брата. — Что-то случилось?
— Нет, — ответил Чонгук, заставляя себя улыбнуться. — Ничего, просто показалось.
Он снова обнял Сынмина, крепче, чем нужно, как будто хотел согреться.
— Что бы я без тебя делал! Спасибо, Чонгук, — прошептал Сынмин, прижимаясь к брату. — Я тебя так люблю.
Чонгук улыбнулся через силу и пустоту, которая, казалось, росла с каждой секундой и, погладив брата по голове, сказал:
— И я тебя, дорогой, тоже очень сильно.
Но в его голосе не было той уверенности, которая была минуту назад. Мыслями он был с Тэхёном, который ушёл, даже не взглянув на него.
Тэхён отошёл уже на достаточное расстояние, когда ветер донёс до него тихий смех Сынмина и ласковый голос Чонгука. Он не видел их лиц, поворот дорожки скрывал беседку, но почему-то, услышав эти звуки, он улыбнулся. Это напоминало о том, что не всё в этой жизни измеряется деньгами, титулами, приказами и долгом. Что есть ещё любовь, о которой пишут в стихах, которую ищут всю жизнь и редко находят. И что Тэхён только что видел её в объятиях двух братьев, в ласковом голосе Чонгука, в том, как они смотрели друг на друга. Он встряхнул головой, возвращаясь в реальность и пошёл к казарме, к своим обязанностям, к привычной, безопасной жизни, где не было места ни Чонгуку, ни его улыбкам, ни его стихам, ни его запаху лилии.
****
Несмотря на все свалившиеся заботы, уроки и занятия, голова графа Чонгука, как и его сердце, были заняты другим. Сам того не замечая, омега начал искать Тэхёна глазами, куда бы ни шёл. Это происходило неосознанно, как дыхание, как биение сердца, не потому, что хотел, а уже и не мог иначе. Куда бы он ни направлялся, его взгляд скользил по углам, по дверям, по окнам, выискивая высокую фигуру в тёмном сюртуке. Он ловил запах имбиря почти всегда, стараясь уловить хотя бы остаточный аромат, который находил повсюду. Или это только Чонгуку казалось, что этот запах преследует его? Что, когда он закрывал глаза, этот запах становился ещё сильнее, заполняя собой всё пространство внутри, вытесняя всё остальное? Чонгук изучил привычки и графики альфы, ему стало необходимо знать, где Тэхён находится в каждый момент времени. Он знал, когда капитан заступает на дежурство и когда сдаёт пост. Знал, в какие часы он тренируется с подчинёнными и когда возвращается в казарму. Знал, в какое время он обедает, а когда его посылают в город с поручением. Эти знания как будто давали ему уверенность, что альфа здесь и словно всегда рядом. Теперь Чонгук просыпался раньше обычного. Спал он крепко, как будто организм требовал отдыха от той внутренней лихорадки, которая охватила его душу. В ранние утренние часы, когда солнце ещё только начинало золотить верхушки деревьев, Тэхён выходил на задний двор заниматься с подчинёнными, и Чонгук, едва открыв глаза, первым делом шёл к окну, чуть-чуть приоткрывая шторы, чтобы его не было видно снаружи, и наблюдал. Иногда ему везло, и он видел Тэхёна: напряжённого, мощного, такого притягательного, что в эти минуты Чонгук забывал дышать. Альфа был без сюртука, в одной тонкой, полотняной рубашке, влажной от пота, облегающей широкие плечи и сильные руки. Каждое движение сабли или шпаги было точным, выверенным, как будто оружие было продолжением его тела. Тэхён кружился по двору, и его мощная пластика завораживала. Бой был похож на танец, на искусство. Чонгук сжимал подоконник, не в силах отвести взгляд от этого завораживающего зрелища. Он не мог как-то назвать, что именно ощущает внутри: трепет, волнение, что-то другое, потому что раньше он никогда не испытывал ничего подобного. С другими альфами, кто ухаживал за ним, дарил подарки, писал стихи, он был почти всегда холоден. С женихами был вежливо-отстранённым, как и подобает омеге его положения. И со всеми ними он не чувствовал и десятой доли того, что чувствовал сейчас, глядя на этого человека, который даже не знал, что за ним наблюдают. А этого... этого он боялся. Потому что то, что он чувствовал, было слишком сильным, чтобы его можно было контролировать. И хотел смотреть ещё и ещё, впитывать каждое движение, каждую вспышку стали в лучах утреннего солнца, видеть каждый мускул, который перекатывался под тонкой тканью рубашки, когда Тэхён делал выпад или уходил в сторону. Ему хотелось быть там, рядом, чувствовать запах его тела. Слышать его тяжёлое, прерывистое дыхание после долгой тренировки. Видеть, как капли пота стекают по его вискам, по шее, по ключицам, которые, Чонгук заметил, были красивыми, к которым хотелось прикоснуться. Он зажмурился, отгоняя эти мысли, которым не должен был позволять появиться. Но они возвращались снова и снова. Каждое утро, когда он смотрел в окно. Каждый вечер, когда Тэхён проходил мимо с докладом. Каждую ночь, когда Чонгук лежал в постели и чувствовал запах имбиря и представлял, как было бы, если бы эти сильные, надёжные руки обняли его, прижали к груди, и он мог бы остаться там навсегда, никуда не уходя, ничего не боясь. В один из дней, когда октябрь уже приближался к середине и дожди стали особенно частыми, Чонгук направлялся с урока танцев в кабинет папы. Урок сегодня был тяжёлым: учитель, который терпеть не мог, когда ученики ошибаются, заставил их повторять один и тот же па несколько десятков раз, и ноги у Чонгука гудели, а в голове звенело от бесконечных «раз-два-три, раз-два-три». Но настрой у него был неплохой, потому что Сынмин сегодня на удивление хорошо справлялся с новыми движениями, и Чонгук хотел похвалить его перед папой, рассказать, как успехи брата радуют его, как он гордится им. Может быть, даже попросить папу быть помягче с ним. Сынмин так нервничал, что у него тряслись руки, и портные жаловались, что невозможно снять точные мерки. Омега подошёл к двери кабинета и уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг застыл, услышав голоса папы и Мин Юнги. Они разговаривали негромко, но в тишине коридора каждое слово было слышно отчётливо. Чонгук уже собрался постучать, прервать их скучный разговор о делах и текущих проблемах, в которые ему не нужно вникать, как вдруг услышал имя, которое последние недели не выходило у него из головы. Тэхён. Чонгук остановился, рука застыла в дюйме от двери, сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук слышен в кабинете. Он не должен был подслушивать. Это было неблагородно, недостойно омеги его положения, просто глупо и опасно. Но он почему-то не хотел уходить, уши ловили каждое слово, боясь пропустить хотя бы одно. Он попал почти на начало рассказа Мин Юнги. Начальник охраны говорил негромко, ровным, ничего не выражающим голосом, но с особой почтительностью и теплотой, как будто он рассказывал не просто о подчинённом, а о близком или даже родном человеке. — Я знал его отца, Ваша Светлость, — говорил Мин Юнги. — Много лет назад, когда мы оба служили при дворе. Барон Ким был… он был человеком редкой чести. Не из тех, кто ищет выгоды, кто кланяется нужным людям и топчет тех, кто ниже. Он был прямым, честным, благородным по-настоящему, не на словах. Король Намджун ценил его, приблизил к себе, они даже дружили в молодости. Думаю, если бы не произошло это… — он запнулся, помолчал, потом продолжил, — барон мог бы стать одним из самых влиятельных людей в королевстве. — А что произошло? — спросил Сокджин с неподдельным любопытством. Он, конечно, подозревал, что у Кима есть какая-то тайна, но подробностей не знал. Мин Юнги вздохнул, с горечью осознавая, что могло быть иначе, если бы судьба повернулась по-другому. Чонгук внимательно слушал рассказ начальника охраны, впитывая каждое слово. А Мин рассказал всё: и о том, как отец Тэхёна, знатный барон, полюбил простого омегу — сына садовника, забыв обо всём, как они тайно обвенчались, нарушив закон, и как король, узнав об этом, пришёл в ярость от предательства друга. Как король поставил его перед нелёгким, казалось бы, выбором: или титулы, богатство, земли, имя, или любовь. — И он выбрал любовь, — сказал Сокджин, не спрашивая, а скорее утверждая, совсем не удивившись. Может быть, потому что он сам, будучи одиноким вот уже долгих десять лет, знал, что такое настоящая любовь, и знал, что никакие титулы не стоят того, чтобы от неё отказаться. — Вы правы, Ваша Светлость, выбрал любовь, — подтвердил Мин Юнги. — Не задумываясь, хоть и потерял всё. Чонгук весь обратился в слух, запоминая подробности рассказа Юнги о том, как король лишил барона всего, как он остался ни с чем и до конца своих дней жил с любимым сложную, но счастливую жизнь на окраине, полную любви и заботы друг о друге, воспитав прекрасного сына. Сокджин молчал, обдумывая сказанное, Мин Юнги тоже замолчал, давая словам проникнуть в душу, остаться там. — А сын? — спросил наконец граф. — Тэхён? — Вырос достойным своего отца, — ответил Мин Юнги с гордостью, будто за родственника, который смотрит на успехи любимого племянника. — С детства работал, помогал папе, подрабатывал у соседей. Потом пошёл в военные, хотел честно служить, не искал лёгких путей. Дослужился до капитана, но когда отец заболел, уволился, чтобы быть ближе к семье. Потом отец умер, остался только папа. Тэхён пошёл в охрану, так было проще зарабатывать больше, отправлять деньги папе и хоть иногда бывать дома. Он не жалуется, не просит поблажек, не ищет лёгкой жизни. Просто делает свою работу и делает её хорошо. Лучше, чем многие из тех, кому всё досталось по рождению. Они замолчали. Сокджин смотрел в окно, где серый октябрьский дождь размывал очертания сада, и думал о том, как мало в этом мире настоящего, и как редко люди готовы платить за него такую цену. Он думал о бароне Киме — человеке, которого он никогда не знал, но который вдруг стал ему близок. Юнги сидел, не двигаясь, и смотрел на свои руки, словно на них ещё оставался прах той давней истории, свидетелем которой он стал; в его запахе сандала, казалось, смешалась горечь воспоминаний, которые он редко кому доверял. Каждый думал о своём. Но оба — об одном и том же: о том, как мало нужно человеку для счастья и как много он готов за него отдать. Мин снова заговорил, вспоминая о том, как его друг заботился о сыне, как учил и воспитывал его, словно дворянина, как вкладывал в голову понятия о чести и достоинстве. Когда история закончилась, Юнги замолчал и опустил голову. — Спасибо, что рассказали, господин Мин, — с чувством сказал Сокджин. — Теперь я понимаю, почему вы так высоко цените капитана. Он — достойный сын своего отца. — Да, — ответил Мин Юнги. — Достойный. И я горжусь тем, что служу с ним в одном доме. Чонгук не стал ждать продолжения; он так был впечатлён услышанным, что даже передумал заходить к папе. Он просто тихо развернулся на месте, стараясь, чтобы не скрипнули половицы, и, словно тень, скользнул обратно по коридору, мимо дверей, мимо портретов предков, которые смотрели на него с высоты своих золочёных рам строгими, осуждающими глазами, и отправился к себе в комнату. Он зашёл в спальню почти что в шоке, пытаясь осознать услышанное. Мысли, чувства, догадки, сожаления смешались в один густой, тяжёлый ком, который застрял в горле и не давал дышать полной грудью. Чонгук закрыл за собой дверь и медленно пересёк комнату, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Омега отошёл к кровати, сел на край и уставился в одну точку на противоположной стене. Казалось, всё вокруг изменилось; он будто по-другому посмотрел на Тэхёна. Он думал о нём не как о простом работнике, охраннике, а как о человеке с непростой судьбой. С болью, которую он носил в себе, не показывая никому, даже тем, кто был достаточно близок, чтобы увидеть. Он вспомнил, как Тэхён уклонился от ответа на вопрос о семье и закрылся, не давая заглянуть в прошлое. И теперь понимал почему. Это прошлое было слишком святым, чтобы делиться им с посторонним. Нет, Чонгук не стал жалеть его. Жалость унижает, особенно альфу, особенно такого, как Тэхён, который всю жизнь доказывал, что он не хуже тех, кто родился с титулом и богатством; он не нуждался в жалости. Тэхён был здоров — это чувствовалось в каждом его движении, в каждом вздохе. Красив редкой красотой альфы, от которой захватывало дух. Умён — Чонгук заметил это давно, по тому, как Тэхён вёл разговоры, как отвечал на вопросы, и когда хотел, мог поддержать беседу на любую тему: от политики до поэзии. И это было странно для простолюдина, но теперь всё встало на свои места. «Вот почему он такой, — думал Чонгук, отклоняясь на спинку кровати. — Вот почему он не ищет лёгких путей, не кланяется, не заискивает, не играет. Потому что его отец выбрал любовь, потеряв при этом всё, научил его, что есть вещи важнее денег и титулов. Он вырос в доме, где любовь была важнее денег. И он помнит это каждую минуту». Тэхён не был дворянином; по закону он был простолюдином, сыном человека, потерявшего титул. Но в душе, в поступках, в том, как он держался, как говорил, как относился к людям, он был благороднее, честнее и надёжнее многих знатных альф, которых Чонгук знал. Отец Тэхёна, даже лишившись былых средств, смог дать сыну образование. Хоть и не в дорогой школе, не с лучшими учителями, а сам, обучая его наукам, которые знал, покупая книги, отказывая себе в необходимом, лишь бы мальчик рос не только сильным, но и умным. И Тэхён впитывал эти знания не потому, что его заставляли, а потому, что сам хотел знать больше, понимать глубже, быть лучше. Он разбирался в истории, в литературе, в математике, в военном деле и никогда этим не хвастался, не кичился, не использовал как оружие против тех, кто был выше его по положению, но ниже по уму. И при этом он был старателен, упорен, исполнителен. Не из страха наказания, а из внутреннего, врождённого чувства долга, которое, казалось, было вшито в него. Тэхён не ждал благодарности, не искал лёгких путей, не перекладывал свою ношу на чужие плечи. Он просто делал свою работу, и делал её так, что лучше было невозможно. «Вроде бы его не за что жалеть, — думал Чонгук, глядя в одну точку на стене. — У него есть здоровье, сила, ум, честь. У него есть прошлое, которым можно гордиться, папа, который любит его больше всего на свете. Был отец, который выбрал семью, а не титулы. У него есть будущее, которое он строит сам, без чьей-либо помощи. Он не нищий, не больной, не убогий. За что его жалеть?» Но проникнуться уважением — это да. Этого у него Чонгук не мог отнять. Всё, чего Тэхён добился в жизни: званий, уважения сослуживцев, доверия начальства, он добился сам, без протекции, без богатых родственников, без «нужных» знакомств. Не благодаря кому-то, а вопреки трудностям, вопреки предрассудкам, вопреки несправедливой системе, которая делила людей на знатных и простых, на тех, кому можно всё, и тех, кому нельзя ничего. Только своими заслугами и упорным трудом. Не продавая честь, не торгуя совестью, не подлизываясь к тем, кто стоял выше, и не топча тех, кто стоял ниже. Чонгук словно заново, по-другому посмотрел на альфу и устыдился своего поведения в начале их знакомства — этих бесконечных капризов, придирок, колкостей, этой глупой, детской игры, в которой он пытался доказать, что он главный, что он выше. «Что я о себе думал? — спрашивал он себя, и в голове его, как на зло, всплывали одна за другой сцены: череда унижений, которые он обрушил на этого человека. — Я заставлял его выполнять обязанности слуг, насмехался над ним, когда он не отвечал на мои колкости, придирки, издевательства, потому что субординация не позволяла. А он… терпел, не жалуясь. Просто делал свою работу и даже ни разу не поставил меня на место, как следовало». «А ты, Чонгук, — подумал он с горечью, — ты родился с золотой ложкой во рту. У тебя всегда было всё: богатство, титул, дом, слуги, любящий папа, который готов был на всё ради твоего счастья. Тебе никогда не приходилось работать, чтобы заработать на хлеб. Тебе никогда не приходилось доказывать, что ты чего-то стоишь, потому что твой статус говорил сам за себя. А он… он был лишён всего, что положено ему по праву рода и наследия, только потому, что отец посмел любить. Не украл, не предал, не убил, а просто полюбил человека, который был ниже его по происхождению. У него отняли всё, кроме чести. И эту честь он передал сыну». Чонгук закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Прямо сейчас, сидя на своей огромной, мягкой постели, среди шёлковых простыней и кружевных подушечек, провалиться туда, где его никто не найдёт, где он сможет спрятаться от собственного стыда, от собственной глупости, от собственной слепоты. Теперь каждая из колкостей, каждая придирка, каждая насмешка казались ему маленьким предательством. Того, кто уже натерпелся от жизни больше, чем Чонгук мог себе представить. «Но я не знал», — прошептал он в ладони, и сразу же понял, что это оправдание ничего не меняет. Потому что незнание не освобождает от вины. Потому что если бы он был чуть внимательнее, чуть добрее, чуть более… человечным, он мог бы заметить, что за этой каменной маской скрывается живая душа. Что Тэхён заслуживает уважения, даже не потому, что у него трудная судьба, а потому, что он с этой судьбой справился, не сломавшись и не озлобившись, не стал жалеть себя и ненавидеть всех вокруг. Он выбрал другой путь — путь чести. Трудный путь, где нет лёгких денег и быстрых побед, но есть уважение к себе и к другим. Впервые в жизни Чонгук почувствовал не просто стыд, а настоящую вину. «Как я мог? — думал он, раскачиваясь вперёд-назад. — Как я мог быть таким слепым? Таким жестоким? Таким… несправедливым?» Сидя на краю своей мягкой, тёплой постели, в своей богато убранной комнате, омега чувствовал, как внутри него растёт уважение к этому альфе. Он вдруг понял, что этот человек заслуживает того, чтобы им восхищались. И даже больше — чтобы его любили. Не так, как пишут в романах, а просто как человека. Омега чувствовал сострадание — не жалость, не снисхождение, а просто умение разделить чужую боль, даже если сам никогда не сталкивался с такой. Захотелось измениться, стать лучше, если не для него, то хотя бы для себя, чтобы больше не ощущать себя таким виноватым. Чонгук ни слова не сказал Тэхёну о том, что узнал. Ни намёка, ни вопроса, ни даже взгляда, который мог бы выдать его осведомлённость. Он не хотел, чтобы альфа чувствовал себя неловко или, хуже того, стыдился того, что его тайну раскрыли, что кто-то посторонний, тем более его господин, знает о его прошлом больше, чем следовало бы. Тэхён, по мнению омеги, не хотел, чтобы его судьба стала предметом обсуждения в кабинете графа. Он был из тех, кто носит свою боль внутри, не вынося её на люди, не делясь с теми, кто не способен понять. Он был из тех, кто считает, что личное должно оставаться личным, не потому, что ему есть чего стыдиться, а потому, что есть вещи, которые не предназначены для чужих ушей. И Чонгук старался уважать это. Может быть, впервые в жизни он уважал чужое право на тайну. Чонгук не стал ничего расспрашивать. Не пытался выведать подробности, не подходил с намёками, не делал «случайных» замечаний, которые могли бы выдать его осведомлённость. Он просто молчал с уважением к чужим границам. Он вёл себя так, будто ничего не случилось, но в то же время по-другому. Он перестал капризничать по пустякам, перестал придираться к мелочам, перестал требовать то одного, то другого, а потом отменять приказы, наслаждаясь чужим терпением. Когда Тэхён помогал ему сесть в карету, он не отдёргивал руку, как делал раньше, а благодарил коротким кивком. Когда они ехали в молчании, он больше не забрасывал Тэхёна личными вопросами, не пытался выведать то, о чём тот не хотел говорить. Он просто сидел и смотрел в окно, иногда бросая короткие взгляды на альфу, которые, впрочем, Тэхён, наверное, не замечал, потому что всегда смотрел на дорогу. Он не знал, замечал ли Тэхён эти перемены. Может быть, он был слишком занят своей службой, чтобы обращать внимание на то, как его господин вдруг перестал капризничать и начал вести себя почти по-человечески. Но Чонгук надеялся, что альфа замечал. Что когда-нибудь они смогут разговаривать как двое людей, которым есть что сказать друг другу. Не о службе, не о погоде, не о дороге, а о чём-то более важном: о жизни, судьбе, а может, о делах сердечных. Омега не торопил события, стараясь день за днём своими поступками, поведением показывать перемену в своём отношении к альфе, своё уважение и отношение как к равному. За окном часто шёл мелкий, осенний дождь, казалось, бесконечный. Чонгук размышлял, слушая его шум из своей спальни, о том, что жизнь, наверное, и состоит из таких моментов, когда ты вдруг понимаешь, что был неправ, и начинаешь меняться. Не потому, что кто-то заставил, а потому, что сам захотел. Потому что встретил человека, ради которого стоит стать лучше. Даже если этот человек никогда не узнает, что именно он стал причиной перемен. Жизнь в поместье текла неспешно, как река в низине, но где-то под этой гладкой, спокойной поверхностью уже начинали бурлить течения, которые позже назовут судьбой. Та правда, которую Чонгук узнал случайно, стоя за дверью кабинета, изменила не только его отношение к альфе, но и, возможно, всю его жизнь. Не сразу, постепенно, но это уже начало происходить.
****
В один из дней погода хмурилась с самого утра. Небо, ещё накануне ясное и прозрачное, затянуло низкими, свинцовыми облаками, которые, казалось, давили на землю своей тяжестью, обещая пролиться скорым дождём. Ветер, порывистый, довольно холодный, гнал по саду первые опавшие листья, кружил их в тревожном танце, и даже птицы, обычно такие голосистые по утрам, притихли, спрятавшись в ветвях. После обеда, когда небо окончательно потемнело и в воздухе запахло влагой, Сокджин, взглянув в окно, покачал головой и сказал Чонгуку, который ещё с утра собирался на конную прогулку: — Никуда ты сегодня не поедешь. Посмотри на небо, того и гляди разразится ливень. Промокнешь и простудишься. Чимин, который как раз поправлял шторы в гостиной, тоже вставил своё слово, как и подобает слуге, который заботится о здоровье господина больше, чем сам господин: — Господин, Их Светлость правы. Дождь будет сильным, я чутьём это понимаю. И ветер холодный, аж до костей пробирает. Отложите прогулку до завтра, пусть погода наладится. Но Чонгук, который из-за занятий с учителями танцев, этикета и музыки, из-за бесконечных осенних дождей, ливших почти каждый день, уже несколько дней сидел взаперти, чувствовал беспокойство, нетерпение, которое можно было унять только одним способом: выехать в поле, вдохнуть свежий воздух, почувствовать под собой Грома, его сильное, горячее тело, и увидеть капитана Кима. Да, Чонгук хотел его видеть, просыпаясь раньше обычного, чтобы посмотреть в окно на утренние тренировки альфы, пытаясь уловить запах имбиря в коридорах, замирая, когда слышал его низкий, ровный голос. Не мельком, не издалека, не когда Тэхён стоит на посту у ворот или проходит мимо с докладом, а рядом. В карете или верхом, на расстоянии вытянутой руки, чтобы можно было смотреть, слушать, дышать. Ему хотелось поговорить с ним или помолчать, это было не так важно. Главное просто быть рядом. Это вдруг стало необходимым, как вода или воздух, без которого нельзя жить. Другого способа увидеть альфу, кроме как поехать на прогулку, он не мог придумать. — Я поеду, — сказал он со знакомым упрямством, что Сокджин, знавший своего сына, только вздохнул и махнул рукой. — Я не буду долго, просто проветрюсь. Он оделся в графитовый костюм для верховой езды, почти чёрный, из плотной, но не тяжёлой ткани, которая защищала от ветра, но не стесняла движений. На ноги надел высокие сапоги из мягкой кожи, на руки — тонкие перчатки. Волосы, которые Чимин пытался уложить в аккуратную причёску, он откинул назад, позволив им свободно падать на плечи, так было удобнее под шляпой. — Возьмите плащ, господин, — сказал Чимин, протягивая ему длинный, тёмно-синий плащ на подкладке, лёгкий, но тёплый, капюшон которого был оторочен коротким мехом. — Накиньте на плечи, если пойдёт дождь. И не снимайте, даже если покажется, что ветер стих. Он коварный, этот октябрьский ветер. Чонгук, не споря, взял плащ и направился к конюшне. Сердце его билось быстрее обычного от предвкушения. Скоро он увидит Тэхёна, и они поедут рядом. Скоро он хотя бы на несколько часов сможет забыть о том, кто он, и просто быть собой, рядом с тем, кто стал для него вдруг важнее других. У конюшни его уже ждали. Конюх Хосок, молодой альфа с вечно растрёпанными рыжими волосами, вывел Грома, который, завидев хозяина, радостно всхрапнул и забил копытом. Рядом, чуть поодаль, стоял Тэхён около своёго спокойного, надёжного мерина, поглаживая того по морде, готовый к дороге. Чонгук, подходя, взглянул на альфу, и внутри у него что-то ёкнуло. Тэхён сегодня был какой-то не такой. Не то чтобы задумчивый, таким он бывал часто, да почти всегда, но сегодня он был другой… Грустный? Омега заметил в его взгляде, устремлённом вдаль, странную отстранённость, будто печаль. Чонгук невольно улыбнулся, глядя на него не с насмешкой или по привычке, а просто было приятно его видеть. — Добрый день, капитан, — сказал он необычно мягко, даже немного радостно, так… по-дружески, что Тэхён, услышав это, повернул голову и посмотрел на него внимательно, долгим, изучающим взглядом, как будто пытался понять: что произошло? Откуда эта теплота? Неужели омега, который ещё недавно был колючим, как ёж, и язвительным, как змея, вдруг сегодня стал другим? Чонгук не стал объяснять, просто взял у Хосока поводья, легко, без посторонней помощи вскочил в седло, поправил шляпу и, кивнув капитану, тронулся с места. Они выехали за ворота, и омега сразу почувствовал, как напряжение, копившееся в нём несколько дней, начало отпускать. Ветер, холодный, порывистый, бил в лицо, трепал волосы, забирался под воротник сюртука, но это было даже приятно, ощущение свободы, движения, того, что ты не сидишь взаперти, а мчишься по полю, туда, где горизонт сливается с небом и можно дышать полной грудью, не боясь, что кто-то услышит твои мысли. Тэхён ехал рядом, как обычно, чуть позади, как того требовал этикет, но достаточно близко, чтобы Чонгук мог слышать его дыхание, чувствовать его запах, который ветер доносил до него вместе с запахом влажной земли и увядающих листьев. Чонгук не мог бы, наверное, вспомнить, кто из них первым начал беседу, но разговор потёк как-то естественно. Сначала они говорили о музыке, и Тэхён рассказал, что любит скрипку — в детстве рядом с ними жил учитель музыки, и отец попросил его научить Тэхёна, но ничего не вышло, потому что пальцы у альфы были слишком грубыми для тонких струн. Разговор плавно перешёл к поэзии, и Чонгук, осмелев, прочитал ещё одно своё стихотворение, более спокойное, о тихом вечере, о звёздах, о том, как хорошо просто сидеть и смотреть на небо, когда рядом есть кто-то, с кем можно молчать. Альфа расслабился, и когда граф спросил его о прошлом, даже рассказал о том времени, когда служил на границе. Капитан рассказывал неохотно, но Чонгук чувствовал, что ему это даже приятно вспоминать, как он стоял на посту, смотрел в ночную тьму, слушал, не крадётся ли враг, и думал о доме, о папе, о том, что когда-нибудь всё это кончится и он сможет жить спокойно. Чонгуку казалось, что слова были не так важны, как ощущение того, что Тэхён рядом, так близко, что можно протянуть руку и коснуться. Что он разговаривает с ним, откровенно, доверяя, так просто, как с приятелем или родным человеком, что он хоть немного приоткрыл омеге дверь к тому, что у него в душе. Что его низкий, приятный голос отдаётся где-то в груди, заставляя сердце биться чаще, и его аромат заполняет лёгкие, и плевать на холодный ветер, который пробирает насквозь, и на то, что причёска растрепалась, и на то, что он устал, и на то, что небо, наполняясь влагой, становится всё темнее, обещая скорый дождь. Главное было просто ехать вот так, быть рядом. Просто слушать и чувствовать. — А вы никогда не хотели вернуться на военную службу? — спросил Чонгук, когда они свернули с большой дороги на тропинку, ведущую к лесу. — Вам, наверное, там нравилось. Порядок, дисциплина, ясность. Тэхён помолчал, глядя куда-то вперёд, где в серой дымке угадывались очертания деревьев, раздумывая над ответом. — Хотел, не скрою, — сказал он наконец. — Но отец болел, потом… потом его не стало, и папа остался один. Я не мог оставить его. Он столько для меня сделал, я… я в долгу перед ним. Чонгук кивнул, не комментируя. Он уже знал его историю из рассказа Мин Юнги, но слушать её из уст самого Тэхёна было как-то больнее. — Вы, должно быть, хороший сын, — сказал он тихо, почти шёпотом, боясь нарушить это хрупкое доверие между ними. — Ваш папа, наверное, гордится вами. Тэхён не ответил, пожав плечами, считая невозможным хвалить себя. Только сжал поводья так, что стало понятно и то, что омега попал в самую точку, и то, что Киму трудно говорить о таких вещах. Они ехали дальше, и небо тем временем становилось всё мрачнее. Ветер крепчал, бросая в лицо горсти холодных брызг: не то дождь, не то туман, не то просто влага, которую несло с полей. Чонгук поёжился, но не подал виду, ему не хотелось возвращаться, даже если погода портилась окончательно и бесповоротно. И вдруг, совершенно неожиданно, очередной порыв ветра, более сильный, чем предыдущие, налетев сбоку, сорвал плащ с плеч Чонгука, расстегнув непрочную застёжку, и понёс его в поле. — Ах! — только и успел вскрикнуть Чонгук, не столько от испуга, сколько от досады. Он даже не успел подумать о том, чтобы остановить Грома и попытаться поймать улетающую вещь, потому что альфа, не слезая с коня, наклонился в седле, протянул руку и поймал плащ на лету, не дав ему упасть на землю. Чонгук замер, глядя на него с раскрытым ртом. Он знал, что Тэхён обучен, быстр и ловок, ведь он видел его на тренировках, видел, как он фехтует, как уворачивается от ударов, как наносит их сам. Но даже он не мог ожидать от альфы такой прыти, это было прекрасно. Тэхён подъехал к нему максимально близко так, что их кони почти касались боками, и накинул плащ на плечи омеге осторожным движением. Он расправил ткань на плечах, поправил воротник, и, сняв перчатки, принялся застёгивать пряжку, пытаясь справиться с непослушными креплениями, своими большими руками. Чонгук не ожидал, что альфа сделает это, да он и сам, наверное, не ожидал, просто проявив заботу автоматически. Пальцы Тэхёна, застёгивая застёжку, коснулись шеи омеги. Там, где кожа была особенно тонкой, нежной, где бился пульс, который, наверное, можно было почувствовать даже сквозь перчатки. Чонгук вздрогнул — это прикосновение обожгло его, как огнём, но он не отстранился, позволив себе продлить ощущение этих касаний, такое волнующее и запретное. Альфа замер, словно очнувшись и поняв, что произошло. Его руки, всё ещё державшие застёжку, не двигались. Он смотрел прямо в огромные, блестящие глаза Чонгука, и, казалось, весь мир исчез. Не было ветра, холода, полей, лесов, облаков. Был только он и этот омега, который смотрел на него так, будто ждал чего-то, чего Тэхён не смел даже представить. Запах лилии стал вдруг таким сильным, таким сладким, таким головокружительным, что Тэхён невольно сглотнул, и омега заметил, как дёрнулся кадык у него на шее. Этот запах заполнил собой всё: лёгкие, кровь, мысли... И Тэхён, который всегда так хорошо управлял собой, своими желаниями, вдруг понял, что теряет контроль, что ему хочется притянуть этого омегу к себе прямо сейчас, не думая о последствиях, и… Чонгук, не выдержав напряжения, чуть вздрогнул, отвёл взгляд и сказал шёпотом: — Спасибо, капитан. Ким пришёл в себя, как человек, которого окатили ледяной водой, поняв, что вёл себя непозволительно: что допустил то, на что не имел права, что его руки задержались на застёжке дольше, чем следовало, и коснулись шеи омеги, и он не отдёрнул их сразу, потому что… ему этого хотелось. Альфа отстранился резко, почти грубо и, отъехав на положенное расстояние, прочистил горло и сказал, стараясь унять дрожь в голосе: — Прошу прощения, Ваша Милость. Я забылся, этого больше не повторится. Чонгук услышал «этого больше не повторится», и всё, что грело его внутри, мгновенно остыло. Так Тэхён считает то, что произошло, ошибкой? Чем-то, что нужно исправить и забыть? А ведь для Чонгука это была не ошибка. Это было мгновение, которое он хотел бы проживать снова и снова. Но капитан, видимо, думал иначе. И от этого осознания внутри становилось пусто и холодно. — Всё в порядке, капитан, — ответил он, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно, как того требовал этикет. — Вы помогли мне... Я благодарен вам. Эти слова никак не вязались с тем, что он ощущал внутри — желание, чтобы Тэхён снова коснулся его. Чтобы его сильные руки, горячие пальцы, осторожно касались его плеча, его шеи. Чтобы он смотрел на него так же пристально, глубоко, как будто пытался разглядеть что-то важное, что скрыто от всех остальных. «Я хочу, чтобы это повторилось, — подумал Чонгук, закусывая губу, чтобы не сказать это вслух. — Я хочу, чтобы это повторялось снова и снова. Каждый день. Каждый час. Я хочу чувствовать его руки на себе, чтобы он смотрел на меня, как смотрел сейчас, как на того, кого…» — Пора возвращаться, — сказал он, глядя на небо, которое стало ещё темнее, и на тучи, которые, казалось, опустились ниже, почти касаясь верхушек деревьев. — Уже вечереет, а в октябре темнеет рано. Мы не успеем до дождя, если не поторопимся. Тэхён кивнул, не поднимая глаз, развернул коня и поехал сзади, погрузившись в свои мысли и будто стерев с лица все эмоции. Но омега, уже узнав его за эти месяцы, хоть и не очень хорошо, всё же понимал и видел, что альфа не спокоен, а скорее напряжён, скован, будто с трудом сдерживает себя от лишних слов. Обратный путь они проделали в тишине. Каждый думал о своём — о том, что случилось, и о том, что это вообще может значить. Чонгук думал о том, как Тэхён смотрел на него, возможно, впервые, как на кого-то желанного? Может быть, ему показалось? Может быть, он просто хотел, чтобы это было правдой, и выдавал желаемое за действительное? Альфа думал о том, как его пальцы коснулись шеи Чонгука: нежной, такой хрупкой, что, казалось, её можно сломать одним неосторожным движением. И как Чонгук позволил это, будто бы тоже хотел? И что это может означать? Неужели омега… «Не смей, Ким, — сказал он себе, сжимая поводья так, что они впились в ладони даже сквозь перчатки. — Не смей даже думать об этом. И даже если… даже если он смотрит на тебя так, как смотрел сегодня, — это ничего не значит. Он может позволить себе всё, но ты не имеешь права даже мечтать об этом, знай своё место». Они въехали во двор поместья, когда первые крупные, тяжёлые капли дождя уже начали падать с неба, обещающие скорый ливень. Чонгук, не дожидаясь помощи, спрыгнул с Грома, бросил поводья подбежавшему Хосоку и, не глядя на Тэхёна, который тоже спешился и отводил коня в конюшню, направился к дому. — Спокойной ночи, капитан, — сказал он тихо, будто бы даже спокойно, проходя мимо. — Спокойной ночи, господин, — ответил Тэхён, не поднимая глаз. Они разошлись, каждый в свою сторону, каждый в свою жизнь, которая с этой минуты стала ещё чуть сложнее, чуть запутаннее, чуть более… невозможной. Но Чонгук, поднимаясь по лестнице в свою спальню, был уверен в одном: он хочет, чтобы это повторилось. И будет ждать, чтобы этот момент настал снова, сколько потребуется. А Тэхён, стоя в конюшне, гладил морду своего коня и думал о том, что он должен сделать всё, чтобы этого больше не повторялось. Потому что если повторится, ему будет сложно остановиться, а может, и невозможно.
****
На следующей неделе, когда октябрь уже перевалил за свою середину, наступило время очередного визита жениха. Сокджин, который вёл список кандидатов с педантичностью опытного бухгалтера, объявил об этом утром за завтраком, и Чонгук, услышав имя, не поморщился, как обычно, а лишь вопросительно поднял бровь. — Маркиз Ли Минхо пожалует сегодня с визитом, — сказал Сокджин, откладывая салфетку и глядя на сына поверх остывшей чашки чая. — Молодой, красивый, богатый. Холостяк, детей нет, говорят, очень обаятельный и эрудированный молодой человек. Ты должен быть с ним особенно любезен, Чонгук. Такие перспективные женихи на дороге не валяются. Чонгук хотел было возразить по привычке, скорее из чувства противоречия, чем из реального нежелания, но в этот момент в гостиную вошли слуги, неся подносы с закусками, и папа, отвлёкшись, замолчал, а Чонгук, глядя в окно на серое, осеннее небо, вдруг подумал: «А почему бы и нет? Может быть, этот будет не таким, как предыдущие. Может быть, он окажется тем, кто сможет…» Он мог бы закончить, но не хотел сам себе врать, что никакой жених не сможет заменить того, кто поселился в его сердце. Но и признаваться в этом даже себе было страшно, и Чонгук, как всегда, когда ему становилось не по себе, надел маску равнодушия и сказал: — Посмотрим, папа. Я буду любезен, как вы того хотите, но, как всегда, ничего определённого обещать не могу. Маркиз Ли Минхо прибыл ровно в полдень, как и было обещано, — ни минутой раньше, ни минутой позже, что уже говорило о его пунктуальности и уважении к чужому времени. Карета его была не такой пышной, как у барона Чана — тёмно-зелёная, с серебряным гербом, изящная и дорогая, но без излишеств. Из неё легко, без посторонней помощи, выбрался молодой альфа, на вид лет двадцати восьми, возможно тридцати, и Чонгук, стоявший на крыльце в компании Сокджина и Сынмина, на секунду замер, потому что Минхо был… красивым. В его внешности не было пугающей суровости, породы, как у капитана Кима, которая заставляла сердце биться чаще от восхищения и тревоги одновременно. Однако было в избытке мягкой, изящной, такой истинно аристократичной грации и привлекательности, которая притягивает и завораживает, не вызывая страха. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, которые, казалось, были выточены лучшим скульптором королевства, Минхо держался с непринуждённой грацией, которая бывает у людей, привыкших к восхищённым взглядам. Его тёмно-русые волосы были уложены в модную причёску, открывающую высокий лоб, и, когда он шёл к крыльцу, полы его длинного, тёмно-зелёного сюртука, расшитого тонкой серебряной нитью, развевались на ветру, придавая ему сходство то ли с героем старинных романов, то ли с принцем из сказки. Но самым притягательным в нём был запах. Чонгук, который за эти месяцы привык к разным ароматам: от тяжёлого табака барона Чана до пряного имбиря Тэхёна, вдохнул и почувствовал, как у него закружилась голова. Дорогой алкоголь, то ли коньяк, то ли выдержанное вино, терпкий, сладковатый, с нотками дуба и ванили, окутал его с головы до ног. Этот аромат пьянил не хуже настоящего спиртного, и Чонгук, стоя на крыльце, на секунду потерял нить разговора, потому что запах этот заполнил его лёгкие, заставил сердце биться чаще, а мысли путаться в какой-то сладкой, дурманящей неразберихе. — Граф Чонгук, — сказал Минхо, подходя к крыльцу и отвешивая изящный, почтительный поклон, от которого у Сынмина, стоявшего рядом, перехватило дыхание, — я так рад, наконец, познакомиться с вами лично. Ваш папа так много рассказывал о вас в письмах, что мне казалось, будто я уже знаю вас целую вечность. Но теперь, видя вас воочию, я понимаю, что слова бессильны перед вашей красотой! Вы прекрасны, словно редкий цветок, который распускается только раз в сто лет. Ваши глаза, как два омута, в которых можно утонуть. А ваша улыбка, словно первый луч солнца после долгой зимы, от которого теплеет на душе. Я слышал, что вы превосходно танцуете, и теперь мечтаю увидеть это собственными глазами, и, если вы позволите, стать вашим партнёром в первом танце на балу. И ещё говорят, что вы остроумны и обладаете тонким вкусом. Позвольте мне надеяться, что за время моего визита вы подарите мне возможность убедиться в этом лично. Я буду самым счастливым человеком на свете, если вы согласитесь разделить со мной прогулку по вашему чудесному саду. А пока позвольте мне просто стоять здесь и восхищаться вами, потому что, клянусь, я никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться с вашей красотой и грацией. Чонгуку, который слышал комплименты от женихов десятки, если не сотни раз, вдруг показалось, что эти слова — не пустая лесть, не дежурная любезность, а что-то искреннее, идущее от сердца. Голос маркиза был приятным: мелодичным, то чуть выше, с лёгкой звонкостью, когда он увлекался разговором, то ровным и мягким, когда он хотел, чтобы его слушали особенно внимательно. И в этой изменчивости было что-то завораживающее: казалось, он подбирает нужную ноту для каждого, кто стоит перед ним, словно настраивает струны на слушателя. — Благодарю вас, маркиз, — ответил Чонгук, вежливо улыбнувшись, но будто немного более доброжелательно, чем обычно. — Проходите в дом, прошу вас, мы вас ждали. Они прошли в гостиную, и там, за беседой с чаем, печеньем и сладостями, Минхо развернулся во всей красе. Он рассказывал о путешествиях: о Париже, где бывал дважды, о Берлине, где его принимали в лучших домах, о Вене, где он танцевал на балу с самой императрицей. Он говорил о музыке, о живописи, о поэзии, цитировал на память стихи: редкие, почти забытые, которые, казалось, знал только он один. Он шутил легко, изящно, не переходя границ, и Сокджин, который обычно слушал женихов с вежливой скукой человека, который уже всё видел и всё слышал, несколько раз улыбнулся и даже засмеялся над какой-то особенно удачной шуткой. Чонгук слушал, ощущая, как привычная броня, которую он надевал при каждом визите женихов, чтобы не подпускать их слишком близко, дала трещину. Минхо был не просто обаятелен, он был… правильным. С ним было легко, не нужно было напрягаться, подбирать слова, следить за тем, чтобы не сказать лишнего. Он сам вёл беседу, ловко лавируя между темами, и Чонгуку оставалось только кивать, улыбаться и иногда вставлять короткие замечания, которые маркиз, казалось, воспринимал с особым, почти трепетным вниманием. Даже слуги, которые обычно не обращали внимания на гостей, потому что видели их слишком много и слишком часто, задерживались в коридоре дольше обычного, переглядывались, перешёптывались. Чимин, который принёс свежий чай, выходя из гостиной, закатил глаза, думая про себя, что если господин граф откажет во внимании и этому жениху, что тогда вообще ему нужно? Когда после долгой беседы в гостиной, где Минхо успел очаровать всех без исключения, включая даже Сынмина, который обычно стеснялся чужих людей, маркиз предложил Чонгуку прогуляться по саду, тот согласился без колебаний. Не потому, что папа настаивал, Сокджин в этот раз даже не открыл рта, словно чувствовал, что его вмешательство не нужно. Чонгуку самому очень хотелось продолжить этот, без сомнения, приятный и увлекательный разговор. Они вышли в сад вдвоём, и октябрьский холодный порывистый ветер закружил листья под ногами, как будто приветствуя их пару. Чонгук поправил воротник сюртука и подумал, что хорошо бы взять плащ, но не стал возвращаться — не хотелось прерывать разговор, который, казалось, лился сам собой, как река, не знающая преград. — Вы любите осень, граф? — спросил Минхо, идя рядом и чуть придерживая Чонгука под локоть в заботливом, но не навязчивом жесте. — Люблю, — ответил омега честно. — Мне нравится осень за тишину. За то, что природа успокаивается, готовясь к зиме. За многообразие цветов и красок: золото, багрянец, охра. И за то, что можно, наконец, надеть тёплые костюмы, не мучаясь от жары. Минхо улыбнулся мягко, обворожительно, будто бы специальной улыбкой, предназначенной только для Чонгука. — А знаете, какое совпадение: я тоже люблю осень, — сказал он. — И зиму. И весну. И лето. Любое время года, когда рядом есть тот, с кем можно разделить тишину или приятный разговор. Они шли по аллее, усыпанной листьями, и Чонгуку казалось, что всё, что накопилось за последние недели и даже месяцы, всё это: напряжение, сомнения и странные чувства — всё улетучивается само собой. Аромат альфы рядом пьянил и расслаблял. Минхо был лёгким, как осенний ветер, с ним не нужно было думать о сложном, не нужно было бояться, что тебя не поймут, не нужно было доказывать, что ты чего-то стоишь. Он восхищался Чонгуком, принимая буквально всё в нём, находя такие, казалось, искренние, не банальные слова одобрения, и это было так непривычно, так… успокаивающе. — Вы знаете, граф, — сказал Минхо, когда они дошли до фонтана, где вода, остывшая за осень, казалась почти чёрной, — я много слышал о вашем остроумии, о вашем характере, о вашей любви к свободе. И я должен признаться, что именно это меня в вас и привлекло. Отнюдь не красота, хотя она, безусловно, поразительна, а ваш ум, ваша независимость, ваша… непокорность, и теперь я вижу, что мои ожидания оправдались. Такие омеги, как вы — редкость. И я не успокоюсь, пока не завоюю ваше сердце. Чонгук хотел ответить какой-нибудь дежурной любезностью, которая была бы вежливой, но ничего не значащей, но почему-то передумал. Потому что Минхо смотрел на него так, будто видел не просто красивую оболочку, а то, что внутри. И это было важно. — Вы говорите очень красиво, маркиз, — сказал он, наконец, отводя взгляд к фонтану, где капли воды сверкали в лучах заходящего солнца. — Надеюсь, вы не только обещаете, но и умеете держать слово. Минхо радостно рассмеялся, как ребёнок, которому подарили игрушку, о которой он мечтал. — Вы мне не верите, граф? — спросил он с озорным удивлением в голосе. — Что ж, это правильный подход. Доверие нужно заслужить, и будьте уверены, что я заслужу его, обещаю. Они постояли ещё несколько минут у фонтана, глядя на воду, на небо, на облака, которые медленно плыли куда-то на юг. Чонгуку казалось, что вот он, тот, кто нужен ему. Тот, кто сможет дать омеге всё то, чего он так ждёт и ищет: внимание, понимание, принятие. Что вот с этим альфой всё возможно: он богат, красив, остроумен, ценит омегу и готов на всё, чтобы заслужить его расположение, к тому же он ему ровня. Так зачем мечтать о том, кто никогда не будет твоим, когда всё может быть намного проще. Тэхён, стоявший у входа в дом, видел всё: как Чонгук вышел в сад с этим маркизом, как улыбался ему не той вежливой, дежурной улыбкой, которую раздавал всем, а такой настоящей, почти счастливой. Как смотрел на него, доверчиво, открыто, без привычной настороженности. Как шёл рядом, почти касаясь плечом, и не убирал руку, когда маркиз брал его под локоть. Последние недели он носил в себе что-то светлое, что старательно пытался игнорировать и не замечать, отказываясь даже называть. А сейчас это светлое вытеснялось, уступая место чему-то более тяжёлому, удушающему. В нём не было злости, зависти, он вообще никогда не завидовал, считая это пустым и недостойным, уделом слабых. Но была какая-то боль, от которой хотелось уйти или, наоборот, остаться и смотреть, пока не станет невыносимо. Он не хотел признаваться, но понимал, что его гложет ревность. Самая обычная, постыдная ревность к человеку, который имел право быть рядом с Чонгуком только потому, что у него было то, чего никогда не будет у Тэхёна: богатство, имя, титул, положение в обществе. Право дарить омеге улыбки и принимать их в ответ. Но этот маркиз Ли Минхо вызывал в нём не просто ревность, а какое-то странное, почти инстинктивное неприятие. Дорогой алкоголь, которым он пах, не пьянил Тэхёна, как он действовал на омег, а вызывал тошноту. Слишком приторный, навязчивый, слишком… фальшивый, как будто под сладкой обёрткой скрывалось что-то горькое и опасное. Его красивая, обворожительная улыбка казалась Тэхёну не искренней, а хищной, как у волка, который притворяется овечкой, чтобы заманить добычу поближе. Его безупречные, отточенные манеры, как у актёра на сцене, выглядели неестественными, выученными, как будто он не жил, а играл роль. И сам он весь, от дорогого сюртука до изящных сапог, казался Тэхёну подозрительным, опасным, неправильным. Хотя он не мог бы объяснить, в чём именно заключалась эта опасность. «Это глупости, бред, — твердил он себе, глядя, как Чонгук и маркиз удаляются по аллее, и Чонгук легко смеётся. — Ты просто ревнуешь. Ты за эти месяцы слишком привык к этому омеге, слишком привязался. Тебе кажется, что любой, кто подойдёт к нему ближе, чем ты — враг. Это всего лишь жених. У него есть все права ухаживать за графом, если он проявляет благосклонность, а вот у тебя нет никаких». Он отвернулся, не в силах больше смотреть, и ушёл в казарму, где его ждали привычные запахи, привычные лица, привычная жизнь, в которой не было места ни Чонгуку, ни его улыбкам, ни этой острой ревности, которая разъедала душу, как кислота. Но глупые и, казалось, ничем не необоснованные подозрения никак не уходили. Они сидели внутри, как заноза, которую не вытащить, и напоминали о себе каждый раз, когда Тэхён думал о Ли Минхо. Он не мог объяснить, почему этот альфа кажется ему опасным. Может быть, потому что слишком хорош, чтобы быть правдой? Может быть, потому что его глаза смотрели на Чонгука не с восхищением, а как-то по-другому, чего Тэхён не мог определить, но что вызывало у него дрожь. А может, впервые он заметил настоящую заинтересованность у самого омеги, и перспектива замужества оказалась ближе. «Ты просто ревнуешь, — повторял он себе снова и снова, как заклинание, которое должно было защитить его от этих мыслей. — Но ты и на это не имеешь права, забудь». Но забыть не получалось. И когда маркиз, проведя в поместье несколько часов — чай, прогулка, ужин, который Сокджин устроил в его честь — наконец уехал, и Тэхён, стоя у ворот, провожал его карету взглядом, он видел, что Чонгук в приподнятом настроении. Он был воодушевлён. Чонгук был так явно очарован этим альфой: его манерами, речами, улыбкой, запахом. И это огорчало так, что хотелось выть. Тэхён ушёл к себе в казарму, лёг на койку, закрыл глаза и попытался уснуть. Подозрения и предчувствия не давали ему покоя, не позволяя уснуть. Всю ночь он ворочался с боку на бок, сжимая подушку, прокручивая в голове каждое слово, каждый жест, каждый взгляд этого маркиза. И чем больше он думал, тем отчётливее понимал: что-то здесь не так, неправильно, ощущая опасность внутренним чутьём. Он заснул под утро, когда небо за окном начало светлеть, и проснулся от первого луча солнца, который упал ему на лицо, с твёрдым решением, которое созрело за ночь. Утром, когда Мин Юнги, как обычно, раздавал указания на день, кому на какой пост заступать, кому отдыхать, кому проверять лошадей и упряжь, Тэхён, дождавшись паузы, попросил разрешения обратиться. — Господин начальник, — сказал он, и его голос, обычно ровный и спокойный, чуть дрогнул, потому что то, что он собирался сказать, было не просто докладом, а тем, что могло быть воспринято как личное, неуместное. — Я хотел бы попросить вас… проверить кое-что. У меня возникли подозрения на счёт маркиза Ли Минхо, который вчера посещал наше поместье. Юнги поднял бровь в редком удивлении. — Маркиза Ли? — переспросил он. — А что с ним не так? Вроде бы уважаемый дворянин. Я о нём слышал только хорошее: репутация, состояние, связи. Почему он тебя заинтересовал? Тэхён помолчал, подбирая слова. Он не мог сказать «меня от него тошнит» или «я чувствую, что от него исходит опасность», потому что это звучало бы глупо, недостойно профессионала. Он не мог сказать «я ревную», потому что это было выше его положения и слишком лично. Он не мог сказать «мне кажется, он что-то скрывает», потому что это было не доказательство, а предчувствие. — Не могу объяснить, господин начальник, — сказал он наконец, глядя прямо в глаза Юнги. — Но у меня есть основания сомневаться в его… искренности. Просто проверьте, хотя бы поверхностно. Если я ошибаюсь — я готов понести наказание за необоснованные подозрения. Юнги смотрел на него долгим, внимательным взглядом, с любопытством и удивлением и уважением к человеку, который, рискуя своей репутацией, говорит то, что считает нужным. — Хорошо, — сказал он наконец. — Пожалуй, я доверюсь твоему чутью. Ты не из тех, кто паникует на пустом месте. Я проверю по своим каналам. Если что-то узнаю — сообщу. Тэхён кивнул, поблагодарил и вышел, чувствуя, как тяжесть, давившая на плечи всю ночь, стала чуть легче. Как когда ты перестаёшь нести груз в одиночку и перекладываешь часть его на чужие плечи. Но ещё не настолько, чтобы вздохнуть свободно. Поздно ночью, после того как все разошлись — Сокджин ушёл к себе, Чонгук уже спал, слуги разбрелись по своим комнатам, и только ветер гулял по опустевшему двору, Тэхён сидел на скамье у фонтана. Луна, почти полная, висела низко, и свет её, холодный, серебристый, заливал сад, превращая знакомые очертания кустов и деревьев в причудливые, сказочные фигуры. Тэхён сидел, положив руки на колени, и думал о Чонгуке, вспоминая, как он улыбнулся тому альфе, как его глаза светились радостью при взгляде. О том, как он шёл с ним рядом, почти касаясь плечом, и не убирал руку, когда тот брал его под локоть. Он вспоминал всё это, будто нарочно мучая себя, ведь эта улыбка, эта радость, этот свет в глазах были не для Тэхёна, никогда не были и никогда не будут. — У него глаза как угли, — прошептал он в тишину глухо, будто долго молчал и забыл, как говорить. — И пахнет лилиями… Так сладко, что голова кружится. А когда он улыбается… мне кажется, что мир становится светлее. Даже когда вокруг темно, или дождь. Даже когда… я знаю, что эта улыбка не для меня. Альфа зажмурился, сильно, почти до боли, и покачал головой, будто пытаясь прогнать наваждение, от которого не избавиться. — Ты ведь знаешь, что не можешь, не имеешь права… — сказал он себе, стараясь говорить твёрже. — Ты в его жизни лишь короткий эпизод... И прав у тебя нет ни на что… нельзя… чувствовать, мечтать. Не на что надеяться, когда ты уже поймёшь это? Запомни это… и не смей забывать. Пора возвращаться в реальность, в которой вы из разных миров, и ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах не изменит этого. Он поднялся со скамьи, поправил сюртук, одёрнул рукава, пытаясь взять себя в руки. И уже сделал шаг в сторону казармы, но остановился, позволив себе всего одну короткую слабость. Он подумал о Чонгуке как о нём — о человеке с чёрными глазами, который умеет быть нежным, заботливым, когда никто не видит, и который читает и пишет стихи о любви, но который боится, что его не поймут, и прячет мягкое сердце под колючками. Тэхён позволил себе назвать его «он», а не «господин» на одно короткое, запретное мгновение. «Он», — повторил Тэхён про себя, и это слово, такое простое, такое короткое, обожгло его, как огонь. Потому что в этом «он» было и признание того, что Чонгук стал для него больше, чем просто работой, и осознание того, что это «больше» никогда не будет иметь продолжения, и боль, и надежда, и отчаяние, и любовь, которую он не мог позволить даже назвать. Альфа пошёл в казарму, быстрым шагом, чтобы не дать себе времени на ещё одну слабость. Но трепет от этой запретной мысли, что он позволил себе на секунду забыть о субординации и просто думать о Чонгуке как о человеке, который ему дорог, остался. Он лёг на койку, закрыл глаза и постарался уснуть. Перед глазами всё стояла улыбка Чонгука, которой он улыбнулся другому. И Тэхён, засыпая под утро, когда небо за окном начало светлеть, в последний раз прошептал в темноту: — У него глаза как угли... И пахнет лилиями... А я… похоже, я люблю его… И что мне теперь с этим делать? Ответом ему была лишь тишина, первый, робкий луч солнца, который пробился сквозь шторы и упал на его лицо. Он понимал, что любовь может быть сильной, светлой и настоящей, но в мире, где существуют границы сословий и правил, она часто становится источником боли и бессилия. И признать её — ещё не значит найти способ с ней жить. Мин Юнги тем временем уже начал наводить справки, рассылая письма старым знакомым, которые могли знать о маркизе Ли Минхо больше, чем тот хотел показывать. И ответы, которые он получит через несколько дней, заставят многих в этом доме содрогнуться. Но это будет потом, а пока октябрьская ночь стояла над поместьем, тихая, звёздная, полная тайн, которые ещё не раскрыты, и надежд, которые ещё не умерли.
