❤️ Аромат лилии на твоих губах ❤️

            На следующее утро небо над поместьем было ясным, почти летним, и таким прозрачным и глубоким, что, казалось, можно было разглядеть каждую птицу, пролетающую высоко-высоко. Солнце, низкое и холодное, заливало двор ровным, серебристым светом, который не грел, но создавал иллюзию тепла, обманывая тех, кто рисковал выйти без плаща. Деревья стояли голые, чёрные, их ветви, изломанные и оцепеневшие, тянулись к небу, словно моля о возвращении лета. От ночной прохлады трава была покрыта росой.             Чонгук проснулся с ощущением, что вчерашнее раздражение никуда не ушло, а будто застыло внутри, превратившись в колючую злость. Он ворочался всю ночь, сбивал подушки, комкал простыни, но так и не находил позы, в которой мысли перестали бы грызть его. Злился на нового слугу Мингю: тот подавал кофе не так, поправлял шторы не так, завязывал бант не так. Чонгук понимал, что это несправедливо, что Мингю старается, но каждое его движение воскрешало в памяти Чимина, который угадывал желания с полувзгляда, кто заботился, кто любил, несмотря ни на что. И от этого становилось только хуже, потому что он сам оттолкнул человека, который был ему предан. Он не хотел признаваться, но в глубине души знал: выгнал Чимина не из-за работы, а просто не мог выносить его счастья, его надежды на любовь, которой у самого Чонгука никогда не будет.             Спустившись к завтраку, он сел за стол напротив отца и брата. Сокджин попытался заговорить о погоде, Чонгук буркнул что-то невнятное и уткнулся в тарелку. Сынмин переглянулся с отцом, но тоже промолчал. Еда шла в горло с трудом, Чонгук ковырялся в ней, делал вид, что ест, но на самом деле просто двигал куски по тарелке, чтобы не отвечать на вопросы. Воздух за столом наполнился напряжением, словно электричеством, и Чонгук чувствовал, что ещё минута — и он либо сорвётся, либо просто встанет и уйдёт. Сокджин, заметив это, мягко коснулся его руки, но омега отдёрнул ладонь, не поднимая глаз. Он хотел только одного: чтобы этот завтрак закончился и его оставили в покое.             Когда он наконец поднялся из-за стола и оделся в тёмный, тёплый костюм для верховой езды, облегающий, из плотной шерсти, который сидел безупречно, подчёркивая талию и длинные ноги, внутри росло острое желание двигаться. Нужно было вырваться из дома, из комнаты, из этой душащей атмосферы, где каждый уголок дышал мыслями о Тэхёне, Чимине, всем тем, что было недоступно. Он вышел во двор, и холодный воздух хлестнул по лицу, заставил дышать глубже. На конюшне уже ждали. Хосок, молодой конюх с вечно растрёпанными волосами, стоял у стойла Грома и с тревогой поглядывал на жеребца, который нервно перебирал ногами и косился на хозяина.             — Ваша Милость, — начал Хосок, когда Чонгук подошёл, — я бы не советовал брать Грома сегодня. Ему меняли подковы, он не в духе, капризничает. Может быть, лучше взять Вихря? Он смирный, вас не подведёт.             Но Чонгук, услышав это, только сильнее нахмурился. Ему уже надоело, что все вокруг пытаются указывать ему, что делать, что выбирать, как жить. Он устал от советов, от предостережений, от этой постоянной опеки, которая душила его. Ему хотелось сделать что-то наперекор, вопреки, просто потому, что он так решил.             — Я поеду на Громе, — сказал он, резче, чем намеревался. — Он мой конь, и я знаю его лучше, чем вы. Седлайте.             Хосок открыл было рот, чтобы возразить, но, увидев выражение лица Чонгука, передумал. Он молча подчинился, вывел Грома из стойла, затянул подпругу, поправил стремена. Жеребец фыркал и бил копытом, явно выражая недовольство, но Чонгук не обращал на это внимания. Он легко вскочил в седло, взял поводья и, даже не дождавшись, пока подъедет Тэхён, тронулся с места, направляя коня к воротам.             Тэхён появился с опозданием. Его предупредили о прогулке слишком поздно, он едва успел накинуть плащ и вскочить на своего мерина, когда Чонгук уже выезжал за ворота. Альфа пришпорил коня, стараясь догнать омегу, но Гром шёл быстро, почти рысью, и расстояние между ними увеличивалось. Тэхён видел прямую, напряжённую спину Чонгука, видел, как тот сидит в седле, не оглядываясь. Стало тревожно, да почти страшно за омегу. Что-то было не так. Он ощущал это чутьём, которое никогда не подводило его на службе. Гром сегодня был беспокойным: он слишком часто прядал ушами, его движения были резкими, порывистыми, и даже со стороны было заметно, что жеребец не слушается хозяина так, как обычно. Он шёл не ровным шагом, а как-то нервно, сбивчиво, словно собирался взбрыкнуть в любую секунду.             Чонгук, однако, ничего не замечал, или и сам был в таком взвинченном состоянии, что не хотел замечать. Он сидел в седле, сжимая поводья, и внутри него клокотала злость, которую он не мог выплеснуть ни на кого, кроме себя и этого коня, который, казалось, тоже был против него. Он хлестнул Грома кнутом слишком сильно, и жеребец, вздрогнув, рванул вперёд, переходя на галоп. Чонгук не сдерживал его. Он дал ему волю, позволил нестись быстрее, потому что ему хотелось ветра в лицо, скорости, ощущения свободы, которое хотя бы на мгновение заглушило боль, заполнившую его внутри. Он пришпорил коня снова, заставляя его бежать быстрее, не слушая, как копыта Грома стучат по замёрзшей земле, как его дыхание становится всё более хриплым, как он начинает брыкаться, недовольный такой ездой.             Тэхён скакал следом, стараясь сократить расстояние, но Гром был быстрее, и Чонгук, казалось, не собирался останавливаться. Альфа видел, как жеребец несётся по полю, как его движения становятся всё более хаотичными, как он мотает головой, пытаясь сбросить седока. Он крикнул что-то, пытаясь привлечь внимание омеги, но ветер унёс его голос в сторону, и Чонгук не услышал.             Когда они выехали на открытый луг, где земля была неровной, а дождь, пролившийся накануне, оставил после себя грязь, смешанную с прелой травой, Гром окончательно вышел из повиновения. Он взвился на дыбы, заржал так, что эхо разнеслось по всему полю, и понёсся в сторону оврага, который зиял впереди чёрным, опасным провалом. Чонгук, не ожидавший такого резкого движения, едва удержался в седле, инстинктивно натягивая поводья, пытаясь вернуть контроль. Но Гром не слушался. Он летел вперёд, не разбирая дороги, хрипя и взбрыкивая.             Тэхён, увидев это, почувствовал, как кровь застывает у него в жилах. Он понял, что не успевает, что расстояние слишком велико, что он не сможет вовремя догнать Грома и остановить его. Он видел, как жеребец несётся к оврагу, как его движения становятся всё более безумными, и понимал, что, если они не остановятся, то Чонгук упадёт, и это падение может быть смертельным. Он крикнул что-то, не помня себя, просто звук, вырвавшийся из горла, полный ужаса и отчаяния, но его голос потерялся в шуме ветра и топоте копыт.             Но случилось именно то, чего Тэхён боялся больше всего. Чонгук хлестнул коня, Гром, взбрыкнув от резкой боли от хлыста, встал на дыбы, передние копыта взметнулись вверх, в глазах жеребца мелькнула паника. Чонгук не успел ни за что схватиться, его просто выбросило из седла назад, и он рухнул на камни, ударившись головой, плечом, всем телом о жёсткие острые края. В глазах потемнело, в ушах зашумело, боль заполнила, казалось, всё тело. Мир перед глазами померк, и последнее, что он услышал, прежде чем потерять сознание, был крик Тэхёна, полный ужаса, отчаяния, боли.                          «Я умираю, — подумал он, проваливаясь в темноту. — И не успел сказать ему. Не успел...» Гром, освободившись от тяжести седока, резко опустился на передние ноги, перепрыгнул овраг и рванул вперёд, высоко вскидывая голову, уносясь прочь по полю, пока его силуэт не растаял в утренней дымке.             Тэхён подоспел через минуту, которая показалась ему вечностью, и спешился, бросая своего коня. Он подбежал к Чонгуку, который лежал неподвижно, лицом вниз, его тёмный костюм был испачкан грязью, а одна нога неестественно вывернута в сторону. Сердце альфы, казалось, остановилось на несколько секунд от ужаса, а потом забилось с такой силой, что, казалось, готово было разорвать грудную клетку. Он опустился на колени рядом с омегой, боясь прикоснуться, боясь увидеть то, что может уничтожить его.             — Господин, — позвал он, и голос его, обычно такой ровный и спокойный, превратился в хрип страха. — Ваша Милость!             Чонгук не шевелился, и ужас заполнил Тэхёна полностью, такой, который он никогда не испытывал раньше. Он видел мёртвых, раненых, помнил, как люди умирали у него на руках, и его руки при этом не дрожали. Но сейчас они дрожали, когда он протянул их к Чонгуку, осторожно приподнимая его голову и поворачивая к себе. Он коснулся его холодной, бледной щеки, и пальцы его дрожали, как в лихорадке. Он боялся увидеть самое страшное: кровь, которая может идти из головы, неестественно вывернутую шею, закрытые глаза, которые никогда уже не откроются. Он боялся, что опоздал, потерял его навсегда.             — Нет… Пожалуйста, — прошептал он, и этот шёпот был похож на молитву, которая сама родилась где-то в глубине его души. — Пожалуйста, только не умирай... Прошу… не оставляй меня...             Он осторожно приподнял голову Чонгука, положил её себе на колени и провёл рукой по его шёлковистым волосам. И в этот момент, за одно короткое мгновение, он понял, что этот человек для него важнее всего на свете. Важнее службы, важнее чести, важнее этой проклятой субординации, которая была его защитой все эти годы. Чонгук был важнее.             Чонгук медленно открыл глаза. Мир вокруг был расплывчатым, нечётким, и тупая, пульсирующая боль разливалась по всему телу, от головы до ног. Он не понимал, где находится, что случилось, почему он лежит на холодных камнях, а над ним склонилось чьё-то лицо. Лицо Тэхёна, почему-то испуганное, бледное, с глазами, полными слёз.             — Капитан? — прошептал он, еле слышно. — Что... что случилось?             — Вы упали, — ответил Тэхён, выдохнув с облегчением, что Чонгук жив, что он говорит, что глаза его открыты и смотрят на него. — Гром понёс, вы не удержались. Я думал, что... что вы...             Он не мог произнести вслух то, что было самым страшным: «Я думал, что вы умерли». Он не мог сказать этого, потому что если бы сказал, то пришлось бы признать, что он готов был умереть сам, только бы Чонгук остался жив. Альфа осторожно ощупал его голову, не найдя крови, только большую шишку, которая уже начинала опухать. Потом он осмотрел плечи, руки, грудь. Чонгук стонал от боли, но не отстранялся, позволял альфе касаться себя, осторожно, бережно. Омега чувствовал, как руки Тэхёна касаются его лица, его шеи, его плеч, и в этих прикосновениях было что-то такое, отчего хотелось плакать, от того, что он так долго ждал этой близости, а теперь она пришла, но не так, как он хотел.             — Где болит? — спросил Тэхён, мягко, почти ласково, как у ребёнка, разбившего коленку. — Скажите, что болит? Голова? Рука? Ноги?             — Всё болит, — простонал Чонгук, и в этом «всё» было и то, что он чувствовал физически, и то, что накопилось в душе за эти месяцы. — Но нога... нога, кажется, сильнее.             Омега почувствовал, как пальцы альфы, большие и тёплые, касаются его щеки, стирая грязь с небольшой ссадины на скуле. Он видел лицо Тэхёна так близко, как никогда раньше, и в нём было столько страха, столько боли, столько нежности, что он задержал дыхание. Глаза альфы были влажными, и он не пытался скрыть этого, не пытался быть невозмутимым, каменным, каким всегда был. Он был просто человеком, который боялся потерять того, кто стал ему дороже всех.             — Я так испугался, — прошептал Тэхён, выдавая голосом всё, что он так долго прятал. — Я думал... я думал, что потеряю вас.             В этом взгляде, устремлённом на альфу, сквозила не только боль от ушибов, в нём таилось что-то гораздо глубже, тяжелее любой ссадины. Хотелось ответить капитану, подобрать слова, которые успокоили бы, но горло сдавило, и единственное, что оставалось, — чувствовать. Близость Тэхёна, его руки, его дыхание, его запах, заполнивший собой всё пространство. Сердце альфы загнанно билось у самой груди, и от этого биения всё остальное теряло вес.             Взгляды встретились, и в них уместилось всё, что не выливалось в слова: душевная боль, любовь, невозможность, которая терзала обоих. И в этом коротком, бесконечном мгновении мир исчез: остались только двое, только эта близость, которой так боялись и так жаждали. Пальцы Тэхёна скользнули по щеке, и веки омеги опустились, позволяя утонуть в мгновении, которое не повторится. Знал: откроешь глаза и реальность вернётся, и снова станут господином и слугой, и между ними встанет стена, которую не сдвинуть. Но сейчас, в этом моменте, разрешалось верить, что всё возможно, что они могут, что эта любовь сумеет найти выход, вопреки всему.             Тэхён сидел на коленях на холодной земле, всё ещё держа голову Чонгука в своих руках, с ощущением дрожи во всём теле, которая постепенно утихала, уступая место тревоге: осознанию, что омега ранен, что его нужно поднять, отнести в дом, позвать лекаря. Он знал, что шок может быть опаснее самой травмы, и потому, собрав всю свою волю в кулак, заставил себя говорить ровно, спокойно.             — Нам нужно подниматься, господин, — сказал он твёрже, чем он чувствовал себя. — Нельзя лежать на холодной земле. Вы замёрзнете, это может быть опасно.             Он осторожно приподнял Чонгука, помогая ему сесть, и омега, опираясь на его руку, вздохнул, чувствуя, как боль в ноге отдаётся острой пульсацией во всём теле. Тэхён, глядя на его бледное лицо, на то, как он кусает губу, пытаясь сдержать стон, спросил:             — Сможете встать? Попробуйте пошевелить руками и ногами. Скажите, где болит особенно сильно.             Чонгук послушно попытался пошевелить руками, они двигались, хоть и с трудом, и это было хорошо. Но когда он попробовал согнуть правую ногу, его пронзила такая острая, режущая боль, что он вскрикнул, не в силах сдержаться, и схватился за бедро, чувствуя, как темнеет в глазах.             — Нога... — выдохнул он, со стоном в голосе. — Нога, кажется... сломана. Я не могу двигать ей...             Казалось, эта боль отозвалась внутри альфы так, будто он сам её пережил. Он видел, как Чонгук стискивает зубы, как его лицо становится ещё бледнее, как по вискам выступает пот, и понимал, что омега действительно серьёзно пострадал. Он снял с себя тёплый плащ, плотный, и накинул его на плечи Чонгука, кутая его, как ребёнка, защищая от холода, который уже начал пробирать омегу до костей.             — Зачем вы... — попытался отстраниться Чонгук, но Тэхён не позволил. Прижал к себе, чувствуя, как дрожит это тело, как стучит сердце, как омега пытается казаться сильным, хотя на самом деле помощь была нужна ему как воздух.             Тепло плаща и рук альфы вдруг пробудило внутри знакомую, острую злость, что всегда служила щитом от слишком сильных чувств. Не хотелось принимать эту заботу. Слишком опасной она была, потому что заставляла надеяться, верить, что Тэхён действительно переживает за него, что ему не всё равно. А эта надежда пугала больше, чем любая боль.             — Отойдите, — голос прозвучал твёрже, чем омега чувствовал себя внутри. — Я сам справлюсь. Идите... к своему Чимину. Он, наверное, ждёт вас.             Тэхён замер на мгновение. Секундное замешательство: при чём тут Чимин, когда Чонгук лежит на мёрзлой земле с переломанной ногой? Взгляд упал на бледное лицо, на глаза, в которых горело вчерашнее отчаяние у конюшни, и понимание пришло.             — При чём здесь Чимин, когда вам нужна помощь, Ваша Милость, — прозвучало резче, чем предполагалось. — Сейчас есть только вы… И я не оставлю вас здесь…             Чонгук попытался подняться, опираясь на здоровую ногу, но едва перенёс вес и нога подкосилась. Вскрик от боли, и Тэхён поймал его, подхватив под руки. Не говоря ни слова, не обращая внимания на его протесты, альфа поднял его на руки, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что если отпустит, то потеряет навсегда.             — Что вы делаете? — вырвалось у Чонгука, когда земля ушла из-под ног, а сам он оказался прижатым к широкой, тёплой груди альфы. — Отпустите! Я слишком тяжёлый... вы не донесёте!             — Донесу, — ответил Тэхён, уверенно и даже с упрямством. — Вы — самая лёгкая ноша в моей жизни.             Он не произнёс «самая ценная», но Чонгук услышал это в его голосе, в том, как он прижал его к себе, как его руки, сильные и надёжные, держали его так, будто он был бесценным сокровищем. И омега, чувствуя, как тепло его тела разливается по всему его телу, как его сердце бьётся почти в один ритм с сердцем альфы, перестал сопротивляться.             Он обнял Тэхёна за шею, прижимаясь к нему, вдыхая этот манящий, пряный запах имбиря, который всегда действовал на него как что-то безопасное, успокаивающее средство, и боль, ещё минуту назад такая острая, становилась терпимее, уступая место сладкому ощущению защищённости. Он лежал на руках альфы, и каждый его шаг отдавался мягким покачиванием, сильные руки держали его так бережно и в то же время так надёжно, что ему казалось, будто он находится в самом безопасном месте на свете. В его голове, сквозь боль и шок, пульсировала одна мысль: «Я хочу быть на этих руках всю жизнь. Я хочу, чтобы он всегда держал меня так. Я хочу, чтобы этот момент никогда не кончался».             Тэхён нёс его к дому, с решимостью человека, который не остановится ни перед чем. Его конь шёл следом, послушно следуя за хозяином, но Тэхён не обращал на него внимания. Он видел только дорогу впереди, чувствовал только тепло Чонгука в своих руках, слышал только его дыхание, которое становилось всё более ровным, и знал, что донесёт его до дома, чего бы это ни стоило.             — Вы дрожите, капитан, — тихо сказал Чонгук, чувствуя, как тело альфы напряжено, как его руки, несмотря на силу, слегка подрагивают от напряжения и холода. — Вам всё же тяжело…             Альфа не ответил сразу. Он шёл, глядя вперёд, но когда он заговорил, голос его дрогнул, выдавая всё, что он пытался скрыть.             — Вовсе нет, вы лёгкий как пушинка, господин, — произнёс он и продолжил, неожиданно откровенно. — Я просто… очень испугался за вас… Я думал, что... я не знаю, что бы я делал, если бы...             Альфа не стал договаривать, понимая, что и так сказал лишнего, испугавшись своей откровенности. Но Чонгук услышал этот страх, боль, любовь? Всё то, что Тэхён так долго прятал за маской невозмутимости. И глаза омеги закрылись, позволяя себе просто быть в этих руках и верить, что хотя бы в этот миг, у него есть право на это счастье. Боль в ноге пульсировала, разливаясь по каждой клетке, но та тяжесть, что сидела внутри весь этот месяц, что разъедала ревностью, страхом и отчаянием, вдруг ушла. Потому что он услышал: ему не всё равно. Тэхён боялся за него. Тэхён переживал. Тэхён, возможно, даже любил — так же сильно, как сам Чонгук любил альфу. И это знание, такое простое и такое огромное, подействовало сильнее любого обезболивающего.             Шаги Тэхёна были тяжёлыми, но руки держали крепко, и внутри у него самого всё дрожало от осознания того, что только что произошло. Он видел, как Чонгук падает с лошади, как он лежит неподвижно на холодной земле, и в тот миг понял: если омега умрёт — он сам не сможет дышать. Понял, что его чувства выходят за пределы любой логики, любого долга, любых запретов.             «Я виноват, — думал Тэхён, глядя на дорогу, убегающую вперёд, на голые деревья, на серое небо, и тяжесть вины давила на плечи сильнее, чем тяжесть тела Чонгука. — Я совсем потерял контроль из-за своих запретных чувств. Из-за того, что не мог справиться с собой, что думал только о себе, о своей боли, о своей невозможной любви. И подверг его опасности, он мог погибнуть. И это была бы моя вина. Только моя».             Он снова вспомнил тот момент: Гром взвился на дыбы, когда Чонгук полетел вниз, когда Тэхён понял, что не успевает. Вспомнил, как сердце его остановилось, как мир вокруг потерял краски, как осталась только одна мысль: «Только бы он был жив. Только бы не умер. Только бы…». Любил его так сильно, что это становилось почти невыносимым — и когда нёс его на руках, прижимая к себе, ощущая, как дыхание омеги касается его шеи, то уже знал: он не сможет уйти. Не сможет оставить Чонгука, даже если это будет стоить всего. Будет рядом: защищать, заботиться, любить молча, как любят недосягаемую звезду, которая светит даже в самые тёмные ночи. И будет счастлив уже тем, что Чонгук жив, что он дышит, что он есть.             Тэхён нёс его до самого дома: через поле, через двор, по ступеням крыльца, где уже бегали встревоженные слуги, побежали сообщить графу Сокджину о случившемся, тут же послали за лекарем, и уже готовили тёплую постель и горячее питьё. И не чувствовал усталости, только счастье, оттого, что он рядом, что он держит его в руках, что он может защитить его от всего мира. Даже от него самого, от его капризов. Чонгук всё ещё был на руках у Тэхёна, когда в холл выбежал взволнованный Сокджин, бледный, с распахнутыми от ужаса глазами, и бросился к сыну.             — Что случилось? — воскликнул он, хватая Чонгука за руку, оглядывая его с головы до ног, пытаясь понять, насколько серьёзны повреждения. — Что с тобой? Боже мой, Чонгук, что ты натворил? Как ты мог быть таким безрассудным!             Тэхён осторожно опустил омегу на диван в гостиной, подкладывая под его голову подушку, и только тогда, убедившись, что Чонгук в безопасности, сделал шаг назад, давая возможность семье окружить его заботой. Он видел, как Сокджин суетится вокруг сына, как Сынмин, прибежавший на шум, падает на колени рядом с диваном и начинает всхлипывать, уткнувшись лицом в плечо брата.             — Всё хорошо, — говорил Чонгук, поглаживая младшего брата по голове, хотя его лицо было бледным, а голос — слабым и хриплым. — Не плачь, Сынмин. Я жив, я цел, это просто нога, совсем немного болит, она заживёт.             — Ты мог разбиться насмерть! — возмущался папа, не в силах успокоиться. — Зачем ты сел на Грома, когда тебе говорили, что он не в духе? Почему ты такой упрямый?             Чонгук не отвечал, потому что не знал, что сказать. Он знал, что был виноват перед братом, перед папой, перед Тэхёном, который принёс его на руках и сейчас стоял в углу, не решаясь ни подойти, ни уйти. Он чувствовал на себе его взгляд, тяжёлый, полный тревоги и боли, и это одновременно и утешало и мучило его. Через полчаса приехал лекарь: пожилой, седовласый мужчина в очках и аккуратным саквояжем, из которого пахло травами и лекарствами. Он осмотрел Чонгука, ощупал его ногу, проверил зрачки, послушал сердце и, наконец, выпрямился, вытирая руки полотенцем.             — Всё не так плохо, как могло бы быть, — сказал он, обращаясь к Сокджину, который стоял рядом, затаив дыхание. — У вашего сына растяжение связок ноги и несколько ушибов. Кости целы, голова в порядке, возможно лёгкое сотрясение, но ничего серьёзного. Ему повезло: при таком падении можно было сломать шею. Ему нужен покой, хорошее питание, компрессы на ногу. Через две-три недели он будет здоров. К новогоднему балу он вполне сможет танцевать, если будет соблюдать постельный режим сейчас.             Сокджин выдохнул с таким облегчением, что, казалось, весь воздух вышел из его лёгких. Он поблагодарил лекаря, проводил его до дверей, а потом вернулся к сыну и долго сидел рядом, держа его за руку и молча глядя на него с такой смесью любви и упрёка, что Чонгук отвёл глаза.             — Ты безрассуден, — повторил папа. — Ты не думаешь о том, что будет с нами, если ты погибнешь. Ты не думаешь о том, что мы тебя любим.             — Я знаю, папа, — тихо ответил Чонгук. — Простите меня. Я больше не буду так рисковать.             Он помолчал, кусая губу, и всё же решился спросить:             — А Гром? Его нашли?             Сокджин вздохнул, качая головой:             — Нашли, мне только что сообщили. Ближе к полудню он пасся на дальнем лугу, спокойный, как ни в чём не бывало. Хосок привёл его, проверил, на нём ни одной царапины, даже не захромал. Стоит себе в стойле, жуёт сено, будто и не было сегодняшнего безумства.             Чонгук закрыл глаза, успокаиваясь, он ждал, что сейчас испытает злость на коня, которая кипела в нём всё последнее время и выплёскивалась на всех вокруг. Но ничего не было, лишь усталость и спокойная ясность.             — Он не виноват, — тихо сказал Чонгук, не открывая глаз. — Я сам, это я хлестнул его слишком сильно, я не слушал Хосока, я не смотрел, куда скачу. Гром просто испугался. Это я во всём виноват.             Сокджин сжал его руку крепче, понимая, когда Чонгук говорит такое, не капризничает, не оправдывается, а признаёт свою вину по-настоящему — это стоит больше, чем любые обещания. Чонгук лежал с закрытыми глазами, и в голове его звучали только слова, сказанные самому себе: «Я виноват. И перед Громом, и перед Чимином, и перед Тэхёном. Перед всеми, кому делал больно, потому что сам не мог справиться со своей злостью». Сокджин только покачал головой, не веря до конца, но ничего не сказал. Он знал своего сына: обещания Чонгука часто были такими же непостоянными, как его настроение.             Только когда до слуха альфы донеслось, что омега вне опасности и лекарь не нашёл серьёзных травм, Тэхён бесшумно отступил от двери, у которой стоял всё это время. Не хотел мешать, не хотел привлекать к себе внимание, не хотел объяснять, почему руки до сих пор дрожат и почему внутри всё ещё не отпускает, хотя Чонгуку уже ничто не угрожает. Из коридора, где он ждал, доносились обрывки голосов: слуги переговаривались между собой, передавали слова лекаря, и из этих обрывков сложилась картина: переломов нет, только сильные ушибы и растяжение, нужен покой. Тэхён выдохнул, но лёгче не стало. Путь к казарме давался с трудом, потому что в голове всё ещё стояла та картина, которая, казалось, въелась в память навсегда: Чонгук, неподвижно лежащий на холодной земле, и страх, сковавший сердце ледяным обручем.             Мысли возвращались к тому, как нёс его на руках. Как чувствовал дрожащее тело, прижатое к груди. Как вдыхал сладкий и горьковатый аромат лилии, пропитавший его насквозь и оставшийся в нём, кажется, навсегда. Как прижимал к себе, боясь, что если разожмёт руки — потеряет навсегда. И та мысль, что Чонгук мог умереть, пронзила острее любого клинка. В тот миг стало ясно: он готов на всё, чтобы этот омега был в безопасности. Будет защищать, будет рядом, будет заботиться, и главное, будет делать так, чтобы Чонгук был счастлив. Даже если это счастье не будет связано с ним. Даже если Чонгук выйдет замуж за другого, за того, кто сможет дать ему всё, что Тэхён дать не в силах. Любовь останется в нём: молчаливая, огромная, безнадёжная, до которой никогда не дотянуться.             Две недели Чонгук пролежал в своей комнате, почти не вставая. Нога болела, но компрессы и покой делали своё дело, и к концу первой недели он уже мог сидеть в кресле, опираясь на подушки, а к концу второй — ходить с тростью, правда, с трудом и недалеко. Всё это время он был вынужден проводить в одиночестве, потому что даже Сынмина, который хотел постоянно быть рядом, папа отправлял отдыхать, чтобы тот не утомлял брата. И в этом одиночестве, среди боли и вынужденной неподвижности, Чонгук много думал. Он думал о том, как жил последние месяцы, как вёл себя, как обращался с теми, кто был рядом. И эти мысли приводили его к невесёлым выводам.             Он понял, что его травма — это наказание или кара, как ни назови. За его плохое поведение, за его капризы, за его жестокость по отношению к Чимину, за то, что он вымещал свою боль на невиновных. За то, что он так долго прятал свои чувства за маской высокомерия и злости, боясь признаться даже себе в том, что любит Тэхёна. Он думал о том, как обидел Чимина, как выгнал его, как унизил его, хотя тот был ни в чём не виноват. И ему было стыдно, так остро, пронзительно, как боль в повреждённой ноге, которая пульсировала и не давала забыться.             Но ещё больше было мыслей о Тэхёне. Вспоминался его дрожащий голос, когда сознание вернулось на холодной земле. Вспоминалось его лицо: испуганное, бледное, каким никогда прежде не видел. Вспоминались слова, которые он шептал, словно молитву: «Пожалуйста, только не умирай». И эти слова отзывались в душе, становилось ясно: так не реагирует человек, которому всё равно. Так не ведёт себя альфа, любящий другого омегу. Так может вести себя только тот, кто боится потерять самое дорогое, что у него есть.             И тогда Чонгук понял то, что подозревал давно, но боялся признать: его любовь к Тэхёну взаимна. Альфа что-то чувствовал к нему, может быть, даже то же самое. Но если это так, почему Тэхён молчит? Почему не признаётся? Почему иногда ведёт себя так сухо, так равнодушно, как будто Чонгук для него — лишь объект охраны? Ответ был очевиден. Те самые проклятые социальные различия. Они стояли между ними непреодолимой стеной, которую не могли разрушить ни чувства, ни желания. Тэхён — простой альфа без титула, без состояния, без права даже смотреть на знатного омегу. И он молчал, потому что считал: не имеет права на эту любовь, боялся навредить. Потому что думал, что так будет лучше для них обоих.             И в этот момент Чонгук возненавидел свой титул, своё положение, своё богатство, свою фамилию — всё, что делало его недосягаемым для того, кого он любил. Зачем всё это, если оно становится преградой? Зачем титул, если не позволяет быть с тем, с кем хочешь? Зачем деньги, если они не могут купить счастье? Лёжа в постели и глядя в потолок, омега чувствовал, как внутри крепнет уверенность и даже готовность отказаться от всего, лишь бы быть с Тэхёном. Лишь бы слышать его голос каждый день, чувствовать его запах, видеть его улыбку. Лишь бы однажды он назвал его по имени, просто «Чонгук», без этой вежливой дистанции, которая душила их обоих.             За эти дни омега стал более кротким. Не потому, что передумал быть собой, а потому, что понял: его прежнее поведение было лишь защитой, способом спрятаться от боли. Он писал стихи, которые рождались в нём, когда он думал о Тэхёне, о его глазах, о его руках, о его запахе. В этих стихах была вся его любовь, вся его тоска, вся его надежда на чудо, которое одно могло спасти их. Он знал, что новогодний бал будет важным событием, что в Новогоднюю ночь можно загадать желание, и он решил, что его желание будет простым, но важным, всего одно: чтобы случилось чудо. Чтобы они с Тэхёном могли быть вместе, несмотря ни на что. Чтобы эта стена, которая разделяла их, рухнула, оставив после себя только любовь. Он был на грани. Знал, что любит. Знал, что Тэхён любит. Но между ними стояла стена, и в одиночку её не сдвинуть, а что делать, не понимал. Оставалось только надеяться: на чудо, на случай, на то, что когда-нибудь они смогут быть вместе.             Сокджин, заходя к нему в комнату каждый день, заметил перемену в сыне. Чонгук стал тише, спокойнее, реже капризничал, больше молчал и о чём-то думал. Граф, привыкший видеть старшего вечно взбудораженным и недовольным, был удивлён.             — Ты стал спокойнее, — сказал он однажды, присев у кровати. — Это хорошо. Может, травма пошла тебе на пользу, научила уму-разуму.             Чонгук лишь горько усмехнулся, не отрывая взгляда от потолка. Не мог сказать отцу, что причина не в травме, а в осознании: его любовь взаимна, но пути к ней нет. Не мог признаться, что ненавидит свой титул и положение, они душат его счастье. Не мог объяснить, что его спокойствие — лишь маска, за которой с каждым днём разрастается отчаяние.             — Да, папа, — ответил он тихо. — Наверное, ты прав.             Две недели, пока Чонгук лежал в комнате, зализывая раны и перекраивая мысли, Тэхён ходил сам не свой. Каждое утро, просыпаясь, он первым делом вспоминал: Чонгук всё ещё в постели, нога болит, он не может ходить, ему, возможно, тяжело. И эта мысль не отпускала его ни на посту, ни на тренировках, ни за ужином в казарме, когда он жевал еду без особого аппетита. Думал о том, как Чонгук лежит один, окружённый заботой семьи, но, наверное, чувствует себя таким же одиноким, как и он сам, и это было невыносимым.             У него тоже было желание, которое хотелось загадать на Новый год. Только не для себя, ведь о себе он давно перестал думать, когда речь заходила о Чонгуке. Альфа хотел одного: чтобы омега был счастлив. Пусть даже без него, пусть даже с другим. Чтобы Чонгук нашёл того, кто сможет дать ему всё, что он заслуживает: любовь, заботу, надёжность, положение, достойное его. Ровню, которая не принесёт в его жизнь проблем. Тэхён решил, что его удел: быть опорой и защитой, невидимым хранителем, который всегда рядом, даже если его не замечают. Он будет любить молча, на расстоянии, без надежды на ответ. Будет оберегать, следить, чтобы Чонгук был в порядке, здоров и счастлив. Если нужно будет уйти — уйдёт. Если нужно остаться — останется. Главное — чтобы Чонгук был в безопасности. Это стало его новой целью, его новой жизнью, его новым смыслом.             Чимин замечал это состояние альфы. Даже в те редкие моменты, когда они встречались: за ужином, на кухне, случайно столкнувшись в коридоре, Тэхён был весь погружён в свои мысли, его взгляд был рассеянным, ответы — короткими и невнимательными. Он сидел за столом, глядя в одну точку, и казалось, что он не слышит, о чём говорят вокруг. Чимин не был глуп, он давно заметил, как Тэхён смотрит на графа, как его взгляд теплеет при появлении Чонгука, как его голос становится мягче, когда он обращается к нему. Но окончательно он понял всё в тот день, когда Тэхён принёс на руках раненого Чонгука. Он видел, как альфа нёс его, как прижимал к себе, как его руки дрожали, как в его глазах был почти что ужас, словно он боялся потерять самое дорогое. И в тот момент Чимин понял то, что подозревал давно, но боялся признать: у Тэхёна настоящие, глубокие чувства к молодому графу, а к нему самому — лишь дружеская симпатия, не более. Это осознание было болезненным, но Чимин не стал роптать на судьбу. Он привык принимать то, что даёт жизнь, не требуя большего. Он смирился с тем, что его любовь к Тэхёну останется безответной.             Хосок же, молодой конюх, всегда был влюблён в Чимина с самого первого дня, как увидел его в поместье. Но омега казался ему слишком красивым, слишком тонким, слишком недосягаемым, и Хосок даже не смел думать о взаимности. Он просто оказывал знаки внимания: мог оставить у дверей кухни букет полевых цветов, незаметно помочь с тяжёлой ношей, украдкой взглянуть и тут же отвести глаза. Если бы мы могли заглянуть в будущее, мы бы увидели: когда Чимин понял, что его чувства к Тэхёну безответны, он не стал искать замену, не из тех был омег, чтобы переключаться с одного на другого, просто старался пережить это. И в заботе Хосока он нашёл утешение. Они начали чаще говорить, потом подолгу сидеть рядом, и в этом общении не было драмы, только тепло. Постепенно Чимин начал принимать робкие ухаживания, они подружились, а через несколько месяцев и сам стал отвечать на них, когда хорошо узнал этого доброго, надёжного альфу. Чувства пришли не сразу, но пришли — спокойно и прочно. Через год они сыграли скромную свадьбу здесь же, в поместье, без пышных церемоний: только близкие, только те, кто был рядом. Но это уже совсем другая история. Мы же вернёмся к нашей.             В середине декабря, когда Чонгук уже почти поправился и стал выходить из комнаты, опираясь на трость, он иногда спускался в гостиную. Нога всё ещё болела, но он мог ходить, пусть и с трудом, и это давало ему ощущение свободы, которого он был лишён эти две недели. Он шёл по коридору, медленно, осторожно переставляя ноги, когда увидел Тэхёна. Альфа стоял у окна, глядя в сад, и, казалось, не замечал его приближения. Но когда Чонгук поравнялся с ним, Тэхён повернулся, и их взгляды встретились.             Он лишь сдержанно кивнул, как того требовал этикет, но Чонгук увидел в его глазах столько всего, что стало труднее дышать. Там была редкая теплота, которую он видел лишь в самые откровенные мгновения, когда они оставались вдвоём. Облегчение оттого, что Чонгук жив, стоит на ногах, идёт на поправку. Нежность, что Тэхён не мог спрятать даже за маской сдержанности. Тоска оттого, что они снова рядом и снова разделены. И радость встречи, почти неуловимая, но до боли настоящая.             Чонгук был уверен, что в его чёрных глазах Тэхён сейчас читал то же самое, но кроме того — огромную, долго спрятанную любовь, которая в этот миг прорвалась наружу, не в силах удержаться. Хотелось шагнуть вперёд, обнять, вдохнуть тот самый запах имбиря, ставший для него таким необходимым, сказать, как скучал, сказать, что готов на всё, лишь бы быть рядом. Но Тэхён, сцепив зубы, будто сдерживал себя от последнего шага, просто развернулся и ушёл. А Чонгук остался стоять в коридоре с сердцем, которое хотело выскочить из груди и полететь вслед за капитаном, и с чувством, что его оставили на самом краю.             Вечером, когда Чонгук, не в силах сидеть в душной комнате, вышел в сад, чтобы подышать свежим воздухом, он снова увидел Тэхёна у фонтана. Альфа стоял неподвижно, глядя в воду, и в его позе было столько тоски, столько одиночества, что Чонгук не выдержал. Он подошёл к нему, опираясь на трость, и, не говоря ни слова, взял его за руку. Он сжал его пальцы, чувствуя, как дрожат его собственные руки от холода, от волнения, от страха, что этот шаг может всё разрушить.             — Капитан... — начал он, почти решившись. Омега не мог выговорить главное, но его глаза говорили всё. В них была вся его любовь, вся его боль, вся его надежда на то, что Тэхён наконец поймёт, что он не один.             Взгляд альфы упал на их соединённые руки, и в нём было столько боли, столько желания, столько немого отчаяния, что Чонгуку показалось, что сейчас он задохнётся от этой тяжести. Видел, как альфа борется с собой, как его рвёт между тем, чего он хочет, и тем, что считает правильным. Тэхён резко выдернул руку, сделал шаг назад, и голос его, обычно такой ровный, сорвался на хрип:             — Не надо, господин... Прошу... Не надо... Это будет ошибкой для нас обоих.             Развернувшись, он быстро ушёл, не оглядываясь, оставив Чонгука стоять у фонтана с опущенными руками и слезами, которые застилали глаза. Он сказал, без слов, но сказал. Показал Тэхёну свою любовь, свою незащищённость, свою готовность поставить на кон всё. И Тэхён понял, не мог не понять, но всё равно ушёл. Потому что испугался и решил: так будет правильнее. Потому что не поверил, что у них есть шанс. Чонгук стоял у фонтана, глядя в ту сторону, где исчез альфа, и его постепенно накрывала пустота. Он сделал всё, что мог, открылся, но Тэхён не принял этого. И теперь он не знал, что делать дальше. Только стоять и смотреть на холодную тёмную воду, в которой отражалось его лицо — такое же холодное и одинокое, как этот декабрьский вечер.

****

            Середина декабря выдалась на редкость хмурой. Небо затянуло низкими свинцовыми облаками, солнце почти не показывалось, и даже в доме, при всех зажжённых свечах, было сумрачно и неуютно. В саду было тихо, даже птицы куда-то попрятались, и только ветер, порывистый и холодный, гулял по голым ветвям, заставляя их жалобно скрипеть. Но Чонгуку казалось, что дело вовсе не в погоде, а в Тэхёне.             Омега, который уже почти оправился от травмы и ходил, почти не опираясь на трость, хотя нога ещё иногда ныла при резких движениях, заметил перемену в Тэхёне не сразу. Сначала ему показалось, что это просто его воображение, что он слишком много думает об альфе и потому видит то, чего нет. Но с каждым днём становилось всё очевиднее: капитан Ким изменился. И эти изменения пугали Чонгука больше, чем любая холодность, которую он видел раньше. Капитан, всегда такой сдержанный и спокойный, стал вдруг жёстче. Движения его утратили обычную плавность, сделались резкими, почти раздражёнными. Он избегал смотреть на Чонгука, даже в редкие их встречи, отвечал односложно, не поднимая глаз, и даже его привычная сухая вежливость куда-то исчезла, сменившись ледяной отчуждённостью. Он будто пытался стереть себя из поля зрения Чонгука, стать невидимым, раствориться в воздухе, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Но самое странное и пугающее было другое.             Запах Тэхёна, такой любимый и ставший таким нужным Чонгуку, всегда пряный, чуть терпкий, островатый, изменился до неузнаваемости. Он стал горьким, резко острым, почти едким. Имбирь, который раньше согревал и успокаивал, теперь резал нос, щипал глаза, вызывал головную боль. Чонгук, стоило Тэхёну войти в комнату, с трудом сдерживал кашель. Этот запах было невозможно выносить, он буквально резал ноздри, заставлял отворачиваться, чувствовать, что что-то не так. «Что с ним происходит? — думал он, глядя, как Тэхён стоит у дверей, сжав зубы так, что желваки ходили ходуном. — Он болен? Он злится на меня? Что я сделал не так?» Он пытался заговорить с капитаном, спросить, в чём дело, но Тэхён отвечал так резко, так колко, что Чонгук не мог не почувствовать: его избегают.             Чонгук не понимал, что происходит. Он перебирал в памяти их последние встречи, последние разговоры, пытаясь понять, чем мог так сильно обидеть альфу, что сделал не так. Вроде бы он вёл себя нормально: не капризничал, не придирался, не пытался задеть или разозлить. Он был спокоен, сдержан, почти покорен. И вдруг — такая перемена. Может быть, Тэхён злится на него за то, что он подошёл к нему у фонтана? За то, что взял за руку? За то, что показал свою любовь, которую альфа не хотел принимать? Но почему он просто отворачивается и уходит, оставляя Чонгука в непонимании и тревоге?             На следующий день после завтрака Чонгук случайно услышал разговор. Он спускался по лестнице, когда из гостиной, где сидели Сокджин и Мин Юнги, донеслись обрывки фраз. Он не хотел подслушивать, но имя Тэхёна, произнесённое голосом папы, заставило его замереть на месте, прижаться к стене и затаить дыхание.             — Пока капитан Ким отсутствует, нужно перестроить графики, — говорил Сокджин. — Найти ему замену.             — Да, конечно, — ответил Мин Юнги с озабоченностью. — Я всё сделаю.             Чонгук почувствовал, как внутри него всё холодеет: Тэхён отсутствует, уехал, не предупредив его, не сказав ни слова. Возможно, ничего серьёзного, но почему так вдруг и к чему такая секретность, зачем скрывать всё это от Чонгука? Он едва дождался, пока разговор закончится и Мин выйдет из гостиной. Он подошёл к папе, сев рядом, делая вид, что просто захотелось поболтать от скуки.             — Папа, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но, несмотря на все усилия, в его тоне проскользнула тревога, — а что случилось с капитаном Кимом? Где он? Я заметил, что его нет сегодня.             Сокджин посмотрел на сына с лёгким удивлением, но лицо стало непроницаемым. Он явно не хотел говорить об этом.             — Это тебя не касается, дорогой, — сказал он с некоторым раздражением от вопросов омеги. — Это взрослые дела. Не волнуйся, капитан вернётся, всего через три дня.             Но Чонгук не отступал.             — Папа, ну скажите,— спросил он с плохо скрываемым волнением. — Что с ним случилось? А может, он уехал навсегда? Он бросил нас?             — Нет, дорогой, — ответил Сокджин, стараясь говорить спокойно, но Чонгук видел, что он что-то скрывает. — Не навсегда. Просто... у капитана Кима возникли личные обстоятельства. Ему нужно было уехать на несколько дней.             — Ну, папа, — повторил Чонгук всё более настойчиво. — Я хочу знать. Он... он спас мне жизнь. А если и ему нужна помощь… я хочу помочь. Он уехал к родным?             Сокджин тяжело вздохнул, глубоко, понимая, что в этот раз не отделается от вопросов сына. Он отложил бумаги, посмотрел на сына и сказал:             — У капитана Кима... личные обстоятельства. Связанные со здоровьем. Он не мог оставаться в поместье в таком… состоянии.             — Со здоровьем? — переспросил Чонгук с нарастающим беспокойством. — Он заболел? Ему плохо? Где он сейчас? Папа, скажите мне!             Он почти вскрикнул, не в силах сдержать панику, которая захлестнула его при мысли о том, что Тэхён может быть болен, что он страдает, что он один где-то там, без помощи, без поддержки. Он не мог вынести этой мысли. Не мог представить себе мир, в котором Тэхён страдает, а он ничего не может сделать. Сокджин вздохнул, взял омегу за руки и сказал тихо, стараясь успокоить:             — У капитана Кима... начался гон, Чонгук. Ты ведь знаешь, что это такое? Он не мог оставаться в поместье, где много омег. В таком состоянии альфа... меняется, и его присутствие здесь было бы... небезопасным. Поэтому он уехал, чтобы… переждать это время в другом месте.             Чонгук уставился на папу, затаив дыхание, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Гон... Он, конечно, знал, что такое гон, учитель рассказывал ему. Омега немного слышал об этом от друзей, это слово проскальзывало в разговорах старших омег, которые обсуждали между собой. Гон — время, когда альфа терял контроль над собой, когда его инстинкты брали верх, когда он становился опасным для окружающих, особенно для омег, если рядом нет его пары. Гон — время, когда альфе нужен был омега, чтобы утолить ту природную потребность, которая просыпалась в нём несколько раз в год.              Он помнил, хоть и был маленьким, как в детстве, когда его отец был ещё жив, наступали дни его гона, родители запирались в своей комнате, и оттуда доносились странные звуки, а детям строго-настрого запрещали подходить к двери и вообще появляться в той части дома. Няни и гувернёры отвлекали их занятиями, уводили на прогулки, играли с ними, но не отпускали далеко, и Чонгук, будучи маленьким, не понимал, что происходит. Им просто объясняли потом, что отец с папой просто очень любят друг друга и им нужно побыть вдвоём. Теперь омега знал.             Чонгук с трудом соображал. Его мысли путались, сердце забилось чаще, и он не знал, что чувствовать: страх за Тэхёна, который сейчас один, без поддержки, переживает это трудное время? Тревогу за то, что альфа может быть с кем-то другим, с омегой, который сможет дать ему то, что нужно, которого Чонгук не может дать? Или странное, почти запретное желание быть рядом с ним, помочь ему, быть тем, кто нужен ему в этот момент? Он вспомнил, как изменился запах Тэхёна в последние дни, став острым, горьким, почти невыносимым. Теперь он понимал, что это было, его тело готовилось к гону, инстинкты просыпались. И он уехал, потому что не хотел причинить вред никому и в том числе Чонгуку.             Омега поднялся к себе, не чувствуя ни ног под собой, ни собственного дыхания. В голове шумело, мысли разбегались и единственное, что он мог сейчас делать, лежать на кровати, глядя в потолок, и пытаться представить, где сейчас его любимый, что он делает, кто рядом с ним. Он знал, как альфы проводят свой гон, если у них нет мужа, или их омега болен или вынашивает ребёнка. Это не было тайной: в королевстве существовали дома терпимости, где омеги, часто молодые и не имеющие другого способа заработать, принимали альф, нуждающихся в утолении своей физиологической потребности. Это считалось нормальным, как поход к лекарю, не скрывалось и не порицалось, альфы платили, омеги получали деньги, и никаких чувств, только физиология, только удовлетворение инстинкта, который не может ждать. Чонгук, как и все, слышал об этом, но никогда не задумывался, что это может коснуться его самого, его любимого. Одно дело знать, а совсем другое — представить, что это сейчас происходит с Тэхёном. И теперь эта мысль разъедала его изнутри, как кислота, оставляя после себя только боль и пустоту.             Чонгук пытался представить себе, что происходит в таких местах. Он знал об этом не очень много, ведь омегам его положения не полагалось знать подробности, учителя обходили эту тему стороной, а из разговоров друзей он улавливал только намёки, недомолвки, таинственные взгляды. Но этого было достаточно, чтобы воображение рисовало картины, от которых становилось горько и тоскливо. Он представлял себе Тэхёна в таком доме, с каким-нибудь омегой лёгкого поведения. Гон был процессом, хоть и естественным, но всё же, о которой не говорили вслух, особенно в приличных семьях. Он знал только, что альфы в такие дни становятся не похожи на себя, что их инстинкты берут верх, что они теряют контроль и могут быть опасны. Слышал, что неопытные омеги иногда могут даже пострадать, если альфа слишком силён и не может себя сдерживать. А Тэхён был очень сильным, Чонгук знал это, чувствовал в каждом его движении.             В голову лезли картинки, от которых хотелось выть. Тэхён, обнимающий кого-то другого. Тэхён, шепчущий кому-то другому ласковые слова, или, наоборот, грубые, какие, наверное, бывают у альф в гоне, когда разум отключается и остаётся только тело. Тэхён, который смотрит не на Чонгука, а на совершенно чужого омегу, который платит ему за то, чтобы он был рядом в этот трудный момент. Слёзы подступали к горлу, комом застревали в груди, но Чонгук сдерживал их, сокрушаясь от того, что он не может быть с ним сейчас. Что не может помочь ему, утолить его боль, быть рядом в тот момент, когда альфа нуждается в ком-то больше всего.             Но ответ был прост, и этот ответ был мучителен. Они не мужья, они вообще никто друг другу, не обручены, не обещаны, даже не признались в своих чувствах. Просто господин и служащий, альфа и омега, которых разделяет пропасть социальных различий. Он ненавидел этот мир, ненавидел правила, ненавидел самого себя за то, что он не может сделать то, что хочет. За то, что любовь, такая сильная и настоящая, должна быть подавлена, спрятана, потому что так правильно. Он знал, что если бы он сейчас, в эту минуту, мог оказаться рядом с Тэхёном, он не раздумывал бы ни секунды. Неважно, что он не знает, что делать, что ему будет больно. Неважно, что он может пострадать от его силы, от его неконтролируемых инстинктов. Он хотел быть с ним, хотел помочь ему.             А в это время Тэхён действительно был в одном из таких домов. Он приехал сюда накануне, как только почувствовал, что гон начинается, как только понял, что скоро не сможет контролировать себя. Он знал, что не должен оставаться в поместье, где омеги, где Чонгук, где он может навредить тому, кто стал для него дороже всего. И потому он уехал, выбрав место, где можно было утолить эту животную потребность, не причиняя вреда никому. Ему предложили на выбор нескольких омег, и Тэхён, окинув их беглым взглядом, выбрал одного. Крепкого, но довольно стройного, с вьющимися чёрными как смоль волосами до плеч и большими чёрными глазами. Он не хотел признаваться себе, почему выбрал именно его, но причина была очевидна: омега был похож на Чонгука. Чёрные волосы, тёмные глаза, тонкие черты, достаточно, чтобы обмануть разгорячённое сознание, но недостаточно, чтобы забыться по-настоящему.             Омега назвал своё имя, но Тэхён не запомнил его, не хотел запоминать. Он не хотел знать, кто этот человек, не хотел чувствовать к нему ничего, кроме физического удовлетворения. Всё происходило по заведённым порядкам, как и у всех. Они остались вдвоём в отдельной комнате, обычно с приглушённым, неярким светом и никаких сильных запахов, чтобы не раздражать обострённое обоняние. Им приносили воду и еду, оставляя под дверью, чтобы омега мог восстановить силы, если альфа отпустит его на время. И все эти дни был только секс, столько и так, как нужно альфе. У каждого это происходило по-разному: кто-то замыкался в себе, кто-то становился неистовым, кто-то требовал тишины и темноты.             Тэхён был из тех, кто берёт своё молча, жёстко, без лишних слов. Он не разговаривал с омегой, не спрашивал ничего, только брал его снова и снова, вырубался только на короткий сон, чтобы после проснуться и начать всё сначала с той же силой, с той же яростью, с той же неутолимой потребностью, которая жгла его изнутри. Он был почти груб, но не жесток. Не причинял боли омеге, хотя иногда, когда гон достигал пика, терял контроль и начинал крушить всё вокруг: срывал шторы, опрокидывал мебель, рычал от боли и желания, не находивших выхода. И в эти мгновения, когда внутри всё кипело и не могло успокоиться, он закрывал глаза и видел перед собой не этого незнакомого омегу, а Чонгука. Его лицо, его глаза, его запах, и от этого становилось только хуже.             И в эти мгновения, когда тело требовало одного, разум кричал о другом, он мог произносить только одно, только имя: «Чонгук». Альфа стонал его с болью, с отчаянием, с такой любовью, которая была сильнее любого инстинкта, сильнее всего, что происходило с его телом. Повторял это имя снова и снова, пока омега, лежавший рядом, не начал понимать: этот альфа в гоне не с ним. Его мысли, его сердце, его крики, всё принадлежало другому. Омега молчал, не задавая вопросов, потому что это было частью его работы. Но он слышал и видел, как темнеют глаза Тэхёна, когда он произносил это имя. Как сжимались кулаки от осознания, что тот, кого он любит, не рядом. И омега понимал: этот альфа уже давно и безвозвратно принадлежит кому-то, чьё имя срывается с его губ в самый пик безумия.             Тэхён не контролировал почти ничего из того, что происходило в эти дни. Только обрывки: лицо омеги, тело, запахи, которые смешивались в один бесконечный, мучительный коктейль. Но одно он осознавал чётко: он звал Чонгука, ему казалось, что он видел его лицо, временами, казалось, что он рядом. Он звал его снова и снова, повторяя имя, как заклинание, как последнюю надежду на спасение. Он звал его, потому что в его мыслях, даже в этом безумном состоянии, когда разум отключался, Чонгук был единственным, кто имел значение. И когда гон, наконец, начал отпускать, когда его тело перестало гореть огнём желания, Тэхён лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал опустошение.             Омега, с которым эти дни был Тэхён, работал в этом доме не первый год и был опытным: за его плечами были десятки альф, проходивших через него в самые разные периоды их жизни, не только в гон. Омега привык к их силе, к их напору, к их грубости, которая иногда переходила границы дозволенного. Он знал, как вести себя с альфами в гоне: когда нужно подчиниться, когда — уступить, а когда — настойчиво направить их энергию в безопасное русло, чтобы никто не пострадал. Он знал всё это и умел доставить удовольствие и удовлетворить почти любого альфу. Но с этим альфой было по-другому, было трудно.             Тэхён был сильным, омега чувствовал это в каждом его движении, в каждом рывке, в каждом прикосновении, которое оставляло следы на его теле. Он был настойчивым, почти жестоким, когда гон достигал своего пика, и омеге приходилось прикладывать все свои усилия, чтобы сдерживать крики, чтобы не показывать боли, чтобы принимать его напор, не пытаясь сопротивляться. Он знал: в такие моменты альфы не слышат, не видят, не чувствуют ничего, кроме своего желания, и любое сопротивление может только разозлить их, сделать ещё более грубыми. И потому он подставлял своё тело, позволял делать с ним всё, что требовалось, и только иногда, когда боль становилась невыносимой, тихо вздыхал, надеясь, что альфа ослабит хватку.             Но самое трудное было не в физической боли, этот альфа страдал не просто от гона. Он страдал от сильной любви, несчастной, невозможной. Омега, привыкший к разным клиентам, к их историям, к переживаниям и даже страданиям, которые иногда прорывались наружу, когда они теряли контроль, понял это сразу. Он видел, как глаза Тэхёна темнеют, когда он входит в пик, как он сжимает зубы, рычал, пытаясь сдержать крик. И он слышал то имя, которое альфа произносил снова и снова, как заклинание, как последнюю надежду на спасение. «Чонгук». Оно звучало из его уст не прекращаясь, и в этом имени была такая тоска, такая любовь, что у омеги, привыкшего ко всему, сжималось сердце.             Он не знал, кто такой этот Чонгук, не знал, что за история стоит за этим именем. Но он был уверен: тот, кого любит этот альфа, либо мёртв, либо замужем, либо недосягаем по другим причинам. Ни один омега в здравом уме не отказался бы добровольно от такого красивого мужчины, сильного, страстного, готового любить так сильно, что эта любовь сжигала его изнутри. Этот альфа был создан для того, чтобы его любили, чтобы его боготворили, чтобы отдавали ему всё без остатка. Но он был одинок, и его одиночество было таким же огромным, как и его сила. Омега делал всё, что мог, чтобы облегчить состояние альфы, подставляя своё тело, пытался успокоить его, когда тот метался по комнате, круша всё вокруг. Но знал, что не может заполнить ту пустоту, которая была в душе этого человека.             На третий день гон пошёл на спад. Тэхён стал спокойнее, расслабленнее, начал спать подолгу глубоким, тяжёлым сном, в котором не было снов. Омега, измотанный до предела, лежал рядом и смотрел на чужого мужчину, чужую любовь. Он видел, как лицо альфы, ещё недавно искажённое мукой, стало спокойным, почти безмятежным. Омега понимал, что этот суровый альфа навсегда останется верен тому, кому принадлежит его сердце, даже если тот никогда не будет его. Что никакая близость, никакое тело, никакая ласка не смогут заменить того, кого он любит. И омега, глядя на него, чувствовал странную смесь зависти и уважения. Зависти к тому омеге, которого так сильно любят. И уважения к этому альфе, который несёт свою любовь через боль, через страдания, через невозможность быть вместе.             Вторую ночь подряд Чонгук не мог уснуть в своей постели, ворочаясь с боку на бок, комкая простыни, сбивая подушки, никак не мог избавится от мучительных мыслей об альфе. Он думал о Тэхёне, представляя его где-то там, с незнакомым омегой. Представлял, как они лежат в одной постели, как альфа обнимает его, как шепчет ему что-то на ухо, как его руки, такие сильные и нежные, касаются чужого тела. И от этих мыслей внутри него всё скручивалось в узел, и слёзы, которые он сдерживал весь день, наконец, прорывались наружу. Он плакал тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не пришёл утешать его, спрашивать, что случилось, пытаться помочь. Потому что помочь ему не мог никто. Только тот, кто, возможно, даже не думал о нём в этот момент, потому что его тело и разум были заняты другим. И Чонгук, чувствуя, как его душа разрывается от боли, шептал в темноту:             — Вернись… Пожалуйста, вернись. Я ничего не скажу, не буду ревновать. Я не буду спрашивать, с кем был. Я буду рад просто видеть тебя. Просто знать, что ты жив и здоров, только вернись.             Чонгук уже знал, как это будет. Он будет улыбаться, когда увидит Тэхёна, и говорить «доброе утро, капитан» ровным, спокойным голосом, как будто ничего не произошло. Он будет делать вид, что его душа не истекает кровью при виде альфы. Он будет притворяться, что ему всё равно, что он не ревнует, что он не страдает, что он может жить дальше, зная, что его любимый был с другим. И это будет самая трудная роль в его жизни. Роль, которую он должен будет играть до конца, потому что другого выхода у него не было.             Тэхён вернулся на четвёртый день. Чонгук узнал об этом от Мингю, который, подавая завтрак, невзначай обронил, что капитан Ким уже в поместье, что он вернулся рано утром, пока все ещё спали, и сразу же заступил на дежурство, как будто ничего не случилось. Чонгук замер с чашкой в руках, чувствуя, как внутри него разливается странная смесь облегчения и тоски. Стало легче оттого, что Тэхён в порядке, что он вернулся, что он снова здесь, в этом доме, где Чонгук может видеть его, дышать с ним одним воздухом. И тоски оттого, что знал: вернулся он другим.             Альфа действительно будто бы был другим. Чонгук почувствовал это, едва увидел его мельком во дворе, когда тот проходил мимо конюшни. В его походке появилась какая-то новая жёсткость, в его плечах было напряжение, которое не исчезало даже когда он стоял неподвижно. Он выглядел уставшим  не просто физически, а будто измотанным. Тэхён помнил всё, что пережил в эти дни. Он помнил, как его тело горело огнём желания, которое невозможно было утолить. Помнил, как его тянуло к любимому, к тому, кто был недосягаем, к тому, с кем он никогда не будет вместе. Помнил, как он звал Чонгука по имени, как выкрикивал его в пустоту, как сжимал чужие плечи, представляя, что это плечи омеги, которого он любил.             И эти воспоминания резали его, словно ножами. Потому что оно напоминало ему о том, что он никогда не сможет быть с тем, с кем хочет. Что его любовь — это проклятие, которое он будет носить в себе до конца своих дней. И он понял тогда, в тот момент, когда гон отпустил его и он остался один на один со своими мыслями: он не сможет сдерживать свои чувства. Они слишком сильные, глубокие, слишком настоящие. Они сильнее, чем он думал, сильнее, чем он мог предположить. И если он останется здесь, рядом с Чонгуком, он либо сойдёт с ума от этой любви, либо разрушит жизнь омеги, которую так отчаянно пытался защитить.             На второй день после возвращения Чонгук случайно столкнулся с Тэхёном в узком коридоре, который вёл из гостиной в библиотеку. Коридор был настолько тесным, что два человека едва могли разойтись, и когда они оказались лицом к лицу, между ними не осталось ни шага, ни возможности отступить. Чонгук остановился, чувствуя, как воздух уходит из лёгких. Он смотрел в глаза альфы, и в них он видел всё: красные прожилки, которые появились от напряжения и бессонных ночей, тени под глазами, которые говорили о глубокой усталости, и боль, которую Тэхён не мог скрыть, даже когда старался быть невозмутимым.             Они стояли несколько мгновений, не решаясь прервать молчание. Чонгук хотел заговорить, хотел сказать что-то, что могло бы облегчить всё это, но не мог подобрать слов. Он видел, как сжата челюсть Тэхёна, как желваки ходят ходуном от напряжения, как его руки, сжатые в кулаки, дрожат от усилия сдержать себя. Он видел, что альфа борется с собой, что он хочет подойти, коснуться, хочет сказать что-то важное, но не позволяет себе этого сделать.             Тэхён просто прошёл мимо. Даже не поклонившись, не сказав ни слова, не взглянув на него больше ни разу. Он просто прошёл, задев плечом плечо Чонгука, и оставил его стоять в коридоре одного, с чувством одиночества. Чонгук не обернулся. Он боялся увидеть, как альфа уходит. Боялся, что если обернётся, то не выдержит и побежит за ним, будет умолять остаться, будет говорить всё, что накопилось внутри. И потому он стоял, глядя в стену, и чувствовал, как слёзы, которые он сдерживал так долго, начинают подступать к горлу.             В этот момент Тэхён принял окончательное решение уйти. Он уедет, оставит Чонгука на новогоднем балу, когда тот будет счастлив, когда он будет окружён музыкой, танцами, близкими, друзьями и улыбками, когда его сердце, возможно, сможет легче перенести это расставание. Он не хотел, чтобы Чонгук страдал из-за него, не хотел, чтобы его уход стал ещё одним ударом, не хотел мучить без того израненную душу омеги. Он уйдёт тихо, незаметно, как тень, которая исчезает с заходом солнца. И Чонгук, возможно, даже не заметит этого сразу.             «Я не могу, — шептал Тэхён в темноту казармы, когда его соседи по комнате уже спали, а он лежал на своей жёсткой койке, глядя в потолок и чувствуя, как внутри него всё разрывается на части. — Я не могу больше. Каждый раз, когда я вижу его, я хочу подойти, быть ближе, взять за руку. Сказать, как он мне нужен, как сильно я люблю его». Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. «Если я останусь, я погублю его репутацию, его семью, его будущее. Я сломаю его жизнь, потому что не смогу держать себя в руках. А если уйду... может быть, он будет переживать, скучать, но потом всё пройдёт, встретит другого, более достойного альфу».             Он закрыл глаза, и в темноте перед ним снова возникло лицо Чонгука: его чёрные глаза, его улыбка, его голос, произносящий «капитан Ким» с особенной интонацией, которая заставляла сердце Тэхёна биться быстрее. Его душа разрывалась на куски, и каждый кусок был пронизан болью, которую невозможно было унять. Он уедет в восточные свободные земли, где никто не знает его, где он сможет начать всё сначала, зализывая раны, которые оставила эта любовь. Он будет искать там свою свободу, своё место в мире, где нет Чонгука, понимая, что никогда не найдёт покоя. Потому что его сердце останется здесь, в этом поместье, с этим омегой, который стал для него всем.             На следующий день Тэхён пришёл к Мин Юнги, стоял перед ним, выпрямившись, с тем же спокойным лицом, с которым всегда докладывал о дежурствах.             — Я принял решение, господин Мин, — сказал Тэхён, стараясь говорить спокойно, хоть и с трудом. — Я ухожу, прошу вас оформить бумаги на моё увольнение.             Юнги смотрел на него внимательно, пытаясь прочитать в его лице хоть что-то, что могло бы изменить это решение. Но он видел только усталость. И он понял, что на этот раз отговорить не получится. Что Тэхён принял это решение не сгоряча, не под влиянием эмоций, а выстрадал его, пропустил через себя, и теперь оно стало частью его, как его честь, как его долг.             — Хорошо, капитан, — сказал Юнги с сожалением, но не упрекая. — Я подготовлю документы, рекомендательные письма. Ты можешь уйти, когда сочтёшь нужным.             Тэхён коротко кивнул и вышел, не оглядываясь. Он знал, что теперь нет пути назад, он оставит Чонгука. И что это будет правильным решением, даже если оно разорвёт его сердце на куски. Потому что иногда любить — значит отпустить.