Глава десятая. Но ты ушёл, когда я верил в чудо
3 июля 2026 г., 08:00
Последняя неделя года в Эстеллии была временем особенным, наполненным осязаемой магией, которая бывает только накануне больших праздников. Не то чтобы в королевстве не ждали других праздников, но новогодний бал при дворе был событием, которое затмевало всё. Воздух, казалось, звенел от ожидания, от надежд, от предвкушения чуда, которое должно было вот-вот случиться. Даже погода, обычно капризная в это время года, словно смилостивилась над людьми: небо стало ясным, и яркое солнце заливало улицы столицы и провинциальных городов холодным, искрящимся светом, который делал мир прозрачным и хрупким.
Вся столица, Аранхуэс-дель-Соль, готовилась к новогоднему балу — главному событию года, которое должно было состояться в королевском дворце. Улицы города украсили гирляндами из вечнозелёных веток, перевитых серебряными и золотыми лентами, которые мерцали на ветру, создавая иллюзию падающих звёзд. Фасады домов, от самых богатых особняков до скромных лавок, были убраны венками и светильниками, и по вечерам, когда опускалась темнота, город превращался в волшебное царство огней, где каждый уголок, казалось, дышал сказкой. Узкие улочки, увитые плющом, по которым обычно прогуливались знатные господа в поисках новых нарядов или просто приятного времяпрепровождения, теперь были забиты каретами, повозками, пешеходами.
Портные, обувщики, ювелиры работали без выходных, не зная ни сна, ни отдыха. В их тесных мастерских доносился стук молотков, шум швейных машинок, скрип ножниц, разрезающих дорогие ткани. Они шили, кроили, подгоняли, переделывали, потому что каждый знатный господин хотел выглядеть на празднике превосходно, а каждый омега мечтал затмить всех своей красотой и грацией. Из Фрилэнда и южных портов прибывали корабли с грузами дорогих материй: шёлка, парчи, бархата, кружев, которые разбирались за считанные дни. Сапожники делали туфли на высоких каблуках, расшитые бисером и жемчугом, для омег и строгие, удобные сапоги для альф, а ювелиры создавали украшения: кольца, броши, диадемы, подвески, которые могли бы соперничать с королевскими.
Учителя танцев, которые обычно вели размеренную жизнь, теперь были нарасхват. Они ездили из дома в дом, от одной семьи к другой, пытаясь добиться от своих учеников совершенства в движениях. Учителя этикета с утра до вечера повторяли одни и те же правила. Они знали, что любая ошибка их подопечных: неловкое движение, неправильный шаг, забытая фигура будет видна всему свету. В их голосах слышалась тревога, они переживали за своих подопечных, боялись, что те опозорятся на главном балу года.
В королевском дворце, где должен был состояться бал, приготовления шли с ещё большим размахом. Сотни слуг, от старших дворецких до последних поварят, работали не покладая рук, готовя покои для многочисленных гостей, которые должны были съехаться со всего королевства и из соседних: от суровых северян из Хьёрварда до изящных южан из приморских провинций. Повара колдовали над меню, которое должно было поразить даже самых искушённых гурманов: заморские фрукты, редкие рыбы, дичь, привезённая из королевских лесов, и, конечно, десерты, которые должны были стать главным украшением праздничного стола. Парки и залы дворца украшались цветами, которые, вопреки зимнему времени, доставили из специальных оранжерей, чтобы праздник был не только вкусным, но и красивым. Гирлянды из живых роз, белых и алых, оплетали колонны и лестницы, а в огромных залах, где должны были танцевать гости, установили десятки люстр с тысячами свечей, чтобы свет их отражался в зеркалах и создавал ощущение бесконечности.
Все господа: и те, кто был богат и знатен, и те, кто был скромнее, готовились к этому вечеру с особым трепетом. Для многих молодых омег этот бал был первым выходом в свет, первым шагом во взрослую жизнь, где они могли найти свою судьбу, встретить того единственного альфу, который станет их мужем. Для альф — это была возможность показать себя, завоевать сердце красивого омеги, заключить выгодную партию, которая укрепит их положение в обществе. Для старших — возможность встретиться с друзьями, обсудить последние новости, насладиться музыкой и танцами, которые напоминали им о молодости. И все они, независимо от возраста и положения, ждали этого вечера как чуда, как мгновения, когда обычная жизнь на время остановится и наступит время мечты.
И среди этой суеты, среди этой лихорадки, среди этого всеобщего оживления, каждый: от последнего нищего, который надеялся на подаяние в праздничную ночь, до самого короля Намджуна, — ждал чуда. Магия новогодних праздников действовала на всех, даже на самых циничных и уставших от жизни людей. Она воодушевляла, дарила надежду, вселяла уверенность, что даже невозможное может стать реальностью, что даже самые смелые желания могут сбыться, если загадать их в новогоднюю ночь под бой курантов. Говорили, что в эту ночь небеса открываются, и каждый, кто искренне верит в чудо, получает шанс на исполнение своей мечты. И потому люди загадывали желания: кто-то шептал их в темноте, глядя на звёзды, кто-то записывал на бумаге, чтобы сжечь её в полночь, кто-то просто думал о них, сжимая в руках амулет или талисман. Все верили, что в эту ночь возможно всё.
Последняя неделя перед праздником пролетела в доме Чонов незаметно, в суете и хлопотах, бесконечных приготовлениях, которые отвлекали от грустных мыслей и тревог. Сокджин, обычно спокойный и уравновешенный, в эти дни был похож на генерала перед решающей битвой: он лично проверял каждый наряд, каждое украшение, каждую мелочь, которая могла повлиять на успех выхода в свет. Он давал указания слугам, обсуждал с портными последние детали костюмов, пересчитывал украшения и проверял, всё ли готово к отъезду. Он волновался за Сынмина, который впервые должен был появиться на балу, за Чонгука, который, как он надеялся, мог найти на этом балу подходящую партию.
— Вы должны произвести неизгладимое впечатление, — говорил он, с особенной убеждённостью людей, для которых репутация семьи — не пустой звук. — Этот бал — событие года, мы должны блистать на нём.
Чонгук, поглощённый этой суетой, немного отвлёкся от своих сердечных проблем. Примерки, уроки танцев, бесконечные обсуждения фасонов и цветов занимали его мысли, не давая им слишком часто возвращаться к Тэхёну, к той боли, которую он носил в себе последние недели. Он позволял себе радоваться предстоящему празднику, представлял, как будет кружиться в вихре вальса, как его новый костюм будет переливаться в свете свечей, как музыка будет заполнять зал, а гости — аплодировать танцорам.
Они мало виделись с Тэхёном в эти дни. Тот, приняв тяжёлое решение об уходе, ходил задумчивым и поникшим, избегая лишних встреч и разговоров, держался на расстоянии. Чонгук замечал его лишь мельком: то в коридоре, когда альфа проходил мимо с опущенной головой, то во дворе, когда он стоял на посту, глядя куда-то вдаль. И в эти короткие мгновения Чонгук чувствовал, как внутри него всё сжимается от тоски. Он хотел подойти, спросить, что случилось, почему он такой, быть может из-за их ссоры, почему избегает его, но не решался. Боялся услышать правду, которая могла разрушить последнюю иллюзию, что у них есть будущее. Он видел, что альфа изменился, стал ещё более закрытым, ещё более отстранённым, ещё более недосягаемым. И хотя он не знал о решении Тэхёна уехать, он чувствовал, что что-то происходит. Что-то важное, что может разрушить всё или, наоборот, дать им шанс.
Почему-то Чонгуку казалось, что этот праздник будет особенным. Он ощущал это каждой клеткой своего тела, каждой частицей своей души: что-то должно было случиться. Омега не знал, что именно, но верил, и эта робкая вера согревала его, как маленький огонёк в темноте. Он представлял, как будет кружиться в вихре вальса и других танцев, забывая о времени, о правилах. Он представлял, как будет смеяться, как будет улыбаться, как будет наслаждаться этой ночью, полной света, музыки и надежды.
Но больше всего он мечтал о невозможном: о том, чтобы отправиться на этот бал с капитаном Кимом, как с кавалером, который будет держать его под руку и шептать ему на ухо слова, которые не предназначены для посторонних ушей. Он хотел, чтобы Тэхён был рядом, чтобы они танцевали вместе, чтобы он чувствовал его руку на своей талии, его дыхание на своей щеке, его запах, который стал для него символом дома и безопасности. И под бой курантов на главной башне королевского дворца, в тот самый момент, когда старый год уходит, а новый только начинается, он хотел подарить ему признание. Сказать те слова, которые носил в себе так долго, которые боялся произнести вслух, но которые жгли его изнутри.
Он хотел услышать в ответ такие же слова, чтобы Тэхён признался, что его любовь взаимна, что он тоже чувствует это, что он тоже мечтал о них, о том, чтобы быть вместе. И потом, когда мир вокруг затихнет и останутся только они двое, он хотел подарить ему свой первый в жизни поцелуй. Настоящий, долгий, такой, о котором пишут в романах, от которого перехватывает дыхание и мир перестаёт существовать. Под звон курантов, под аплодисменты, под смех и музыку, под взгляды сотен людей, которые будут смотреть на них и думать: «Какая красивая пара! Как они счастливы!»
Омега закрывал глаза, и перед внутренним взором возникала эта яркая и такая реальная картина. Он видел Тэхёна в красивом чёрном фраке, высокого, статного, с суровой грацией, которая была его визитной карточкой. Видел его янтарные глаза, которые смотрели на него с такой любовью. Видел его сильные, надёжные руки, которые тянулись к нему, чтобы обнять. И чувствовал, как сердце его замирает, а потом бьётся с такой силой, что, кажется, его стук слышен во всём зале.
Это была мечта, которая казалась такой реальной, такой близкой в предновогодние дни, когда всё вокруг дышало волшебством, исполнением желаний и ожиданием чуда. Он знал, что она вряд ли осуществится, что Тэхён, скорее всего, даже не будет на балу, что он останется здесь, в поместье, и будет ждать, пока его господин вернётся. Но он позволял себе верить, хотя бы в эти короткие дни, что невозможное возможно. Что даже самая смелая мечта имеет право на существование. Что новогодняя ночь подарит ему то, чего он так долго ждал.
Тридцать первого декабря, когда последний день года только начинал свой неспешный бег по бледному, морозному небу, в поместье графа Чона царила особенная суета, которая бывает перед самым важным событием. Слуги сновали по коридорам, проверяя, всё ли упаковано, всё ли готово к отъезду, а Сокджин, как всегда, был в центре этой суеты, отдавая распоряжения, проверяя списки и пересчитывая сундуки с нарядами. Чонгук, стоя у окна в своей спальне, смотрел, как за стеклом разгорается утро с ощущением предвкушения, как в детстве, когда ждал Рождества или дня рождения. Сегодня был особенный день — день исполнения желаний.
Погода выдалась на удивление хорошей. Солнце, хоть и не грело, светило ярко, разгоняя остатки ночного тумана, и воздух, чистый и прозрачный, обещал комфортную температуру без пронизывающего холода. Это было особенно кстати, ведь в такой день не хотелось кутаться в тяжёлые шубы и пальто, которые могли бы испортить впечатление от нарядов. Природа словно сама решила помочь тем, кто ехал на бал, даря им ясное небо и мягкий, почти весенний свет, который делал всё вокруг каким-то праздничным и радостным.
Кортеж из двух карет, с гербом рода Чонов на дверцах, запряжённых парами статных, вычищенных до блеска лошадей, выехал за ворота поместья ровно в полдень. В первой карете, более просторной и богато отделанной, ехали Сокджин, Чонгук и Сынмин. Вторая, поменьше, была загружена сундуками с нарядами, обувью и украшениями, а также слугами, которые должны были помогать господам переодеваться и следить за их внешним видом во время бала. Охрана, во главе с Мин Юнги и капитаном Кимом, окружала кареты, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы в случае опасности успеть среагировать. Сокджин, как всегда, был воплощением спокойствия и достоинства, хотя внутри, Чонгук знал, он волновался не меньше всех. Сынмин, для которого этот бал был первым выходом в свет такого масштаба, сидел, прижавшись к брату, и смотрел в окно огромными, восторженными глазами, ловя каждую деталь проплывавшего мимо пейзажа. Чонгук же, глядя на то, как за окном сменяют друг друга поля, перелески, маленькие деревушки с аккуратными домиками и церквями, думал о своём.
Дорога вела через лес, который в это время года казался особенно красивым: голые, чёрные ветви деревьев тянулись к серому небу, образуя причудливый кружевной узор. Влажный декабрьский воздух оседал на ветках мелкими каплями, и при свете редкого солнца они вспыхивали, как россыпь крошечных бриллиантов. Чонгук, сидя у окна кареты и глядя на эту красоту, ощущал внутри странное спокойствие. Он был готов к этому дню, к этому вечеру, к тому, что должно было случиться. Он по-настоящему, искренне верил, как верят в чудеса только дети и влюблённые, что этот бал станет поворотным моментом в его судьбе.
Он смотрел на Тэхёна, который ехал рядом с каретой на своём верном коне. Альфа был одет как всегда строго и безупречно: чёрный сюртук, начищенные до блеска сапоги, оружие на поясе и дорожная сумка через плечо, с которой он приехал в поместье полгода назад. На мгновение ему показалось странным, что Тэхён взял эту сумку с собой, ведь поездка в столицу и обратно занимала всего один день, и обычно альфы, сопровождающие господ, обходились без багажа. Но он отогнал эту мысль, решив, что капитан, наверное, просто хочет быть готовым ко всему, и погрузился обратно в свои мечты о бале. Тэхён, ехавший рядом с каретой, чувствовал на себе взгляд Чонгука, полный надежды, который он знал так хорошо. Он сжал поводья, стараясь не обернуться, не встретиться с этим взглядом глазами.
Они прибыли в столицу через несколько часов, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Аранхуэс-дель-Соль и без того был всегда красив и оживлён, но теперь, в преддверии новогоднего бала, казался сказочным. Узкие улочки были украшены гирляндами из живых цветов и лент, в окнах горели свечи, и даже воздух, казалось, был пропитан чем-то праздничным, волшебным, нереальным. Гости со всего королевства съезжались в столицу, и улицы были заполнены экипажами, всадниками и пешими слугами, которые сопровождали своих господ.
Их разместили в одном из специальных гостевых домов для знатных гостей: красивом трёхэтажном здании с колоннами и высокими окнами, расположенном недалеко от королевского дворца. Здесь было всё необходимое для того, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок перед балом: просторные комнаты, ванны с горячей водой, комнаты для прислуги и даже отдельные помещения для охраны. Сокджин, привыкший к комфорту, остался доволен размещением, и пока слуги распаковывали сундуки, он уже начал распоряжаться, кому и когда готовиться к выходу. Чонгук, оставшись в своей комнате, стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение, а волнение нарастало. Он ждал этого вечера так долго, мечтал о нём так сильно, что теперь, когда он наступил, он боялся, что не сможет насладиться им в полной мере. Но он отогнал эти сомнения и начал готовиться.
Охрана и слуги разместились в отдельных комнатах на первом этаже гостевого дома, хоть скромных, но чистых и тёплых, со всем необходимым для короткого отдыха. Тэхён сидел в своей небольшой комнате, глядя в стену, и думал о том, что этот вечер станет последним, когда он увидит Чонгука в этом городе, в этом королевстве, в этой жизни. Он знал, что когда бал закончится, когда новогодняя ночь останется позади, он уже будет далеко по пути в восточные земли, где никто не знает его, где он сможет начать всё сначала, оставив позади эту любовь, которая сжигала его изнутри. Сумка с вещами, рекомендательными письмами была собрана, всё готово к отъезду. Он ждал только подходящего момента, чтобы исчезнуть тихо, как тень, не причинив Чонгуку лишней боли.
Чонгук же, погружённый в свои мечты, перебирал в памяти всё, что произошло за эти полгода. Он вспоминал день, когда Тэхён впервые вошёл в их гостиную: высокий, серьёзный, с тем каменным лицом, которое Чонгук тогда так ненавидел. Он вспоминал, как злился на него, как придирался, как пытался задеть его словами и действиями. А теперь как всё изменилось. Как он начал замечать в альфе что-то большее, чем просто охранника. Как он влюбился — медленно, незаметно, но так глубоко, что эта любовь заполнила собой всё его существо. Он вспоминал их прогулки в саду, разговоры у фонтана, стихи, прочитанные на берегу реки, портрет, который он нарисовал и который Тэхён хранил. Вспоминал его руки, когда он нёс его после падения с лошади, его голос, дрожащий от страха, его глаза, в которых была такая боль, такая нежность, такая любовь. И он отчаянно верил, безнадёжно, вопреки всему, что этот вечер станет началом их общего счастья. Он загадает своё самое заветное желание, самое сокровенное, и оно обязательно сбудется.
Он наряжался медленно, с особой тщательностью, наслаждаясь каждым мгновением. Сегодня он должен быть прекрасным, таким, чтобы Тэхён не смог отвести от него взгляд. Сегодня он должен быть тем, кого нельзя забыть. Его костюм был изумительного аквамаринового оттенка, цвета, который напоминал о море и ясном небе, и который идеально подчёркивал его бледную кожу и чёрные волосы. Ткань — тонкий шёлк с серебряной нитью — струилась при каждом движении, переливаясь в свете свечей, создавая иллюзию движения волн, а тонкая вышивка по воротнику и манжетам добавляла костюму особенной элегантности. Жилет тоже был расшит серебряными нитями, создающими узор из волн и морских звёзд, а воротник — тончайшее кружево, которое обрамляло его шею, делало её особенно изящной. Серебряный пояс с тонкой цепочкой подчёркивал его тонкую талию, а высокие сапоги из мягкой кожи сидели идеально. Волосы, уложенные в элегантную причёску с мелкими локонами, падающими на плечи, украшала диадема из аквамаринов и серебра, которая мерцала при каждом движении, как маленькие звёзды.
— Ты прекрасен, сын, — сказал Сокджин, глядя на него с гордостью и любовью. — Настоящий королевский омега.
— Спасибо, папа, — ответил Чонгук, улыбнувшись.
Рядом с ним Сынмин, для которого этот бал был первым, был одет в костюм нежно-лилового цвета, похожим на весенний цветок, распустившийся среди зимнего холода. Этот цвет шёл к его глазам и делал их особенно большими и выразительными. Кружевные манжеты, бант у ворота, жилет, расшитый мелкими цветами, и мягкие, струящиеся брюки, которые при ходьбе создавали ощущение, что он не идёт, а плывёт. На его запястьях — несколько тонких браслетов из серебра, а в волосах — маленькая заколка в виде фиалки, которую ему подарил Чонгук на день рождения. Он выглядел невинным, чистым, почти ангельским и смотрел на своё отражение с робкой надеждой и страхом, и Чонгук, заметив это, подошёл, обнял его за плечи и сказал:
— Ты прекрасен, малыш. Не бойся, всё будет хорошо.
Сынмин кивнул, улыбнулся, со слезами в глазах от радости и волнения.
Сокджин, как всегда, был безупречен. Его костюм светло-жемчужного оттенка сидел на нём с особенной грацией, которая бывает у людей, привыкших к дорогим вещам. Мягкая струящаяся ткань переливалась всеми оттенками перламутра, а тонкая серебряная вышивка по воротнику и манжетам добавляла ему той строгой элегантности, которая говорила о статусе без лишних слов. Его волосы, уложенные в аккуратную причёску, были украшены жемчужной заколкой, а в ушах мерцали маленькие жемчужные серёжки, которые он носил ещё со времён своей молодости. Он выглядел достойно, как и подобает главе знатной семьи, и Чонгук с уважением смотрел на папу, который, несмотря на все трудности, сумел сохранить в себе это достоинство и грацию молодости.
К назначенному времени, за три часа до Нового года, они снова сели в кареты и отправились к королевскому дворцу. Дорога была недолгой, но Чонгуку она показалась вечностью. Он сидел у окна, глядя, как проплывают мимо украшенные улицы, как экипажи знатных господ выстраиваются в очередь перед дворцовыми воротами, с нетерпением и нарастающим волнением. Когда они наконец въехали во двор дворца и перед ними открылось величественное здание, освещённое тысячами огней, Чонгук затаил дыхание. Он был готов к этому вечеру, к чуду. Он был готов к тому, чтобы его мечта стала реальностью.
У входа во дворец было настоящее столпотворение. Кареты всех мастей: от скромных, но дорогих экипажей до позолоченных карет, запряжённых шестёрками лошадей, подъезжали к главному входу, из них выходили знатные гости, одетые в свои лучшие наряды, и, сопровождаемые слугами, направлялись к входу. Здесь были и послы из соседних королевств, в богатых, экзотических нарядах, и гости из отдалённых провинций, и те, кого Чонгук знал лично, в том числе некоторые из его женихов.
Вот барон Бан Чан, одетый в кричащий, расшитый золотом костюм, всё в том же пышном парике и с тем же масляным взглядом, который он бросал на каждого проходящего мимо омегу. Он обмахивался веером и смотрел по сторонам, явно кого-то высматривая, может быть, Чонгука. Вот барон Хван Хёнджин, который, как всегда, был окружён толпой поклонников, бросая на омег хищные взгляды, которые заставляли их чувствовать себя неловко. И многие другие, кого Чонгук знал или слышал о них. Прибывали послы: из Хьёрварда, северного королевства, где даже летом было холодно, а зимой ещё холоднее, одетые в тяжёлые меха и тёмные, строгие костюмы; из Фрилэнда, прогрессивного королевства короля-омеги Лиорена, в лёгких, смелых нарядах, с разрезами и вырезами, считавшимися неприличным в Эстеллии; и из других земель, о которых Чонгук знал только понаслышке. Музыка уже играла где-то в глубине дворца, в большом бальном зале, слышались звуки скрипок и виолончелей, и сердца тех, кто входил в эти двери, бились быстрее в предвкушении праздника. Чонгук, взяв Сынмина под руку, шагнул вперёд, в этот свет, в эту музыку, в эту сказку, которая должна была случиться сегодня. И в эту сказку он входил с верой в чудо.
Тэхён сопровождал карету до самых ворот королевского дворца, держась чуть позади, на том самом расстоянии, которое было положено по этикету, но которое теперь казалось ему невыносимо далёким. Он спешился у главного входа и остановился, глядя, как его господа выходят из кареты и поднимаются по широкой мраморной лестнице, устланной алой ковровой дорожкой. Он смотрел на Чонгука в его аквамариновом костюме, переливающемся в свете дворцовых факелов, на его волосы, уложенные в изящную причёску, на его улыбку, такую светлую, такую искреннюю, когда он смотрел на великолепие огромного дворца, сверкающего тысячами огней. Он прощался с ним навсегда, теряя всё.
Ким старался запомнить каждую деталь, каждое движение, каждый взгляд, потому что знал: он больше никогда не увидит его. В последний раз он видит, как Чонгук улыбается, как его глаза загораются при виде чего-то красивого, как его рука, изящная и тонкая, поправляет край рукава, локон, выбившийся из причёски, как он изящен, когда он поднимается по лестнице рядом с папой и братом. Душа его рыдала и рвалась на кусочки, но он не позволял себе показать это. Он должен был уйти, исчезнуть из жизни этого омеги, дать ему возможность построить свою жизнь с равным себе, с тем, кто сможет дать ему всё, чего он заслуживает. Он должен был стать прошлым, чтобы Чонгук мог обрести будущее.
«Прощай, — думал Тэхён, и сердце его разрывалось на куски. — Прощай, моя любовь, моя жизнь, моя лилия. Я запомню тебя таким: счастливым, сияющим, прекрасным. Я буду носить этот образ в своём сердце, и каждый раз, когда мне будет тяжело, я буду вспоминать тебя и пытаться жить».
Чонгук, поднимаясь по лестнице, вдруг почувствовал, что ему не хватает чего-то. Он обернулся, остановившись на верхней ступеньке, ища глазами в толпе знакомую высокую фигуру, которая стала для него такой родной, такой необходимой. Он хотел увидеть Тэхёна, убедиться, что он здесь, что он рядом, не растворился в этой праздничной суете. И когда их взгляды, наконец, встретились через толпу, свет и шум, через эту проклятую пропасть, которая разделяла их, Чонгук счастливо улыбнулся, радостно, с облегчением, как будто он нашёл то, что искал. Как будто он увидел его: своего альфу, свою любовь, свою судьбу.
Тэхён заставил себя улыбнуться в ответ. Он изо всех сил постарался придать своему лицу самое приветливое выражение, какое только мог, чтобы не омрачать этот вечер для своего любимого, и кивнул головой в знак одобрения. Он надеялся, что в его глазах Чонгук увидит всё: и восхищение его красотой, и гордость за него, и любовь, которую он не может выразить словами. Альфа хотел, чтобы Чонгук знал, как он красив сегодня, необыкновенно прекрасен, как он достоин быть в этом дворце, среди этого великолепия. Но ком стоял в горле, и слёзы наворачивались на глаза, которые он с трудом сдерживал. Он не имел права омрачать этот вечер, эту минуту, эту улыбку, которая была для него самым дорогим подарком на свете.
Он знал, что этот момент, эта его улыбка, этот взгляд — последние, которые увидит Чон. Он видел Чонгука на ступеньках дворца, видел, какой он счастливый, как его глаза сияют, как он радуется этой ночи, этому празднику, этой жизни. И он ещё раз убедился, что принял правильное решение. Чонгук был рождён для этой жизни: для балов, для света, для роскоши и веселья. Среди этих людей, которые будут восхищаться, любить и боготворить его. Он не должен был жить в бедности, не должен страдать из-за любви к простому альфе, который не мог дать ему ничего, кроме своей души. Он должен был быть счастлив, даже если это счастье будет без Тэхёна.
Он провожал взглядом Чонгука до самых дверей дворца, пока тот не скрылся в сияющем проёме, и только тогда развернулся. Тэхён почувствовал, как мир вокруг него рухнул, просто исчез, растворился, перестал существовать. Остался только свет, который мерцал в окнах дворца, да музыка, которая продолжала звучать, как насмешка над его болью. Рядом с ним стоял Мин Юнги, молчаливо наблюдая, понимая всё без слов. Он подошёл ближе, и Тэхён, не видя больше смысла что-то скрывать, поднял на него глаза, в которых стояли слёзы, которые он уже не мог сдерживать.
— Ты ведь любишь графа Чонгука, — сказал Юнги, не спрашивая, утверждая. — По-настоящему.
Тэхён кивнул, не в силах говорить, ком в горле был слишком большим. Не было сил делать вид, что ему всё равно, когда внутри у него всё разрывалось на куски. Он просто стоял, смотря в глаза Юнги, и всё, что он не мог произнести, было в его взгляде: признание, прощание, тоска и понимание того, что он делает.
Юнги подошёл к нему ближе, положил руку на плечо и коротко, по-мужски обнял его.
— Держись, ты сильный, — сказал Юнги, отстраняясь. Он привык выражать свои чувства не словами, а поступками. — Ты хороший альфа, лучший из всех, кого я знал. Для меня было честью служить с тобой рядом. И я надеюсь, что когда-нибудь мы встретимся снова.
Тэхён кивнул, сжав руку Юнги в ответном жесте, и направился к своему коню. Он садился в седло медленно, чувствуя, как каждый мускул его тела сопротивляется этому движению, как каждый нерв кричит ему, чтобы он остался, чтобы он не делал этого. Но он заставил себя сесть, взял поводья и тронулся с места, не оглядываясь. Не хотел видеть этот дворец, эти огни, эту жизнь, в которой был Чонгук, боясь, что сердце не выдержит. И потому он ехал вперёд, глядя на дорогу, убегающую в темноту от дворца, от света, от музыки, от того, кого он любил больше жизни.
Ким ехал долго через опустевшие улицы города — мимо домов, в окнах которых горел свет, мимо людей, которые смеялись и поздравляли друг друга с наступающим праздником, мимо всего этого чужого счастья. Он приехал в таверну на окраине города: маленькое, тёмное заведение для простых людей, где подавали крепкий эль и где никто не задавал лишних вопросов. Альфа сел за дальний стол, заказал кувшин самого крепкого, что было, и начал быстро пить, осушая кружку за кружкой, надеясь, что алкоголь поможет ему забыться, заглушить эту боль, которая разрывала его сердце на части. Но алкоголь не действовал, его организм, привыкший к нагрузкам и лишениям, отказывался сдаваться. Он пил, но голова оставалась ясной, а боль — такой же острой, как в тот момент, когда он в последний раз видел улыбку Чонгука на ступеньках дворца. Капитан пытался заглушить её, но она только росла, заполняя собой всё его существо, не оставляя места ни для чего другого.
Он вспоминал всё, что произошло за эти полгода. Вспоминал, как впервые увидел Чонгука: высокомерного, капризного, но такого красивого, почти нереального. Вспоминал, как омега злился на него, как придирался, как пытался задеть его словами. Как тот смотрел на него свысока, с вызовом, с презрением, которое потом, постепенно, превратилось в нечто другое. Вспоминал, как это раздражение сменилось интересом, как он начал замечать в нём что-то большее, чем просто избалованного графа. Вспоминал, как они гуляли по саду, как разговаривали у фонтана, как Чонгук читал ему свои стихи. Вспоминал портрет, нарисованный с такой любовью. Вспоминал, как нёс его на руках после падения, чувствуя, как его сердце бьётся у его груди. И во всех этих воспоминаниях было только одно имя — Чонгук. Только одно лицо, один голос, одна улыбка, которая стала для него важнее всего на свете.
И когда наступила полночь, когда вдалеке, из королевского дворца, донеслись первые удары часов, возвещающие о наступлении нового года, Тэхён поднял свою кружку, глядя в мутное окно, за которым виднелось тёмное небо, усеянное холодными звёздами. Он загадал своё самое заветное желание, которое будет теперь загадывать всегда, каждый Новый год, каждую минуту своей жизни: «Чтобы мой омега был счастлив». Он прошептал это в темноту, чувствуя, как слёзы, которые он сдерживал так долго, наконец прорываются наружу, и голос его дрогнул, когда он произнёс:
— Прощай, моя лилия, я отпускаю тебя… Будь счастлив без меня… пожалуйста… будь счастлив…
Он не знал, сколько просидел так, глядя в пустоту, чувствуя, как последние силы покидают его, как усталость и тоска наваливаются на него тяжёлой, неподъёмной ношей. А потом он просто закрыл глаза, положил голову на руки и провалился в темноту, а в странное состояние, когда тело отключается, но душа продолжает болеть. Он заснул прямо за столом таверны, и ему снился улыбающийся, счастливый Чонгук в белых одеждах, в цветущем саду, с улыбкой, которая была только для него, такой красивый, похожий на ангела, сошедшего с небес. И он знал, что это только сон. Что в реальности Чонгук теперь уже не будет принадлежать ему, и это правильно, он должен отпустить. Даже если это означает умереть внутри.
****
Чонгук, переступив порог королевского дворца, на мгновение замер, оглушённый великолепием, которое открылось его глазам. Они вошли в главный бальный зал, и у Чонгука перехватило дыхание. Он видел королевский дворец раньше, бывал здесь на приёмах и балах, но никогда в новогоднюю ночь, когда всё вокруг преображалось до неузнаваемости, превращаясь в сказку, сотканную из света, музыки и человеческого счастья. То, что предстало перед ним сейчас, превосходило всё, что он видел когда-либо. Зал был огромным настолько, что, казалось, в нём могли поместиться все жители небольшого города. Высокие, до самого потолка, окна были задрапированы тяжёлым бархатом цвета королевского пурпура, который переливался в свете тысяч свечей, отражаясь в зеркалах, расставленных вдоль стен. Сверху, с хрустальных люстр, свисали гирлянды из живых цветов: белых роз, лилий и орхидей, которые, несмотря на зимний холод снаружи, цвели, источая тонкий, едва уловимый аромат. Свет, преломляясь в хрустале, рассыпался по залу, как звёздная пыль, озаряя лица гостей, их наряды, их украшения, превращая всё вокруг в волшебную, нереальную картину. Стены были обиты тёмно-синим бархатом с золотым шитьём, и на этом фоне особенно ярко выделялись белоснежные кружева и яркие камни драгоценностей. Пол, выложенный мраморными плитами, был натёрт до зеркального блеска, и в нём отражались огни, фигуры танцующих и сияющие лица гостей. Гостей было очень много. Они заполняли залы, как волны, набегающие на берег, и каждый из них был одет с той особенной тщательностью, которая бывает только в такие ночи. Альфы в тёмных, строгих костюмах, расшитых золотом и серебром, смотрелись серьёзно и внушительно, а омеги в ярких, струящихся нарядах всех оттенков радуги из шёлка, бархата, парчи, кружева, казались живыми цветами, которые случайно занесли в этот зал. Слышался многоголосый гул: люди здоровались, обменивались новостями, смеялись, обсуждали наряды и последние сплетни. В воздухе витал аромат дорогих духов, смешанный с запахом свечей и цветов, и всё это создавало ту особую атмосферу праздника, которую невозможно было не почувствовать и которая заставляла сердце биться быстрее. Чонгук стоял у входа, оглушённый этим великолепием. Он видел, как зал наполняется людьми, как они кружатся в первых танцах, как их лица сияют от радости и предвкушения. Рядом с ним Сынмин смотрел на всё это с широко раскрытыми глазами, и его губы беззвучно шевелились, словно он пытался запомнить каждую деталь этого волшебства. Даже Сокджин, который бывал во дворце уже несколько раз, и тот, казалось, был под впечатлением от того, что происходило вокруг. Он смотрел на всё это с особенной, спокойной улыбкой, которая появлялась у него, когда он был доволен тем, как всё складывается. Чонгук вдохнул этот воздух, смесь духов, цветов и воска, и на мгновение позволил себе просто быть частью этого великолепия. — Чонгук! — раздался звонкий, перекрывающий гул голос, и через мгновение в него вцепилась знакомая рука в кружевной перчатке. — Ты здесь! Я уже думал, ты не приедешь! Джисон, сияющий, в костюме цвета тёмного бургундского бархата, с расшитым золотом жилетом, буквально светился от восторга. Его обычно растрепанные кудри сегодня были уложены в сложную прическу, а на щеках горел яркий румянец, не столько от косметики, сколько от переполнявшего его волнения. Он был похож на огненный цветок, который не мог усидеть на месте. — Джисон, ты... ослепляешь, — с искренней улыбкой сказал Чонгук, обнимая друга. — Ты выглядишь сногсшибательно. — А то! — Джисон самодовольно встряхнул головой, отчего его серьги с рубинами сверкнули. — Я, знаешь ли, готовился! За мной уже три альфы с начала вечера охотятся. Но я жду кого-то особенного! — Как и всегда, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос, и из-за спины Джисона выступил Чонин. Он, как всегда, был воплощением элегантности. Его костюм цвета мокко, отливающий перламутром, сидел безупречно, а мягкий, почти домашний запах ландыша успокаивающе контрастировал с яркостью Джисона. — Не дай ему захватить все внимание, Чонгук. Этот зал и так уже почти поглощен его сиянием. Они рассмеялись, и на мгновение Чонгук почувствовал себя прежним: беспечным, юным, готовым к приключениям. Он заметил, что Чонин смотрит на него с едва заметной тревогой в глазах, когда тот делает шаг вперед. — Ты какой-то бледный, — сказал Чонин, беря его под руку и увлекая к колонне, подальше от толпы. — И блеск в глазах не тот. Ты ведь не просто из-за подготовки к балу так переживаешь? Что-то случилось? — Это всё из-за того его охранника, — тут же встрял Джисон, который, казалось, мог говорить одновременно с кем угодно и о чем угодно. — Я вижу, как твой взгляд бегает по залу, будто ты не здесь, Чонгук, словно ищешь его. — Я никого не ищу, — слишком быстро ответил Чонгук, чувствуя, как его тело предательски напрягается. — Я просто рад, что вы здесь... Что мы все здесь. — Рассказывай, — фыркнул Джисон, чуть мягче, без обычной колкости. — Мы твои друзья, Чонгук. И мы беспокоимся. Этот бал должен был стать твоим триумфом, а ты выглядишь так, словно ждешь, когда он кончится. Чонгук посмотрел на них: на Джисона, такого живого и яркого, и на Чонина, спокойного и проницательного. Он не мог рассказать им о том, что происходило в его душе, что происходило между ним и Тэхёном, не мог сказать им о своей любви, о своем страхе и о той надежде, что жила вопреки всему. Но он мог сказать им главное. — Я... — начал он и запнулся. — Я кое-что понял за эти полгода. Что счастье... оно не в нарядах...не в богатстве и не в титулах. И даже не в том, чтобы быть в центре внимания. Джисон и Чонин переглянулись, с искренним удивлением и сочувствием. — Я желаю тебе найти… его, Чонгук, — тихо сказал Чонин. — Кого бы ты ни искал. И чтобы он был достоин тебя. — И плевать на всё остальное, — добавил Джисон, сжимая его руку. — Главное, что тебе сердце говорит. Эти простые и искренние слова друзей, отозвались в душе Чонгука. Здесь, в этом сверкающем дворце, среди сотен незнакомых и знакомых лиц, его друзья были единственными, кто видел не графа Чона, а его самого. — Спасибо, — прошептал он, чувствуя, как узел в груди наконец начинает ослабевать. — За то, что вы... понимаете. — Ну, — улыбнулся Джисон, возвращая себе свой обычный задорный вид, — мы же твои лучшие друзья! А теперь хватит грустить! Идем, я хочу, чтобы ты увидел, как я танцую в этом новом фраке! Все альфы будут у моих ног! Они, смеясь, снова нырнули в круговорот бала, оставляя за спиной момент откровения. Чонгук чувствовал, что его друзья были здесь, чтобы поддержать его, и это знание придавало ему сил, чтобы пережить этот вечер и дождаться его главного желания, которое должно было сбыться в новогоднюю ночь. Праздник начался с появлением короля. Когда в зале зазвучали фанфары и все головы повернулись к главному входу, в дверях показался король Намджун. Он был высок, статен, и в его походке чувствовалась особая уверенность людей, привыкших к власти и уважению. Его тёмно-синий костюм с золотым шитьём сидел на нём безупречно, а на голове сверкала массивная корона, украшенная драгоценными камнями, которая отражала свет свечей и бросала блики на лица стоящих рядом. Он вышел на возвышение и произнёс приветственную речь, хоть короткую, но торжественную, пожелав всем гостям счастливого Нового года и открыв бал первым танцем, пригласив одного из послов Фрилэнда, как и полагалось по протоколу. Они закружились в медленном, торжественном вальсе, и все, кто был в зале, смотрели на них с восхищением, а потом, когда танец закончился, зал наполнился движением. Чонгук смотрел на этот танец, и его сердце замирало от красоты происходящего. Музыка лилась, заливая зал своими переливами, и он чувствовал, как ноги сами просятся в танец. Чонгука пригласили танцевать почти сразу: несколько альф подошли, раскланялись, и он, улыбаясь, принял приглашение одного из них — молодого альфы, которого он не знал, но который был одет с большим вкусом. Они кружились в вальсе, и Чонгук, отдаваясь музыке, чувствовал, как напряжение последних недель начинает отпускать, как он забывает о своей боли, о своей запретной любви, о том, что где-то там, далеко, его сердце осталось с другим. Сынмин тоже танцевал, его пригласил очень молодой альфа примерно его возраста, с открытым, добрым лицом, который, казалось, был так же взволнован этим вечером, как и сам Сынмин. Они танцевали неуклюже, но казались счастливыми, и Чонгук, заметив это, улыбнулся, чувствуя гордость за брата. Бал проходил прекрасно. Музыка, свет, смех, шёпот, блеск драгоценностей — всё это создавало особенное, праздничное настроение, которое, казалось, могло сделать счастливым любого. Чонгук танцевал весь вечер, сменяя кавалеров одного за другим, и в этом круговороте музыки, разговоров и движения он почти забывал о своей боли. Почти, но не до конца. Запах имбиря будто преследовал его, витал в воздухе, смешиваясь с другими ароматами, и он то и дело оглядывался, пытаясь найти глазами того, кого здесь быть не могло. Он знал, что Тэхён не во дворце, что он остался где-то там, за стенами этого великолепия, ждёт его. Но сердце его упрямо искало знакомую фигуру, ловило знакомый запах, и Чонгук снова и снова возвращался мыслями к тому, кто стал для него важнее всех. Сокджин тоже танцевал — не так много, как его сыновья, но достаточно, чтобы чувствовать себя частью этого праздника. Его приглашали разные альфы: и те, кто постарше, и те, кто помоложе. Он выглядел гораздо моложе своих лет, и многие принимали его не за папу Чонгука и Сынмина, а за старшего брата, что льстило ему, хотя он лишь смущённо улыбался в ответ на комплименты, кланялся, делал всё, что положено по этикету, и чувствовал, как его сердце наполняется лёгкой, почти забытой радостью. Но в разгар вечера, когда до наступления Нового года оставалось всего полчаса, Сокджин почувствовал, что ему душно. Слишком много людей, слишком много звуков, слишком много света. Он извинился перед кавалером, с которым только что танцевал, и, сказав сыновьям, что ему нужно проветриться, вышел через угловую дверь, ведущую на небольшую террасу. Балкон был пуст и тих, сюда доносился шум бала, приглушённые звуки музыки и голоса, которые казались далёкими, как будто они доносились из другого мира. Аранхуэс-дель-Соль, освещённый тысячами огней, лежал внизу, готовясь встретить Новый год. Сокджин подошёл к каменным перилам и посмотрел на ночной город, который был виден отсюда как на ладони: огни, мерцающие в темноте, силуэты домов, улочки, по которым сновали запоздалые прохожие, и далёкие звёзды, которые казались такими близкими, такими холодными и бесконечно прекрасными. И Сокджин, глядя на это великолепие, чувствовал спокойствие. Он думал о том, что бы загадать в новогоднюю ночь, и понимал, что главное для него — это уже не любовь, не личное счастье, которого он, возможно, уже никогда не найдёт. Его главное желание — чтобы его дети были счастливы. Чтобы они нашли ту любовь, которую он не нашёл, чтобы их жизнь была наполнена светом, чтобы они не знали тех разочарований, которые выпали на его долю. Он мечтал, чтобы Чонгук наконец нашёл свою любовь, свою судьбу, того, кто сделает его счастливым. Сынмин, его маленький, робкий омега, встретил достойного человека. Чтобы они жили долго, счастливо, не зная боли и разочарований. «Это всё, о чём я прошу, — думал он с такой любовью, что, казалось, эти чувства могли согреть весь мир. — Пусть мои дети будут счастливы. Я не прошу ничего для себя, я уже прожил свою жизнь. И, наверное, был счастлив по-своему, но им я желаю большего. Им я желаю всего». Погружённый в свои мысли, он не заметил, как кто-то подошёл к нему и встал рядом. И только уверенный, мужественный, благородный запах кедра подсказал ему, что он уже не один. Сокджин вздрогнул, обернулся и замер, узнав того, кто стоял рядом. Перед ним был сам король Намджун: высокий, статный, уже без короны, с усталой, такой простой человеческой улыбкой на лице. Король казался более человечным, более доступным, но его величие, его сила всё равно ощущались. Сокджин тут же сделал шаг назад, склоняясь в низком реверансе, и голос его дрогнул, когда он произнёс: — Ваше Величество! Прошу прощения, я не заметил, как вы подошли. — Не нужно церемоний, — произнёс король мягче, чем Сокджин ожидал. — Я так устал от них за этот вечер. Все эти поклоны, титулы, протоколы… Я пришёл сюда, чтобы подышать воздухом, и увидел вас. Вы выглядели… задумчивым. Я подумал, что, может быть, я могу составить вам компанию… Вы позволите мне просто постоять рядом с вами? Мне нужно немного тишины. Сокджин, чувствуя, как сердце его бьётся быстрее от этого неожиданного внимания, кивнул, не в силах говорить. Они стояли рядом, глядя на ночной город, в уютной тишине, как будто знали друг друга долгие годы. Намджун заговорил первым. — Простите, я хотел бы спросить… Вы были представлены ко двору? Я уверен, что запомнил бы столь прекрасного омегу, если бы видел раньше. Очень странно, что я не встречал вас на приёмах… Сокджин покраснел, как молодой омега, который впервые слышит комплимент от альфы, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и ответил, смущённо улыбнувшись: — Я бывал при дворе и раньше, Ваше Величество. Но мне не часто доводилось бывать на таких больших мероприятиях. И мне не выпало чести быть представленным Вам лично. Я не любил посещать столь крупные празднества раньше, мой муж был не слишком светским человеком, и мы редко выезжали в свет, предпочитая уединение в нашем поместье. — А что сейчас? — спросил король с искренним любопытством. — Что изменилось? Сокджин помолчал, собираясь с мыслями, и ответил: — Мои сыновья выросли, я овдовел уже давно. И вот привёз своих сыновей на бал, впервые в их жизни такое большое событие. И, наверное, я хочу, чтобы они нашли своё счастье. А я… я просто должен быть рядом, чтобы поддержать их. Король кивнул, смотря на Сокджина с искренним интересом. — Знаете, я тоже потерял мужа несколько лет назад. Долгое время не мог найти утешения ни в чём. Но потом понял: жизнь не кончается, когда теряешь любовь. И в ней может быть место для нового счастья. Вы так не считаете? Сокджин посмотрел на него, и в его глазах, которые так долго были полны только тоски и заботы о детях, вдруг мелькнул свет. — Я хотел бы верить в это, Ваше Величество, — сказал он. Они разговорились, не следя за временем, и Сокджин, сам не заметив как, начал рассказывать о своей жизни, о своих сыновьях, о том, как он воспитывает их один, после смерти мужа. Намджун слушал его с участием и вниманием. Время пролетело незаметно, и когда король, взглянув на часы на стене, сказал, что вынужден вернуться в зал, чтобы объявить начало Нового года, в его голосе послышалось сожаление. Он протянул Сокджину широкую, сильную руку и сказал, что не хочет его отпускать. Омега, чувствуя, как его сердце замирает от этой простой фразы, медленно, почти не веря себе, вложил свою ладонь в его. Они вместе вошли в зал, и Сокджин, сжимая руку короля, почувствовал, как в груди шевельнулось какое-то забытое волнение, трепет. Он не знал, чему приписать это чувство, не знал, что принесёт ему эта ночь, но ощущение было отчётливым: его время ещё не прошло. Возможно, любовь ещё может найти его, даже после всех тех лет, что он прожил в одиночестве. Когда часы на главной башне королевского дворца начали отсчитывать последние секунды уходящего года, зал затих. Сотни голосов смолкли, замерли в ожидании, и даже музыка, звучавшая весь вечер, утихла, уступая место величественному бою курантов. Первый глубокий, гулкий удар отозвался где-то в груди Чонгука, заставив его сердце замереть. Второй пронёсся по залу, заставляя людей переглядываться и улыбаться друг другу. Третий, и в воздухе повисло напряжение таких мгновений, когда время словно останавливается, чтобы дать людям возможность загадать самое сокровенное желание. Чонгук стоял рядом с Сынмином, чувствуя тепло его руки, сжимающей его пальцы в нетерпеливом ожидании. Он закрыл глаза, погружаясь в тишину, которая наступила между ударами часов, и позволил своему сердцу говорить. Он не знал, сбудется ли его желание, не знал, услышит ли его кто-то там, наверху, но он должен был загадать его. Единственное, что имело значение. Он пожелал, чтобы судьба позволила ему быть вместе с тем, кто стал для него важнее всего на свете. С тем, кого он любил так сильно, что эта любовь заполняла всё его существо, не оставляя места для сомнений и страхов. С тем, с кем он хотел разделить каждый миг своей жизни, каждое дыхание, каждую мысль. С капитаном Ким Тэхёном — самым лучшим человеком, которого он когда-либо встречал. Последний удар часов прозвенел, и зал взорвался аплодисментами и радостными возгласами. Люди обнимались, поздравляли друг друга, желали счастья, здоровья, любви. Король Намджун поднялся на возвышение и громким, торжественным голосом объявил наступление Нового года, пожелав всем гостям мира, благополучия и исполнения самых заветных желаний. Он произнёс тост за всех присутствующих и пожелал им любви, счастья, удачи, и когда его взгляд встретился с взглядом Сокджина, он улыбнулся немного по-особенному: на его щеках появились маленькие, милые ямочки. Его слова потонули в шуме аплодисментов, и зал снова наполнился музыкой, более радостной, чем прежде, словно сама ночь вдохнула в неё новую жизнь. Оставшаяся часть бала пролетела как одно мгновение. Король и Сокджин не расставались до самого конца вечера. Они танцевали, говорили, улыбались друг другу, и Сокджину казалось, что он знает этого человека всю жизнь. Они обсуждали книги, которые читали, путешествия, которые хотели бы совершить, и говорили о том, как трудно быть одному, когда вокруг столько людей. Намджун оказался совсем не таким, как Сокджин представлял себе раньше: он был проще, душевнее, умнее, и в его глазах, когда он смотрел на Сокджина, было что-то такое, чего граф не видел уже много лет, а быть может, и никогда. Искренний интерес, неподдельное восхищение, желание узнать его лучше. Когда бал подходил к концу и гости начали расходиться, Намджун взял Сокджина за руку, заглянул в его глаза и сказал тихо, слова прозвучали как просьба, но и так, что отказать было невозможно: — Вы должны приехать ко мне завтра, вы и ваша семья. Я буду ждать вас к ужину. Вы будете моими самыми важными гостями. Вы согласны? Сокджин покраснел, словно юный омега, который впервые слышит комплимент от альфы, и кивнул. — Да, Ваше Величество, — сказал он дрожащим от волнения голосом. — Мы будем рады. Я… я буду рад. Король улыбнулся, поцеловал ему руку и проводил туда, где его ждали Чонгук и Сынмин. Намджун, отпуская его, тут же дал указание своему помощнику навести справки о семье Чон. Он был очарован этим прекрасным омегой, его шикарным ароматом магнолии, который буквально околдовал его, его улыбкой, его глазами, его голосом. Вдруг в этот волшебный вечер он ощутил себя живым, как не чувствовал себя со дня смерти своего мужа. И он знал, что не успокоится, пока не узнает этого человека лучше, пока не поймёт, что скрывается за этой красотой и изяществом, которые очаровали его с первого взгляда. Семья Чон вернулась в гостиницу посреди ночи, когда город уже начал затихать, оставляя позади шум и суету бала. Все были воодушевлены, уставшие, но счастливые. Сынмин не мог перестать говорить о том, как ему понравился бал, как много комплиментов он получил, сколько предложений о знакомстве ему сделали. Он кружился по общей гостиной, повторяя танцевальные движения, и его глаза сияли от радости и предвкушения. Сокджин сидел в кресле, глядя в окно, и на его губах играла загадочная улыбка, которую Чонгук не видел у него никогда. Старший омега и сам не мог поверить, что этот вечер, этот разговор с королём, это приглашение на ужин — всё это произошло с ним, тем, кто уже давно не ждал для себя ничего, кроме забот о детях. Чонгук, едва переступив порог гостиницы, сразу же начал искать Тэхёна. Ему не терпелось поделиться с ним всем, что произошло на балу: рассказать, как красиво было во дворце, как он танцевал, как загадал желание, как скучал по нему весь вечер. Он хотел увидеть его, услышать его голос, вдохнуть этот знакомый запах имбиря, который стал для него нужен как воздух. Он не стал даже переодеваться, и когда родные разошлись по своим спальням, вышел в коридор, надеясь найти альфу. Чонгук искал Тэхёна повсюду: в холле, во дворе, в комнате для охраны. Он спрашивал у слуг, но те только пожимали плечами, не зная, куда делся капитан. Вернувшись в общую гостиную, омега чувствовал, как тревога начинает закрадываться в душу, и велел позвать Мин Юнги. Когда начальник охраны вошёл, Чонгук даже не стал тратить времени на приветствия. — Где капитан Ким? — спросил он, глядя на Юнги в упор. — Я везде искал его, но нигде не могу найти. Когда он вернётся? Юнги поднял на него глаза с нечитаемым выражением лица, в котором угадывалось сожаление или даже сочувствие. Он помолчал, словно подбирая слова, потом сказал тихо: — Он уехал, господин. Чонгук на мгновение запнулся, не понимая, что означают эти слова. — Уехал? — переспросил он неуверенно. — Но… когда он вернётся? Мне нужно с ним поговорить. Юнги посмотрел на него со странной болью, что Чонгуку показалось, как его сердце начинает биться быстрее, как в груди появляется ледяной ком, который не даёт дышать. — Он не вернётся, Ваша Милость, — произнёс Юнги мягко и медленно, словно разговаривал с больным. Чонгук смотрел на него, не понимая. Слова Юнги доходили до его сознания медленно, как сквозь вату. «Не вернётся… Уехал…». Он покачал головой и странно улыбнулся, будто цепляясь за ускользающую надежду, отказываясь верить в реальность. — Что значит «не вернётся»? — произнёс он, запинаясь. — Он же должен был сопровождать нас… Он сказал, что будет сопровождать. Он… он просто ушёл по делам… так ведь? Когда он приедет? Я подожду…. Мне нужно… мне нужно сказать ему кое-что… Очень важное… мне… Юнги закрыл глаза. Он не мог смотреть на это растерянное лицо, на эту надежду, которая уже начинала трещать по швам. — Ваша Милость, послушайте, прошу, — сказал он, стараясь говорить увереннее. — Капитан Ким уехал насовсем, он уволился. Он просил передать вам… наилучшие пожелания и… что он желает вам счастья. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться, ему казалось, что он оглох и ослеп. Слова Юнги доносились до него словно сквозь густую воду: глухие, размытые, будто не имеющие отношения к реальности. «Уволился», «навсегда», «уехал» — они врезались в его сознание, как осколки стекла. Он слышал их, но не понимал. Омега не мог поверить, не мог представить, что Тэхён уехал, не попрощавшись, не оставив даже записки. Просто исчез, будто его никогда и не было. В груди что-то оборвалось, и к горлу подступили слёзы, но Чонгук сдержал их, не желая показывать свою слабость перед Юнги. — Нет… но… зачем? — пролепетал он с трудом, растерянно. — Почему? Я должен был… я ведь хотел сказать ему… Нет, это неправда! Он не мог уйти. Он… он не сказал мне… не попрощался. Он обещал… он обещал, что будет рядом. Что он будет… — он замолчал, потому что слёзы застилали глаза, и он не мог говорить. Мир вокруг него рушился, звуки стихли, краски поблекли, стены смыкались, не оставляя ему ни воздуха, ни пространства. Единственное, что он мог сделать сейчас — это просто стоять и пытаться дышать, пока комната вокруг него перестаёт существовать. Чонгук никак не мог принять эту реальность, которая вдруг стала такой холодной, такой пустой, такой чужой. Он стоял и мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть с себя этот кошмар, как стряхивают дурной сон после пробуждения. Но реальность не исчезала, она давила на плечи, и он чувствовал, как внутри, в груди, образуется пустота, которая росла с каждым мгновением. Она была такой огромной, что, казалось, вот-вот поглотит его целиком, оставив лишь пустую оболочку, которая когда-то была человеком. Омега заплакал. Сначала слёзы просто текли по щекам беззвучно, ровно, словно вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Чонгук даже не заметил, как они начались. Лицо становилось мокрым, соль щипала губы, дыхание сбивалось, и он не мог остановить это. А потом плотина рухнула, и грубые, хриплые рыдания вырвались наружу, они сотрясали всё его тело, ломали голос, разрывали горло. Он не мог вдохнуть, не мог выдохнуть, не мог думать, только боль разливалась по груди, заполняла лёгкие, не оставляя места для воздуха. И когда силы для сопротивления иссякли, рыдания перешли в истерику, в беспомощный, неконтролируемый крик, которого он никогда от себя не слышал. Он кричал, не узнавая собственного голоса, и в этом крике не было слов, не было смысла, одна только боль, выплёскивающаяся наружу, как лава, которую невозможно удержать. Он был как потерянный ребёнок, разбитый, оставленный наедине с пустотой, которую ничто не могло заполнить. Мин Юнги, испуганный этим внезапным приступом, бросился к нему, пытаясь удержать, успокоить, но Чонгук не слышал его. Он не слышал ничего: ни голосов, ни слов, ни звуков. Только шум собственного сердца, которое билось так быстро, что, казалось, готово было остановиться в любой момент. Он слышал только эхо своего крика, который вырывался из горла, не имея ни формы, ни смысла, только боль, которую невозможно было выразить словами. Он упал на колени, сжимая голову руками, и его тело сотрясалось от рыданий, которые не прекращались, а становились только сильнее, заполняя собой всё пространство комнаты. Юнги, понимая, что не может справиться один, выбежал в коридор и позвал слуг, велев им срочно позвать Сокджина. Граф, услышав крики, выбежал из своей спальни в гостиную и замер, увидев своего сына на полу, содрогающегося от рыданий, с лицом, залитым слезами, с глазами, в которых не было ничего, кроме боли и отчаяния. Он бросился к Чонгуку, обнял его, прижал к себе, пытаясь успокоить, но омега не реагировал. Он плакал, кричал, бился в истерике, не слыша его слов, не видя его лица, не чувствуя его рук. Он был где-то далеко, там, где его бросили, оставили одного, разбитого и никому не нужного. — Чонгук, — шептал Сокджин, гладя его по голове, пытаясь донести до него свой голос сквозь этот шум, сквозь эту боль. — Чонгук, милый, пожалуйста, успокойся. Всё будет хорошо, я здесь, я с тобой. Но Чонгук не слышал. Рыдания захлёстывали его с новой силой, раз за разом, как волны во время шторма, одна сильнее другой, одна отчаяннее другой. Слёзы заливали лицо, голос сорвался на хрип, но он не мог остановиться. Внутри, где ещё несколько часов назад жили надежда и предвкушение, теперь зияла пустота. Любовь, которая была его единственным светом, надежда, которая согревала его в самые тёмные ночи, — всё это исчезло. Тэхён ушёл и забрал с собой тепло, свет, смысл. И теперь Чонгук не знал, как жить с этой пустотой, как дышать, как просыпаться по утрам, зная, что его больше нет. Что он никогда не войдёт в эту комнату, не скажет «доброе утро» своим низким, ровным голосом, не посмотрит на него своими янтарными глазами. Мир, в котором не было Тэхёна, казался ему чужим, холодным и ненужным. Сокджин, переглянувшись с Юнги, жестом подозвал слуг. Они подняли Чонгука, всё ещё содрогающегося от рыданий, и перенесли в его спальню. Там они уложили его на постель, укрыли одеялом, и Сокджин сел рядом, не отпуская руки сына. Всю оставшуюся ночь Чонгук метался в беспамятстве с плачем. Он затихал на короткие мгновения, когда силы оставляли его, но потом снова начинал рыдать, снова кричать, снова звать кого-то. Сокджин сидел рядом, держа его за руку, разрываясь внутренне от боли за сына. Он не знал, что произошло, не знал, почему Чонгук так реагирует на отъезд капитана, но он видел, что это не просто каприз, не просто горечь потери слуги. К утру Чонгуку стало хуже. Его тело, измученное бессонницей и истерикой, начало сдавать. У него поднялась температура, он лежал на постели, бледный, с влажным от пота лбом, с дрожащими руками, и его дыхание было таким слабым, что Сокджин боялся, что он может остановиться в любой момент. По всем признакам, по изменившемуся аромату омеги, папа понял: у Чонгука начинается предтечный период. Течка, которая должна была начаться только через несколько недель, пришла раньше времени, вызванная этим шоком, этой болью, этим отчаянием. — Он не может оставаться здесь, — сказал он Юнги, когда тот вошёл, чтобы проведать больного. — Ему нужно в поместье, в знакомую обстановку, ему нужен уход. Здесь он не сможет восстановиться. Юнги кивнул, понимая, что граф прав. Он распорядился подготовить карету, выбрал самых лучших охранников, чтобы сопровождать омегу в дороге. Через час Чонгук, закутанный в тёплые одеяла, с закрытыми глазами, погружённый в тяжёлый, беспокойный сон, был уложен в карету и отправлен домой, в сопровождении четырёх надёжных охранников, кучера и слуги, который должен был заботиться о нём в дороге. Сокджин остался, потому что ему нужно было быть в столице для встречи с королём, но он пообещал себе, что как только дела будут закончены, он сразу же отправится домой, к сыну. Тэхён проснулся в таверне, когда солнце уже стояло высоко, заливая мутные окна бледным, холодным светом, удивившись, что его никто не стал будить и выгонять. Голова его гудела, тело ломило, и в душе была такая пустота, что, казалось, её не заполнить ничем. Он расплатился с хозяином, вышел на улицу и вдохнул свежий воздух, который прочистил его голову, но не разогнал ту горечь, которая сжимала его сердце. Он был протрезвевшим, но тоска, которая была в нём всю ночь, никуда не делась, стала только острее, только больнее. Он уже собирался сесть на коня и уехать, когда его остановило странное предчувствие. Внутри него всё ещё был тот тяжёлый, ноющий ком, который поселился там после того, как он уехал из дворца. Что-то говорило ему, что он поступил неправильно, он не должен был уезжать, не попрощавшись. Что он не должен был оставлять Чонгука одного, даже если думал, что так будет лучше. Он пытался отогнать эту мысль, убедить себя, что всё правильно, что он должен уехать, что так будет лучше для всех. Но сомнения росли, заполняя собой всё его сознание, и он понял, что не сможет уехать из города, не убедившись, что с Чонгуком всё в порядке. Он должен был увидеть его хотя бы мельком, убедиться, что он жив, здоров, счастлив. И тогда он сможет уйти спокойно, оставив позади эту любовь, которая сжигала его изнутри. Когда Тэхён подъехал к гостинице, его взгляд сразу же упал на стоянку, где ещё вчера стояли две кареты семьи Чон. Теперь там была только одна. Он нахмурился, смутная тревога шевельнулась где-то в груди, но он отогнал её, решив, что господа могли просто отправиться на утреннюю прогулку или в город за покупками. Он спешился, привязал коня и направился к крыльцу, где двое охранников о чём-то беседовали, покуривая трубки. — Доброе утро, — сказал Тэхён, стараясь говорить ровно. — Скажи, всё ли в порядке? Кареты одной не вижу, хозяева куда-то уехали? Охранники переглянулись, и тот, что был постарше, узнал капитана и удивлённо поднял брови. — Так вы же вроде как уехали, господин капитан… — протянул он. — А карета… да, одна уехала утром. Молодой граф отправился в поместье, охрану с ним послали. — Какой именно граф? — спросил Тэхён, чувствуя, как внутри начинает холодеть. — Их двое. — Его Милость, граф Чонгук, — ответил охранник, пожимая плечами. — Ему, говорят, нехорошо сделалось. Вывели под руки, в карету посадили и отправили. Часа четыре назад, не больше. Тэхён почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он шагнул ближе к охраннику, и голос его стал резче, требовательным. — Что значит «нехорошо»? Что именно с ним случилось? — Мне то почём знать, господин капитан, — ответил тот, разводя руками. — Мы на крыльце стояли, подробностей не знаем. Вывели под руки, посадили — и всё. Сказали, что нужен покой и тишина, что в городе слишком шумно. Тэхён больше не слушал, он развернулся и быстрым шагом вошёл в гостиницу, оставляя позади удивлённые взгляды охранников. В холле он почти столкнулся с Мин Юнги, который как раз спускался по лестнице. — Что с Чонгуком? — спросил Тэхён, даже не поздоровавшись, перебивая начальника на полуслове, когда тот открыл рот, чтобы спросить, что капитан делает здесь. — Тэхён, успокойся, — начал Юнги, поднимая руку, но тот не собирался успокаиваться. — Я спрашиваю, что с ним случилось! — Требование прозвучало почти грубо, и Юнги, увидев бледное лицо капитана с горящими глазами, понял, что тот не услышит никакие слова успокоения. — Тэхён… он узнал, что ты уехал, — сказал Юнги коротко. — Это его сломало. Была истерика, он не мог успокоиться почти до самого утра. Потом началась горячка, вроде как эти, омежьи, дни. Сейчас он, наверное, уже в поместье… — Как вы могли отправить его одного?! — выкрикнул Тэхён, срываясь. — Он в таком состоянии, а вы посадили его в карету и отправили в дорогу! Это же опасно! Может ведь случиться… — Я отправил с ним лучшую охрану, — перебил Юнги, стараясь говорить твёрдо, хотя в глазах его читалось беспокойство. — Четверых моих лучших людей и слугу, который будет присматривать за ним в дороге. Дома о нём позаботятся. Всё будет хорошо, Тэхён, он просто… Но Тэхён уже не слушал. Он чувствовал, как боль, которую он пытался заглушить алкоголем, возвращается с новой силой, разрывая его изнутри на куски. Он был в ярости на себя, на свою глупость, на своё решение, которое привело к этому. Он не должен был уезжать, не должен был оставлять Чонгука одного. Он должен был остаться, объяснить, сказать правду, а не исчезать, как трус, боящийся своих собственных чувств. Слова Юнги о том, что рядом с Чонгуком есть охрана, не успокоили его. Предчувствие беды сдавило грудь так сильно, что нечем было дышать. Он развернулся и, не попрощавшись, выбежал на улицу, вскочил в седло и погнал коня в сторону дороги, ведущей в поместье. Он винил себя в том, что случилось, и знал: если с омегой что-то произойдёт, он никогда себе этого не простит. Ветер бил в лицо, слёзы застилали глаза, но он не останавливался, не сбавлял скорости, чувствуя, что его чутьё подсказывает ему: беда уже близко. И он должен успеть, быть рядом. Должен защитить его, как всегда. Альфа молил только об одном: успеть, пока не случилось то, чего он боялся больше всего.
