❤️ Аромат лилии на твоих губах ❤️

            Чонгук уснул почти мгновенно, будто кто-то выключил свет. Тело, измученное до предела, просто отключилось, отпуская сознание в темноту. Он обмяк на груди Тэхёна, уткнувшись носом в изгиб его шеи, туда, где запах был самым сильным, давая ощущение безопасности. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, но иногда срывалось на короткие всхлипы, и пальцы то сжимались на коже альфы, оставляя следы, то разжимались, будто даже во сне он боялся, что его могут отнять.             Тэхён лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его, и смотрел на спящего омегу. Он укрыл их обоих одеялом, подоткнул края, чтобы Чонгуку было тепло, зарылся носом в волосы Чонгука, вдыхая его волшебный запах и старался не двигаться. Каждое движение омеги, любое шевеление во сне, посапывание вызывало в нём умиление и огромную нежность, хотелось впитывать каждый вдох, постепенно их дыхание синхронизировалось, становясь одним целым.             Несмотря на весь тот круговорот событий, что произошли за последние сутки, Тэхёну не хотелось спать. Он лежал и смотрел, как за окном начинает расцветать, слушая, как первые птицы пробуют голоса, как ветер шевелит мокрые после ночи ветви. Ранний утренний свет пробивался сквозь щели в старых ставнях, ложился тонкими, бледными полосами на пол, на стены, на их сплетённые тела. Где-то там, за стенами этого небольшого уютного домика, начинался новый день. А здесь, в этой маленькой комнате, время остановилось. Альфа лежал здесь и держал в руках любимого, своего единственного, о ком не смел даже мечтать. Того, кого боялся представить в своих объятиях, потому что это казалось невозможным, недостижимым, непозволительным. Только сжимал его крепче и боялся, что это исчезнет, когда Чонгук откроет глаза.             Вчера утром он проснулся в таверне, один, разбитый, с пустотой внутри, которая разъедала, и был уверен, что потерял всё. Что они больше никогда не встретятся, что его любовь останется без ответа. А сейчас он лежал здесь, в этом маленьком домике, затерянном в лесу, и чувствовал, как тёплое, расслабленное тело омеги прижимается к его груди, как его рука лежит на его сердце, как их ноги переплетены под одеялом. И запах лилии, смешавшись с его собственным ароматом в странный, противоречивый коктейль, с запахом пота, секса, близости, сладким запахом смазки, наполнил комнату. Этот запах окутывал их, проникал в лёгкие, и Тэхён чувствовал, как он пропитывает кожу, волосы, одежду, делая их неразделимыми.             Он смотрел на спящего Чонгука, и в груди у него становилось тесно от того, что он чувствовал. Слишком много, слишком сильно, слишком глубоко — это не помещалось в нём, распирало изнутри, и он не знал, что с этим делать. Альфа видел его влажные ресницы, которые дрожали во сне, его припухшие от поцелуев губы, которые были чуть приоткрыты, тонкую шею, на которой его собственные губы оставили темно-бордовый след. Он провёл пальцами по этому следу и вдруг ощутил явное желание поставить Чонгуку метку. Сделать его своим навсегда, закрепить эту связь, чтобы никто и никогда не смог отнять у него это счастье. Чтобы Чонгук принадлежал только ему. Чтобы каждый альфа, каждая омега, каждый, кто приблизится к нему, знал: этот человек занят. Этот человек его.             Тэхён сжал зубы, отгоняя эту мысль, но она возвращалась снова и снова. Он хотел этого, хотел до дрожи в пальцах, до ломоты в груди. Хотел наклониться, коснуться зубами того места, где билась жилка на шее Чонгука, и оставить свой след навсегда. Но он не мог, не сейчас, не так. Чонгук заслужил, чтобы это было осознанно. Чтобы он сам попросил, сам выбрал этот шаг. А не в горячке течки, не в бреду, не в момент, когда его разум затуманен инстинктами.             Он выдохнул медленно, глубоко и прижал Чонгука крепче, чувствуя, как под его ладонью бьётся чужое сердце — ровное, спокойное. Он мог бы лежать так вечность. И он бы лежал, если бы не почувствовал, как тело омеги снова начинает нагреваться. Сначала едва заметно, становилось чуть теплее, покрываясь испариной, но постепенно жар стал нарастать. Чонгук заворочался, его дыхание участилось, стало поверхностным, прерывистым. Он застонал во сне, и Ким понял, что пришла новая волна.       Он смотрел, как Чонгук медленно просыпается. Его глаза открылись тяжело: мутные, влажные, уже полные того желания, которое начинало захватывать его. В них совсем не было страха, он уже знал, что альфа будет делать с ним, как это было волшебно и как это будет ещё и ещё. И он безумно хотел этого. Омега прижался плотнее, вжимаясь в тело альфы, демонстрируя своё явное желание, доверие, просьбу. Его руки скользнули по плечам Тэхёна, по его шее, пальцы запутались в волосах на затылке, и он потянулся за поцелуем, впиваясь в губы сразу глубоким, требовательным и жадным, со всей страстью и уверенностью. Теперь он знал, что ему нужно, и не хотел ждать.             Тэхён и не собирался ждать. Запах течки снова ударил в ноздри, стал гуще, тяжелее, слаще, заполняя собой всё пространство, проникая в лёгкие, под кожу, в кровь. Тело альфы отзывалось на этот зов мгновенно: член уже стоял, твёрдый, пульсирующий, готовый войти в эту влажную, горячую глубину, которая ждала его. Природа позаботилась о том, чтобы в такие моменты альфа был готов, и Тэхён чувствовал, как внутри нарастает дикое желание, которое не терпит промедлений. Но он заставлял себя быть осторожным, хотя каждая клетка его тела кричала о том, чтобы взять, войти, обладать.             Он перевернул Чонгука на бок, спиной к себе, прижимаясь к нему, целуя шею, затылок, плечи, поглаживая бока и напряжённый живот — его тело уже дрожало от нетерпения. Омега послушно подался назад бёдрами, подставляясь, и альфа вошёл в него сразу одним движением, без подготовки: тело омеги было готово, истекало смазкой, ждало, звало. Чонгук громко вскрикнул от неожиданности, отрывисто, но сразу же застонал, чувствуя, как член альфы входит в него до конца, заполняя, растягивая, давая то, чего ему так не хватало. Он выгнул спину, прижимаясь к Тэхёну, и его руки сжали шкуры под собой, впиваясь пальцами в мех, а из груди вырвался новый низкий стон — глубокий, полный удовольствия и облегчения.             Тэхён двигался ритмично, глубоко, без раскачки, чувствуя, как стенки омеги сжимаются вокруг него, пульсируют, принимают его, обволакивают влажным, плотным жаром. Чонгук таял от их близости, его стоны становились громче, тело двигалось навстречу, насаживаясь, не давая остановиться. Одной рукой альфа обхватил грудь омеги, прижимая его к себе, второй скользнул вниз, накрывая член Чонгука, сжимая, двигаясь в такт своим толчкам. И Чонгук громко заскулил, пронзительно, выгибаясь, чувствуя, как каждая клетка его тела горит, как внутри нарастает новая волна оргазма, как звёзды взрываются перед глазами.             — Тэхён… я сейчас… — выдохнул он, говоря с трудом, и альфа ускорился, ощущая, как омега сжимается вокруг него, как его тело содрогается, как он кончает: сильно, ярко, теряя себя в этом ощущении. И Тэхён кончил вместе с ним с глухим, низким рычанием, входя глубоко, до самого основания, чувствуя, как его семя разливается внутри, наполняя его.             Чонгук обмяк, тяжело дыша, его тело била мелкая дрожь. Альфа вышел из него осторожно, медленно и перевернул его лицом к себе, чтобы видеть его глаза. Чонгук смотрел на него мутным, рассеянным взглядом, но с благодарностью, восхищением и нежностью.             — Спасибо, — прошептал он, чуть прочистив голос, который охрип от стонов и частого дыхания. — Мне так хорошо… Я не знал, что это может быть так… Так прекрасно… Всё, что я слышал… об этом… даже не близко… к тому, что я чувствую сейчас.             Он замялся, потупил взгляд, и Тэхён увидел, как на его щеках появляется робкий румянец, как он теребит край одеяла, а пальцы дрожат.             — А тебе… хорошо со мной? — спросил он почти шёпотом, со страхом, что ответ может быть не таким, как ему хочется. — Я же… Я… первый раз…             Тэхён притянул его к себе в объятия, коротко целуя в лоб, в переносицу, в кончик носа, чувствуя, как его кожа горит под его губами.             — Милый мой, ты — лучшее, что было в моей жизни, — сказал он без единого сомнения, и это было правдой. — Мне никогда ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Я люблю тебя, Чонгук…. Ты делаешь меня счастливым…             Чонгук робко улыбнулся, но так искренне и довольно, что, казалось, осветил своей улыбкой всю комнату. Он прижался к альфе, чувствуя, как его тело снова начинает гореть, как желание поднимается изнутри, но теперь оно было другим: не таким отчаянным, не таким диким, не таким болезненным, а скорее томным, тягучим. Течка не ушла, а просто отступила на мгновение, чтобы дать им передохнуть, чтобы они могли поговорить, чтобы они могли посмотреть друг на друга ясными глазами. Он поднял голову, поцеловал Тэхёна, медленно, останавливаясь и прижимаясь лбом ко лбу, заглядывая альфе в глаза и снова возвращаясь к губам. Он целовал его медленно, чувственно, наслаждаясь этим моментом, и Тэхён отвечал ему, стараясь дать омеге всю свою любовь и ласку. Он тянулся к нему, но Чонгук вдруг отстранился, сел на колени перед ним, и Тэхён замер, не понимая, что тот делает.             Омега, набравшись смелости, скинул с плеч рубашку, которая всё ещё болталась у него на плечах, оставаясь полностью обнажённым. Он сидел перед альфой, не прячась, не стесняясь, позволяя рассматривать себя. Его бледная кожа мерцала в тусклом свете камина. Его тело было изящным, с тонкой талией, округлыми бёдрами, с небольшой припухшей грудью, с родинкой на ключице, с розовыми сосками, которые от возбуждения стали твёрдыми и маленькими. Его член ещё не полностью вставший, влажный от смазки, которая всё ещё стекала по его бёдрам, оставляя блестящие дорожки; на животе подсыхали следы белёсой спермы. Он не прятал взгляда, смотрел в глаза Тэхёна и видел в них восхищение, и это придавало ему смелости и даже немного дерзости. Ему нравилось, что альфа смотрит на него так, будто он — самое прекрасное, что он видел в жизни. Ему нравилось, что он может быть таким для него, может дать ему это.             Тэхён сглотнул, в горле пересохло, и он не мог выдавить из себя ни слова. Он просто смотрел на него: на то, как огонь играет на его коже, на то, как его грудь вздымается от дыхания, на то, как его руки лежат на бёдрах, чуть сжатые, готовые к тому, что будет дальше.             — Ты невероятен, — прошептал Тэхён, выдыхая. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен. Каждый раз… когда я смотрю на тебя… я не могу поверить, что ты — мой… Что я могу касаться тебя… Что ты позволяешь мне это…             Чонгук покраснел, но взгляда не отвёл. Вместо этого он медленно приблизился к Тэхёну, словно крадущийся кот, будто давая ему время отстраниться, если тот захочет. Но альфа не захотел, лишь затаил дыхание, глядя, как омега приближается, как его губы касаются губ Тэхёна, сначала легко, пробуя, смакуя, а потом увереннее, настойчивее. Чонгук не стал долго задерживаться на губах в этот раз. Он скользнул поцелуями по подбородку, по челюсти, спускаясь к шее, туда, где билась жилка, где пульс альфы был особенно сильным. Тэхён резко выдохнул, и Чонгук почувствовал это дыхание на своей коже, услышал, как оно изменилось, стало чаще, глубже, остался доволен собой, улыбнулся в поцелуй.             — Тебе нравится? — прошептал омега, касаясь губами ключицы.             Тэхён не ответил, только тихо застонал, запрокидывая голову, когда язык Чонгука провёл по горячей коже. Омега улыбнулся, чувствуя эту реакцию, и продолжил, опускаясь ниже. Он целовал его грудь, пробовал на вкус, изучал, как Тэхён дрожит под его губами, как его дыхание учащается, когда Чонгук касается языком его соска, довольно мурлыча от реакции альфы. От этого низкого, гортанного звука, немного удивлённого, по телу омеги пробежала дрожь. Ему нравилось, что он может сделать так, чтобы этот сильный, уверенный альфа терял контроль. Ему нравилось, что только он может так на него влиять.             Альфа сбито дышал, поцелуи Чонгука скользили по его коже, оставляя за собой влажные, горячие дорожки. Каждое прикосновение губ омеги отзывалось в нём дрожью, и альфа замечал, как его тело покрывается мурашками, как кровь быстрее бежит по венам. Раньше он не знал, что так бывает. Что можно касаться кого-то и испытывать не просто возбуждение, а что-то большее, почти болезненное в своей остроте. В его жизни был секс, но, как оказалось, не было любви. Никто не смотрел на него так, никто не касался его с такой осторожностью. Никто не целовал его так: медленно, изучая, пробуя, запоминая каждую линию его тела, каждый мускул. От этого у Тэхёна кружилась голова, пальцы сами запутались в волосах Чонгука, сжались, притягивая его ближе, не давая отстраниться. Воля альфы ослабевала, все защитные стены, выстроенные годами, рушились под натиском этой любви, которую он так долго отрицал, и он не хотел их восстанавливать.             — Ты с ума меня сводишь, — выдохнул он хрипло.             Чонгук поднял на него влажные, тёмные глаза, полные желания и любви.             — Хорошо, — прошептал он. — Я хочу сводить тебя с ума… Только я… всегда…             Он снова припал к его груди, целуя, покусывая, облизывая, и желание заполняло альфу целиком, вытесняя все мысли, сомнения, страхи. Альфа смотрел на склонённую голову Чонгука, на то, как его губы касаются его кожи, и думал: удивительно, как они подходят друг другу. Будто все эти годы, все эти встречи, все эти взгляды были лишь подготовкой к этому мгновению, будто они искали друг друга и, наконец, нашли.             Чонгук, слушая его стоны, довольно улыбался и продолжал, опускаясь ниже. Он целовал живот Тэхёна, бёдра, обводил языком пупок, и под его губами мышцы альфы напрягались, сбивая дыхание. Омега опускался всё ниже, пока не достиг того места, где член Тэхёна стоял твёрдый, налитый, пульсирующий. Тэхён хотел остановить его, коснулся плеча и потянул к себе, шепча:             — Не надо, тебе не обязательно…             Но Чонгук покачал головой, глядя на него снизу вверх, и Тэхён не ожидал увидеть в глазах этого робкого, неопытного омеги эту решимость.             — Я… хочу, — произнёс он тихо. — Я хочу попробовать… Мне… можно мне?             Альфа не мог ему отказать, он кивнул, и Чонгук наклонился, облизнул головку, пробуя. Ему понравился этот мужской, терпкий, чуть солоноватый вкус, этот запах, который теперь был его запахом. Омега провёл языком по головке, облизал венчик, попробовал, как это ощущается, и понял, что ему это нравится. Ему нравился вкус Тэхёна, нравилось, как его тело отзывается на каждое его движение. Он осторожно взял член в рот, посасывая головку, стараясь делать так, как подсказывали инстинкты, как чувствовалось правильным. Он брал неглубоко, но старался, и Тэхён чувствовал, как его язык скользит по стволу, как его губы сжимаются, и задерживал дыхание, дрожали руки, закатывались глаза. Он запрокинул голову, и из его груди вырвался глухой стон: казалось нереальным, что этот омега, этот невинный, робкий Чонгук сейчас делает это.             Чонгук ощущал, как член альфы пульсирует у него во рту, как он становится ещё твёрже, и от этого его собственное тело отзывалось, наливаясь жаром, желанием. Он застонал с членом в рту, и Тэхён не выдержал. Он потянул Чонгука вверх, целуя, притягивая к себе, и усадил его на себя, чувствуя, как он опускается на его член, как его тело принимает его, открывается, впускает. Чонгук застонал, когда альфа вошёл в него, наполняя сразу до краёв, он запрокинул голову, и его глаза закатились от удовольствия. Альфа поднялся ему навстречу, прижал к себе, двигаясь в едином рваном ритме. Тэхён целовал его шею, его плечи, его ключицы, шептал слова, которые не мог сдержать, которые рвались из его души:             — Ты моя жизнь, Чонгук. Люблю тебя… люблю… никогда не хочу отпускать.             Чонгук слышал эти слова, и они проникали в него, наполняли смыслом, делали его счастливым. Новая волна оргазма поднималась, захватывая всё его существо, заставляя ускоряться навстречу движениям альфы, тереться членом о его живот. Он кончил ярко, сильно, выгибаясь в руках альфы, и Тэхён кончил вместе с ним, откидываясь на спину, хрипло простонав его имя. Они замерли на мгновение, тяжело дыша, продолжая дрожать. Чонгук упал на грудь альфы, уткнувшись носом в его шею, и Тэхён обнял его, прижимая к себе.             — Ты… невероятный, — прошептал Тэхён, целуя его в макушку, в висок. — Ты даже не представляешь… что со мной делаешь…             Чонгук улыбнулся, прижимаясь к нему, и они лежали так, пока дыхание не выровнялось окончательно. Тэхён понял, что течка ненадолго отступила, и нужно воспользоваться моментом. Он осторожно встал, накинул рубашку, подошёл к столу, где стоял кувшин с водой. Он налил воды в кружку, вернулся к кровати и протянул её Чонгуку. Омега приподнялся на локте, принимая кружку, и жадно припал к ней, чувствуя, как холодная вода обжигает горло, как она разливается по телу, сбивая жар. Тэхён смотрел на его голое тело, на то, как он пьёт, и не мог налюбоваться: ему нравилось абсолютно всё, что делал омега.             — Спасибо, — сказал Чонгук, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я… я даже не знаю… что бы со мной было… если бы ты не пришёл…             Тэхён сел рядом, взял его руку, переплёл их пальцы и посмотрел в глаза.             — Не думай об этом, любимый, — сказал Тэхён тихо. — Всё уже прошло. Я рад… что вернулся… что успел… что мы вместе… это ведь самое главное…             Они замолчали, глядя друг на друга. В комнате было прохладно, но от близости их тел было тепло, течка отступила, жар ушёл ненадолго, оставляя место усталости. Тэхён нашёл на кухне несколько кусков сухого хлеба и вяленое мясо и принёс их Чонгуку.             — Поешь. Тебе нужны силы.             Чонгук взял еду, откусил кусочек. Они ели молча, сидя рядом, касаясь плечами, слова казались лишними. Доев, омега откинулся на подушку, чувствуя, как усталость накрывает его, и потянулся к Тэхёну. Он снова хотел его, казалось, не мог остановиться. Но сейчас это желание было не таким отчаянным, оно было тёплым, мягким, как одеяло, которое их укрывало. Тэхён обнял его, и они снова любили друг друга: медленно, нежно, смакуя каждое мгновение, каждый вздох, каждое прикосновение. Они не торопились, потому что теперь у них было время. Всё время мира.             Чонгук начал засыпать сразу, как кончил в очередной раз. Он уже не мог сосчитать, сколько раз это произошло, его веки тяжелели, дыхание становилось глубже. Тэхён улыбнулся, чувствуя, как его тело обмякает в его руках, и укрыл его одеялом, прижимая к себе. Он смотрел на него, на его умиротворённое лицо, и понимал, что усталость, наконец, берёт своё, и его глаза тоже закрываются. Он уснул только когда Чонгук уже тихо посапывал у него на груди, и его последняя мысль была о том, что он наконец-то там, где нужно, рядом с тем, кого любит.             Проснулись они уже вечером. За окном было темно, в камине тлели угли, и в комнате было прохладно. Тэхён разжёг огонь, подогрел воду, чтобы сделать чай, нашёл ещё сухое мясо, хлеб и немного сушёных фруктов. Они снова ели, сидя рядом, глядя друг на друга, и их тишина на двоих не нуждалась ни в каких словах. Чонгук смотрел на Тэхёна, на его руки, на его лицо, на его глаза, и не мог поверить, что он здесь и любит. Когда они закончили свою нехитрую трапезу, Чонгук откинулся на подушку и посмотрел на Тэхёна снова с желанием, но таким спокойным, полным не страсти, а нежности, но таким же сильным, как и в первый раз.             — Иди ко мне, мой альфа, — прошептал он, протягивая руку.             Тэхён лёг рядом, и они снова слились в одно целое, занимаясь любовью, смакуя каждое мгновение этой близости, долго, медленно, нежно, как в последний раз. И когда всё закончилось, Чонгук обнял его, прижимаясь к груди, и Тэхён медленно провалился в сон, такой глубокий и спокойный, какого у него не было много месяцев. Они ещё несколько раз находили друг друга в этой долгой ночи, просыпаясь от лёгкого прикосновения, от шёпота, от того, как тела сами тянулись друг к другу, не в силах остановиться.             Каждый раз это было по-новому: то неистово, почти отчаянно, будто опасаясь, что время украдёт у них эти мгновения; то медленно, с мучительной нежностью. Они уже не говорили, слова были лишними, когда пальцы говорили громче, когда губы помнили вкус друг друга лучше всяких клятв. И в этой тишине, нарушаемой только их дыханием и стуком сердец, было всё: боль, которую они отпускали, любовь, которую они наконец принимали, и вера в то, что это не конец, а начало. Они уснули в объятиях друг друга, держа крепко, надёжно, зная, что завтра наступит новый день. Но завтра будет потом, а сейчас у них была эта ночь, их ночь.

****

            Они заснули, обессиленные до предела, и проспали почти до полудня. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь щели в старых ставнях, ложились на их сплетённые тела золотистыми полосами, согревая уставшую кожу. Тёплый свет скользил по обнажённым плечам, по спутанным волосам, по влажным от сна ресницам, оставляя на их коже янтарные дорожки. В комнате было тихо, только ровное дыхание двоих людей, застывших в объятиях друг друга, и лёгкий треск догорающих в камине углей.             Тэхён проснулся первым, его сознание всплыло из того блаженного забытья, куда они провалились, ещё до того, как тело окончательно вернулось в реальность. Его первым движением было не потянуться и не открыть глаза, а нащупать рукой тело любимого рядом и провести пальцами по его плечу, скользнуть вниз по предплечью, убедиться, что это не сон, что Чонгук всё ещё здесь. Его ладонь легла на талию омеги, чувствуя тепло и живое движение дыхания под пальцами, а затем он придвинулся ближе, прижимаясь грудью к его спине, и ощутил, как та мерно поднимается и опускается в такт его спокойному сну. Только тогда Тэхён позволил себе медленно выдохнуть, долго, как будто до этого он не дышал несколько часов.             Чонгук спал, устроившись в кольце его рук, откинув голову на его плечо, доверчиво прижавшись затылком к ключице альфы. Его дыхание было ровным, глубоким, спокойным, ощущая себя в полной безопасности в надёжных руках. Иногда он вздыхал во сне, и его пальцы чуть сжимались на запястье Тэхёна, будто он проверял, не исчез ли этот человек, не обернулся ли его сон явью, которая растает с первыми лучами солнца. Тэхён смотрел на него, чуть повернув голову, и не мог надышаться. Волосы Чонгука, спутанные и влажные от пота, рассыпались по его плечу тёмными, шелковистыми прядями, и Тэхён не удержался и осторожно, боясь разбудить, провёл пальцами по одной из них, чувствуя, как она скользит между его пальцев. Губы омеги были чуть приоткрыты, и с каждым выдохом они слегка шевелились, будто Чонгук что-то шептал во сне, может быть, его имя, может быть, слова любви. На его шее и ключицах алели следы их страсти: тёмные, бордовые пятна, которые Тэхён оставил на его нежной коже, и сейчас это вызывало странную смесь гордости, собственничества и удовлетворения.             Тэхён смотрел на спящего омегу, и внутри него становилось тесно от того, что он чувствовал, это не помещалось в нём, распирало грудь, и он не знал, куда это деть. Хотелось плакать и смеяться одновременно, хотелось кричать от счастья и зажимать рот рукой, чтобы не разбудить его. Он хотел лежать так вечность, чувствовать, как под его ладонью бьётся чужое сердце, как дыхание Чонгука касается его кожи, как их запахи смешиваются в один, ставший уже родным, как их тела переплетены под одеялом, как мир за окном перестаёт существовать, оставляя только их двоих. Но вместе с этой любовью в его сознание начали возвращаться мысли, которые он отгонял последние сутки. Они приходили медленно, как утренний туман, сначала лёгкие, почти незаметные, но с каждой секундой они становились плотнее, тяжелее, заполняли его голову, вытесняя то счастье, которое он чувствовал. А что дальше?             Он знал, что должен вернуть омегу домой. Сокджин уже наверняка сходит с ума, ведь семья Чон возвращалась по той же дороге, и наверняка они видели разграбленную карету, убитых слуг, лужи крови на мокрой траве. Он представил, как папа Чонгука, обезумевший от горя, мечется по комнате, не зная, жив ли его сын, не зная, что с ним случилось, проклиная себя за то, что отпустил его одного в такую даль. Представил Сынмина, который, наверное, плачет в своей комнате, забившись в угол, не понимая, почему брат не возвращается, почему его нет уже так долго. Он должен вернуть Чонгука к его семье, убедиться, что с ним всё в порядке. И после этого… оставить его.             Эта мысль ударила под дых, словно кулаком в солнечное сплетение. Тэхён зажмурился, к горлу подступила тошнота, внутри всё сжалось от боли. Внутри него всё взбунтовалось, его душа закричала: «Нет! Только не это! Не снова!». Альфа смотрел на спящего Чонгука, который лежал в его объятиях и не мог поверить, что только что снова подумал об уходе. Ведь прошлый раз, когда он сбежал, думая, что так будет лучше, к чему это привело? Он оставил Чонгука одного, без защиты, без своего плеча, и омега чуть не погиб. Его едва не продали в рабство, едва не изнасиловали, едва не убили. Если бы Тэхён не пришёл за ним, Чонгука бы уже не было в живых, или хуже: он был бы жив, но сломленный, навсегда потерянный для этого мира.             А сейчас они были вместе, признались друг другу в любви. Они провели эту невероятную, волшебную ночь и день, когда их тела и души слились в одно целое. Чонгук доверял ему, любил его, отдал ему себя целиком, без остатка, без страха, без сомнений. И Тэхён знал, что его сердце навсегда принадлежит этому омеге, этому светлому, хрупкому, невероятному существу, которое сделало его жизнь осмысленной. Они не могли быть друг без друга — это стало очевидно, они как две половинки одного целого, которые не могли существовать порознь. Тэхён стиснул Чонгука в объятиях, прижимая к себе, и ему казалось, он сейчас взорвётся от счастья и любви.             Он почти поверил в это, ненадолго позволив утонуть в этой сказке, где они вдвоём против всего мира, где их любовь побеждает любые преграды, где они уходят в закат и живут долго и счастливо. Он почти сказал себе: «Я остаюсь. Я буду с ним. Что бы ни случилось, я не брошу его». И это было так легко, так естественно, так правильно в его душе, что его тело уже начало расслабляться, готовое принять это решение. Но реальность, безжалостная как утренний туман, который поднимается над болотами, медленно, но неотвратимо начала просачиваться в его сознание.             Ким открыл глаза и посмотрел на Чонгука, на его спутанные волосы, на его припухшие от поцелуев губы, на следы, которые он сам оставил на его шее. И вдруг он увидел не свою любовь, а её цену. Он увидел то, что будет, если он останется, и они будут вместе, тайно или открыто — не имело значения.             Он ясно представил Чонгука, выходящего в свет, и взгляды всех присутствующих обращаются к нему не с восхищением, а с презрением. «Вот тот самый омега, которого обесчестил его охранник», — будут шептать за его спиной. «Он опозорил свой род». «Кто бы мог подумать, что граф Чон падёт так низко». Даже если они будут скрывать свои отношения, даже если он будет вести себя безупречно, слухи поползут. Сплетни разойдутся по поместью, потом по соседям, потом по всему округу. И остановить эту лавину будет невозможно.             Тэхён увидел Сокджина: гордого, сильного омегу, который вырастил своих детей в чести, краснеющего на каждом приёме, отводящего глаза, когда кто-то заговаривает о его старшем сыне. Увидел Сынмина, который мечтал о хорошей партии, но которого никто не берёт в мужья, потому что он — брат опозоренного омеги. Увидел, как рушится всё, что строили Чоны поколениями, как стирается их имя, их репутация, их место в обществе. А потом он представил самое страшное. Он увидел, как Чонгук страдает. Он увидел его слёзы, его стыд, его попытки улыбаться, когда внутри всё разрывается от боли, от того, что его презирают, его избегают, его не принимают. Он увидел, как его свет, его улыбка, его душа угасают под тяжестью сплетен и осуждения. Он увидел, как его любовь к Тэхёну, которая сейчас была таким ярким пламенем, превращается в проклятие, потому что она разрушает его жизнь.             Он перебирал варианты, как чётки, пытаясь найти хоть одну лазейку, хоть один путь, который не вёл бы к катастрофе. Бежать вместе — Чонгук потеряет семью, титул, имя, всё, что составляло его жизнь. Остаться тайно — слухи всё равно уничтожат его репутацию, а Тэхён не сможет быть рядом, когда Чонгуку понадобится его защита. Жениться открыто — общество отвергнет их обоих, семья Чон пострадает, и они окажутся изгоями, отрезанными от мира, в котором Чонгук всегда жил. Каждый путь вёл к одному: Чонгук заплатит за их любовь слишком высокую цену.             Тэхён понял: ничего не изменилось. Обстоятельства, которые разлучали их, никуда не делись. Он всё ещё был альфой без титула, без состояния, без рода. Чонгук всё ещё был наследником древнего рода Чонов, графом, омегой, который должен был заключить выгодный брак и сохранить честь семьи. Их связь всё ещё была запретной, противозаконной, порицаемой обществом. Они не могли быть вместе открыто, и если бы попытались, это разрушило бы не только их жизнь, но и жизнь всей семьи Чон.             «Имею ли я право?» — спросил он себя, и этот вопрос прозвучал в его голове как приговор. — «Имею ли я право забрать у него всё: его имя, его титул, его будущее, его семью, его честь и дать ему взамен только свою любовь?» Он знал ответ с той секунды, как задал себе этот вопрос: «Нет. Не имею».             Потому что его любовь, какой бы огромной и самой настоящей она ни была, не могла заменить Чонгуку то, что он потеряет. Она не могла защитить его от презрения, от сплетен, от одиночества, которое настигает тех, кого отвергает общество. Она не могла дать ему брата, папу, который не будет стыдиться за него, детей, которые не будут носить клеймо незаконнорожденных. Любовь — это было прекрасно, это было важно, это было всё, что имело значение для них двоих. Но в этом мире, жестоком и лицемерном, любви было недостаточно. И у него ничего больше не было.             Тэхён закрыл глаза, и его тело содрогнулось. Он сжал зубы, пытаясь держать себя в руках. Он чувствовал, как его сердце разрывается на куски, как боль разливается по венам, как каждое его дыхание становится мучительным. Он любил Чонгука так сильно, что готов был умереть за него. Но именно поэтому он не мог остаться. Именно поэтому он должен был уйти.             «Я люблю тебя слишком сильно, чтобы быть эгоистом, — слова пульсировали в голове, проникая в каждую клетку тела. — Я люблю тебя слишком сильно, чтобы разрушить твою жизнь. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить себе остаться. Ты — моя жизнь, моя душа, мой свет. Но я не могу быть тем, кто погасит этот свет. Я не могу быть тем, кто украдёт у тебя всё, что у тебя есть, только потому, что я хочу быть с тобой».             Он зажмурился сильнее, чувствуя, как его лицо искажается от боли, как слёзы, которые он сдерживал так долго, начинают подступать к глазам. Он не плакал с детства, не плакал, когда умирал его отец, когда он потерял всё, когда он шёл через войну и смерть. Но сейчас понимал, что не может сдержаться. Потому что он терял то, что было дороже жизни, дороже всего на свете. Он посмотрел на Чонгука, на его спокойное, умиротворённое лицо, на его улыбку, которая была только для него, и прошептал так тихо, чтобы даже спящий омега не услышал:             — Я люблю тебя. И именно поэтому я должен уйти. Пожалуйста, пойми меня. Пожалуйста, прости меня.             Он не знал, сможет ли Чонгук когда-нибудь простить его, сможет ли он сам пережить эту разлуку, но у него не было выбора. Он должен был сделать это ради Чонгука, его семьи, его будущего. Тэхён знал, что будет больно: и ему и Чонгуку, всем. Но он выбрал временную боль вместо вечного позора. Он выбрал для своего любимого жизнь, полную надежды, а не существование, отравленное шепотом и презрением. Он лежал долго, погружённый в свои безрадостные размышления.             — Ты чего такой серьёзный? — раздался сонный голос, и Тэхён вздрогнул от неожиданности.             Он опустил взгляд. Чонгук только что проснулся и смотрел на него снизу вверх, улыбаясь сонной, чуть лукавой улыбкой. Его глаза, ещё мутные со сна, смотрели с такой любовью, с таким доверием, что Тэхёну стало физически больно от того, что он собирался сделать.             — Доброе утро, — прошептал Чонгук, и голос его был хриплым после долгого сна, но в нём слышалась только нежность. — Или уже день? Я потерял счёт времени. Мы, наверное, проспали целый день.             — Полдня, — ответил Тэхён тихо. — Ты так крепко спал, что я не решился тебя будить. Ты выглядел таким уставшим…             Чонгук улыбнулся, поворачиваясь в объятиях и прижимаясь ближе к альфе, зарываясь носом в его грудь, вдыхая знакомый запах, и прошептал:             — Я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Спасибо тебе…. За всё. За то, что спас меня… За то, что был со мной… За то, что любишь меня.             Тэхён не смог удержаться, повернулся, приподнял подбородок Чонгука и поцеловал его долго, нежно, впитывая этот момент, запоминая его, чтобы оставить в своей памяти навсегда, когда должен будет уйти. Он знал, что эти мгновения, эти прикосновения, эти поцелуи будут греть его в долгие, холодные ночи, когда он будет далеко, когда будет вспоминать своего любимого, которого ему пришлось оставить. Он целовал его, пока сердце разрывалось от любви и боли, и знал: он сделает всё, чтобы Чонгук был счастлив. Даже если для этого ему придётся исчезнуть из его жизни навсегда.             Чонгук ответил на поцелуй, чувствуя, как его тело наполняется теплом и счастьем. Он прижался к нему, обхватывая за шею, проводя пальцами по его волосам, и прошептал, когда альфа оторвался от его губ:             — Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Никогда не хочу больше тебя отпускать… Я не смогу без тебя…             Глядя в эти глаза, невозможно было не чувствовать, как внутри всё сжимается от нежности, которую нельзя принять, и боли, которую нельзя показать. Говорить нужно было сейчас, пока ещё хватало сил не сдаться, не раствориться в этом мгновении. Промедли он ещё мгновение, и уже не смог бы заставить себя уйти, не смог бы снова спрятать то, что рвалось наружу, пока его не захлестнуло с головой той нежностью, от которой он терял себя.             — Нам пора, — прозвучало из уст альфы мягко, но с непреклонной жёсткостью. Решение уже было принято, и его не изменить. — Пора возвращаться в поместье.             Чонгук, услышав эти слова, почувствовал горечь внутри. Его сказка, его маленький, тёплый мир, в котором они были только вдвоём, без правил, без запретов, без этой проклятой стены, которая разделяла их, начинал таять, уступая место реальности, которая была такой пугающей. Он прижался к Тэхёну, чувствуя, как его обнажённое тело касается тела альфы, как его тепло проникает в него, согревая изнутри, и прошептал, почти умоляя:             — Я не хочу возвращаться. Я хочу остаться здесь, с тобой навсегда. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Пожалуйста… давай останемся здесь. Хотя бы ещё немного, ещё один день. Или хотя бы несколько часов.             Тэхён обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце сжимается от этих слов, как его собственное тело протестует против того, что он собирался сделать. Он провёл рукой по его волосам, по его спине, ощущая, как его кожа, ещё влажная после их ночи, дрожит под его пальцами, и прошептал:             — Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось. Я бы хотел остаться здесь с тобой навсегда, но мы должны, любимый. Твоя семья ждёт тебя, они переживают, наверное, уже оплакивают тебя. Мы не можем оставить их в неведении. Представь, что чувствует твой папа, когда не знает, жив ли его сын.             Ошеломлённый этими словами, Чонгук вдруг вспомнил о папе, о Сынмине, о том, как они, наверное, страдают сейчас, не зная, жив ли он, что с ним случилось. Вместе с этим воспоминанием пришла вина, и она смешалась с болью от необходимости возвращаться. С трудом приподнявшись на кровати, он почувствовал, как всё тело отозвалось разлитой болью, каждая мышца, каждый сустав помнили эту ночь, помнили, как они были близки, как он чувствовал себя наполненным до краёв любовью и светом.             — Ты прав, — сказал он, вздохнув. — Нам нужно вернуться. Папа, наверное, уже не находит себе места. И Сынмин… он, наверное, плачет. Я должен увидеть их, должен сказать им, что я жив. Что со мной всё в порядке… сказать о тебе… о нас.             Он попытался встать, но ноги, слабые и дрожащие, подкосились, и он, чувствуя, как тело отказывается слушаться, снова опустился бы на кровать, если бы Тэхён не подхватил его, поддерживая за талию. Альфа помог ему подняться, усадил на край кровати и только после этого, убедившись, что Чонгук сидит устойчиво, начал быстро одеваться сам, без лишних движений, как привык за годы службы, когда каждая секунда была на счету. Рубашка на плечи, пуговицы одним движением снизу доверху, ремень затянут привычным рывком, сапоги на ногах оказались раньше, чем Чонгук успел моргнуть. Всё это заняло не больше пары минут, и только после этого он повернулся к омеге.             Тэхён помог ему опустить ноги на пол, и они начали медленно одевать омегу, нехотя, как будто каждый застёгнутый крючок, каждая завязанная лента отдаляла их друг от друга, приближала тот момент, когда им придётся расстаться. Пальцы Тэхёна, застёгивающие рубашку, двигались медленно, осторожно, касаясь кожи, запоминая каждое прикосновение, каждое движение, которые они делали вместе. Он зашнуровал его обувь, застегнул пряжки и, глядя на его ужасный вид: порванный, грязный костюм, который уже ни на что не был похож, решил, что нужно завернуть его в одеяло, которое нашёл в комнате.             — Так будет лучше, — сказал он, укутывая Чонгука, как ребёнка, защищая его от холода и от взглядов, которые могли бы встретиться им по дороге. — Ты не должен показываться в таком виде. Люди могут подумать что-то не то, ну и так тебе будет теплее.             Они попили воды, перекусили тем, что осталось в домике, и Тэхён, быстро приведя комнату в порядок, затушил остатки огня в камине. Он помог Чонгуку сесть на коня, устроив его перед собой, и сам запрыгнул в седло, обхватывая его руками, держа поводья. Теперь, при свете дня, он мог ориентироваться на местности лучше, и знал, куда ехать, как добраться до поместья. Но он не торопился, ощущая, как Чонгук, укутанный в одеяло, прижимается к нему, как его тело, всё ещё слабое и дрожащее, ищет его защиты. Он знал, что это их последние часы вместе, последние мгновения, когда они могут быть просто собой, без притворства, без правил, без запретов. И он хотел растянуть их, чтобы запомнить и увезти с собой эти воспоминания как единственное, что у него останется.             Стоило Чонгуку прижаться к нему, и тело само расслаблялось в его руках, сердце само находило ритм сердца альфы. В этом было его совершенное, абсолютное счастье, которое не отменяла ни боль, ни слабость, ни мысль о возвращении в ту жизнь, где Тэхёна не должно быть, где нет места этой любви, которая сделала его целым. Всё остальное казалось неважным: титул, богатство, положение, он отдал бы их без сожаления, лишь бы быть рядом. И верилось, что они найдут способ, что любовь сильнее любых преград, сильнее любых законов. Но он не знал, что Тэхён уже принял решение, которое разобьёт ему сердце, что их ночь, их любовь, их близость — это прощание, которое альфа хотел запомнить навсегда. А пока он мог только сидеть в его руках, чувствовать тепло и верить, что всё будет хорошо.             Через несколько часов дороги, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона, они въехали на знакомые земли. Тэхён узнавал каждое дерево, каждый поворот дороги, каждый холм, который они проезжали во время своих конных прогулок. С горечью вспоминая те дни, когда они ездили рядом: Чонгук на своём горячем Громе, а он на спокойном мерине, следуя за ним на почтительном расстоянии. Вспоминал их разговоры, которые становились всё более откровенными, их взгляды, в которых было больше, чем слова, стихи Чонгука, которые он читал на берегу реки, и тот момент, когда он понял, что его чувства к этому омеге перешли все границы. Он вспоминал его падение с лошади, свой страх, который сковал его сердце ледяными тисками, и осознание того, что он готов отдать жизнь за этого человека. Всё это было здесь, в этой земле, в этом воздухе, в этом свете, который озарял их путь. И он знал, что это, возможно, та самая минута, когда он прощается со всем этим навечно. Та единственная пора, когда он ещё чувствует эту землю под ногами, вдыхает этот воздух, находится рядом с тем, кого любит больше жизни.             — Ты знаешь, я никогда не забуду эту дорогу, — сказал Чонгук тихо, делясь сокровенным. — Мы столько раз ездили по ней вместе. Ты всегда был позади, а я всё время хотел, чтобы ты поравнялся со мной. Чтобы мы могли ехать рядом… быть вместе.             — Я тоже хотел этого, — ответил Тэхён, и голос его был глухим, полным боли. — Но я не мог, не имел права.             Чонгук повернул голову, глядя на него снизу вверх. «Сейчас, — думал он, — сейчас он имеет право на всё». После того, что было между ними, после этой ночи, после того, как он отдал ему всего себя без остатка, разве могут быть ещё какие-то преграды? Разве может быть что-то, что помешает им быть вместе? Он чувствовал это каждой клеткой: это право на любовь, на близость, на то, чтобы называть его своим.             А Тэхён смотрел в его глаза и не ощущал почти ничего кроме горечи и тоски. Сейчас он всё так же не имел права ни на что: ни на то, чтобы остаться, ни на то, чтобы сказать правду. Ни на то, чтобы позволить себе поверить, что эта ночь что-то изменила. Он уже принял решение, и оно было единственным правильным, единственным, которое могло защитить Чонгука от него самого, от его любви, от бедности, от позора. Он не имел права на счастье, которое могло разрушить жизнь того, кого он любил. Ничего не изменилось и ничего уже не изменится. Чонгук не знал, что Тэхён в эту секунду думает о том же, о чём и он, только с точностью до наоборот. Один верил, что теперь всё возможно, другой знал, что всё кончено.

****

            Когда лошади миновали ворота и въехали во двор, Тэхён, не дожидаясь, пока кто-то подбежит, легко соскочил с седла и, не спрашивая, не предлагая, подхватил Чонгука на руки, будто это было единственное, что он ещё мог сделать правильно. Со всех сторон уже сбегались слуги: кто-то бежал к конюшне, кто-то в дом, кто-то кричал, чтобы позвали графа, кто-то просто замирал на месте, глядя на то, как капитан Ким несёт на руках измождённого, закутанного в одеяло молодого господина. Тэхён не смотрел по сторонам, не замечал их лиц, их испуганных взглядов, их шёпота. Он видел только ступени крыльца, дверь, порог, он переступал их, чувствуя тяжесть не столько тела в своих руках, сколько той минуты, которая наступала сейчас. Тёплое, сбившееся дыхание у самого уха, знакомый запах, от которого всё внутри замирало, он вдыхал это в последний раз, зная, что скоро ему придётся разжать руки и отпустить любимого. Пока слуги бегали и суетились вокруг, пока кто-то уже бежал в комнаты за папой и Сынмином, Тэхён переступал порог, и этот миг был самым последним, за которым уже ничего не будет.             Навстречу им из гостиной в коридор выбежал Сокджин. На его лице не было ни кровинки, глаза были красными и опухшими от слёз, которые он лил уже не первый день с тех пор, как они увидели на дороге разграбленную карету и убитых слуг. Он думал, что никогда больше не увидит своего сына живым, что его похитили и убили, что он потерял его навсегда. Увидев Чонгука в руках Тэхёна, он замер, не веря своим глазам, а потом бросился к ним, рыдая и причитая, обнимая сына, целуя его в лоб, в щёки, в руки, как будто хотел убедиться, что он настоящий, что он жив, что он вернулся.             — Чонгук! Сынок! — кричал он, срываясь на рыдания. — Боже мой, ты жив! Ты вернулся! Я думал… я думал, что потерял тебя навсегда! Я не мог… я думал, что никогда больше не увижу тебя!             — Папа, папа, тише, — шептал Чонгук, обнимая его в ответ, и слёзы потекли по его щекам. — Я здесь, я вернулся. Со мной всё в порядке. Капитан Ким спас меня, он пришёл за мной.             До спальни Чонгука Тэхён донёс его, не чувствуя тяжести, и только когда осторожно опустил на кровать, руки, всё ещё помнящие чужое тепло, вдруг дрогнули от напряжения. В этой комнате ему никогда не было места. Пришло время уйти, оставить их наедине, дать им возможность прийти в себя. Со всех сторон уже обступили кровать: Сокджин, Сынмин, слуги, их лица, полные слёз, голоса, перебивающие друг друга, вопросы, на которые не хватало воздуха. Чонгук, слабо улыбаясь, говорил им о бандитах, о том, как капитан Ким спас его, убил бандитов и привёз обратно. Ни слова о том, что было между ними в ту ночь. Ни слова о течке, о ночи любви, о том, как он провёл эти часы в чужих объятиях, ставших единственно правильными. Странная смесь гордости и боли заполняла Тэхёна изнутри. Он сделал то, что должен был, он спас его, вернул любимого в его жизнь. Теперь оставалось только уйти.             Он тихо вышел из комнаты, оставляя родных наедине, и спустился вниз, на подкашивающихся от усталости ногах. Он сел на ступеньки крыльца, опустив голову, и позволил себе на мгновение закрыть глаза, тело и разум требовали отдыха. Но мысли, которые он отгонял всю дорогу, нахлынули с новой силой, требуя ответов. Его разум, привыкший просчитывать риски и принимать трудные решения, начал раскладывать всё по полочкам. Нужно было понять, что произошло на самом деле, и что будет, если он останется. Он сидел на холодных каменных ступенях, и перед его мысленным взором проносились картины одна страшнее другой, в голове его, как приговор, звучали слова, которые он не мог заглушить: «Что я наделал?»             Альфа без титула провёл ночь с наследником древнего рода Чонов. Он не поставил метку, но это не имело значения, ведь факт близости уже был бесчестием. Если об этом станет известно, Чонгука назовут падшим, обесчещенным, опозоренным. Ни один уважающий себя альфа из благородных семей не возьмёт его в мужья. Его титул графа станет пустым звуком, потому что за ним последует презрительный шёпот, который будет преследовать его всю жизнь: «тот, что отдался охраннику». Эта картина была такой реальной, такой осязаемой, что Тэхёну стало физически больно.             Его запах, пряный, терпкий, с нотами имбиря, въелся в кожу Чонгука за те долгие часы близости. Он знал, что омеги после течки, если альфа не поставил метку, сохраняют запах альфы на несколько дней. Он вспомнил, как нёс Чонгука на руках, как тот прижимался к нему, как его волосы касались его лица. Даже сейчас, спустя время, Тэхён чувствовал на своей одежде этот сладкий, терпкий аромат лилии, смешанный с его собственным запахом имбиря. Этот запах был везде: в его волосах, в его коже, в каждом вдохе. И он знал, что любой омега, любой альфа с хорошим чутьём, войдя в комнату, где лежит Чонгук, поймёт, что с ним было. Даже если Чонгук ничего не скажет, его тело выдаст его. Оно помнит близость альфы, его кожа хранит следы их страсти. Запах не обманешь.             Он представил, как слуги, которые видели, как он нёс Чонгука, начинают перешёптываться. Как они обсуждают его растрёпанный вид, его порванную одежду, тот странный, тяжёлый запах, который исходил от молодого графа. Как один из них скажет другому, а тот — третьему, и через неделю весь округ будет знать, что граф Чон был обесчещен. Его не будут жалеть. Его будут осуждать. Сплетни, как болезнь, распространяются быстро и не щадят никого. Даже если сам Чонгук ничего не скажет, даже если Сокджин прикажет молчать, слухи всё равно поползут. Слишком много свидетелей. Слишком много глаз. А если эти слухи дойдут до столицы? До королевского двора? Чонгука никогда не примут в обществе, его будут сторониться, его имя станет нарицательным, его брата Сынмина не возьмут замуж, а Сокджина перестанут уважать. Всё, что они строили поколениями, рухнет за одну неделю.             Тэхён открыл глаза и посмотрел на небо, которое начинало темнеть. Если он останется, если он попытается быть рядом с Чонгуком, это только подтвердит слухи. Они не смогут скрывать свою любовь, свои отношения всё время. Его присутствие будет как красная тряпка для общества. «Ах, вы видели? Капитан Ким всегда рядом с графом. Между ними что-то есть». Слухи станут ещё громче. Они будут преследовать Чонгука каждый день, каждую минуту. Его репутация будет разрушена безвозвратно. Ни один уважающий себя альфа не захочет брать в мужья омегу, который явно находится под защитой другого. Даже если они ничего не скажут, даже если они будут просто друзьями, общество всё равно будет видеть в них любовников. Тэхён не сможет защитить его от этого. Потому что он — причина этого позора.             Тэхён сжал зубы до боли. Если он уйдёт, слухи, возможно, утихнут. Конечно, они не исчезнут полностью, кто-то всегда будет помнить, кто-то всегда будет шептаться. Но без его присутствия, без его запаха, который будет пропитывать Чонгука каждый день, слухи потеряют свою силу. Через неделю, через месяц, запах его тела выветрится. Чонгук сможет сказать, что был тяжело ранен, что его лечили, что он был в бреду. Следы на его теле заживут, и всё будет выглядеть как страшное недоразумение. Он сможет снова выйти в свет, найти достойную партию, выйти замуж за альфу, который даст ему защиту и положение. Его папа и брат не будут опозорены. И Тэхён, даже если его сердце будет разрываться на части, будет знать, что поступил правильно.             Альфа понял, что у него нет выбора. Уйти сегодня, когда Чонгук будет спать. Он знал, что омега заснёт крепко после всех пережитых событий и течки, его тело требовало восстановления, и даже сильный запах альфы не разбудил бы его сейчас. Тэхён был благодарен судьбе за эту передышку, за то, что ему не придётся смотреть в глаза Чонгука, когда он будет уходить. Пока никто не видел их вместе дольше, чем это было необходимо для спасения, и его запах ещё можно смыть. Пока слухи не начали расползаться. Уйти — это значит дать Чонгуку шанс на нормальную жизнь, остаться — значит разрушить её навсегда. Его любовь не была проклятием. Она была благословением, но только в том случае, если он сможет отпустить. Он должен сделать это ради Чонгука. «Я должен уйти, чтобы никто никогда не узнал правду. Я должен исчезнуть из его жизни, как будто меня никогда не было. Я должен быть уверен, что он будет счастлив. Даже если для этого мне придётся умереть внутри».             Ким поднял голову, чувствуя, как его глаза наполняются слезами, но он не позволил им пролиться. Он должен быть сильным, принять это решение и не сомневаться в нём. Тэхён глубоко вздохнул, чувствуя, как его тело сотрясается от внутренней борьбы, но он знал, что решение принято, он не мог остаться.             Тэхён обернулся и увидел Мин Юнги, спешащего к дому, ему уже доложили о возвращении Чонгука и капитана. Лицо Юнги было взволнованным, но когда он увидел Тэхёна, сидящего на ступеньках крыльца, усталого, с опущенной головой, он понял, что всё не так радужно, как могло бы казаться. Он подошёл к нему, положил руку на плечо и сказал тихо:             — Пойдём-ка, Тэхён. Нам нужно поговорить… Мне кажется, тебе нужно мне всё рассказать.             Они укрылись в садовой беседке, подальше от чужих взглядов и случайных свидетелей. По дороге Юнги распорядился, чтобы туда подали вина и что-нибудь съестное: он догадывался, что Тэхён за последние двое суток едва ли что-то ел, а сил потратил больше, чем позволяло тело. Устроившись напротив, они какое-то время молчали. Тэхён не находил первых слов и просто смотрел на сад, где каждый куст, каждая дорожка дышали прошлым, но это узнавание лишь острее ранило его. Юнги не торопил, не нарушал тишину, давая товарищу возможность прийти в себя. Когда принесли угощение, Тэхён накинулся на еду с той жадностью, какая бывает только у совсем обессиленных: глотал почти не жуя, запивал терпким вином и не поднимал глаз. И лишь когда голод немного отпустил, а в руках появилась уверенность, Юнги наконец заговорил.             — Расскажи мне всё, Тэхён. Не утаивай ничего. Что бы ни случилось, я сохраню это в тайне, ты же знаешь, что можешь доверять мне.             Тэхён помолчал, собираясь с духом, а потом рассказал, как увидел разграбленную карету на дороге, как преследовал банду, как догнал их, как ждал, пока они уснут, как зарезал троих бандитов, чтобы забрать Чонгука. Говорил о том, как унёс омегу в лес, как они скакали в темноте, не видя дороги, пока не добрались до охотничьего домика. Как у омеги началась течка, как он был не в себе. Он остановился на этом месте, чувствуя, как слова застревают в горле, но Юнги, положив руку ему на плечо, дал ему понять, что он и так понимает, что произошло. Тэхён, почувствовав это молчаливое разрешение, продолжил.             Он говорил всё глуше и без попыток оправдаться. Рассказал про эту долгую ночь и следующий день: как они были вдвоём, как тело брало верх над разумом, как он сам переступил черту, которую считал невозможной. Он не приукрасил, не спрятал за красивыми словами, сказав прямо: обесчестил, и не отрекается от содеянного. Говорил с горечью, не отрицая вины. Потому что это случилось, и он не имеет права делать вид, будто ничего не было.             — Я знаю, что натворил, — сказал он с болью в голосе. — Я понимаю, что нам не быть вместе, что я не имею права ломать жизнь его и всей его семьи. Я уже решил уйти, и прошу тебя, Юнги, сохрани это в тайне. Позаботься о том, чтобы Чонгук был в безопасности и не опорочен. Это всё, о чём я прошу.             — Ты уверен, что не ищешь лёгкого пути? — спросил Юнги, пристально глядя ему в глаза. — Уйти проще, чем бороться. Проще оставить всё и сбежать, чем каждый день смотреть в глаза тому, кого любишь, и знать, что ты можешь разрушить его жизнь. Ты уверен, что твоё решение — не побег?             Тэхён поднял на него глаза, и в них была такая бездна боли, что Юнги на мгновение пожалел о своих словах.             — Нет, — ответил он тихо. — Это не побег. Это единственный способ защитить его. Если я останусь, я буду причиной его страданий. Если я уйду, он сможет жить. Да, мне будет больно, но я готов заплатить эту цену. Я уже однажды сбежал от него, думая, что так будет лучше, и тогда я ошибся. Теперь я ухожу не от него, а ради него. И прошу Вас позаботиться о нём.             Слова повисли в воздухе, и Юнги молча переваривал их. Взгляд скользнул по лицу Тэхёна, по глазам, где можно было найти столько всего сразу: боль, любовь, готовность сгореть дотла. Становилось ясно: этот альфа без колебаний отдаст своё счастье, свою жизнь, всё, что у него есть, лишь бы тому, кого он любит, было хорошо. Это стоило, по меньшей мере, уважения к человеку, способному на такую жертву. И он знал, что должен помочь ему, хотя бы тем, что сохранит его тайну и будет следить за тем, чтобы Чонгук был в безопасности. Даже если для этого придётся переступить через все писаные и неписаные правила.             — Ты знаешь, я сделаю невозможное, чтобы эта семья была в порядке, — прозвучало наконец тихо. — Я им предан и всегда буду рядом, прикрывать со всех сторон. Но один вопрос: ты любишь Чонгука?             Глаза Тэхёна, поднятые на него, сказали больше любых слов: в них была такая глубина, такая отчаянная вера, что Юнги на мгновение потерял дар речи.             — Больше жизни, — выдохнул Тэхён. — Он — всё, что у меня осталось. Моя душа, мой свет, само моё существование. И я отдам за него всё, что имею — даже если это значит исчезнуть из его жизни навсегда.             — Тогда почему не спросишь его самого? — произнёс Юнги недоумевая. — Зачем решаешь за него? Тебе не известно, что он выберет. И что ему на самом деле нужно. Может, он хочет быть с тобой куда больше, чем сохранить титул и богатство.             В ответ альфа лишь покачал головой, и в этом жесте столько безнадёжности, столько ледяной уверенности в своей правоте.             — Я знаю, что он выберет, — ответил Тэхён. — Если я спрошу его, он бросит всё: свою семью, своё положение, своё будущее. Он разрушит свою жизнь, лишится всего, что у него есть. А я могу дать ему взамен только сильное плечо и бесконечную любовь. Но что, если этого окажется недостаточно? Что, если однажды он пожалеет о своём выборе? Что, если он возненавидит меня за то, что я лишил его всего?             Юнги уже открыл рот, чтобы возразить, что нельзя решать за другого, Чонгук имеет право знать и выбирать, но Тэхён поднял ладонь, останавливая его.             — Вы знаете историю моего отца. Он выбрал любовь, был счастлив, но потерял всё: титул, состояние, место в обществе и никогда не жалел. Но я не могу позволить себе сделать то же самое с Чонгуком. Он не должен терять семью, имя, будущее ради меня. Я не имею права просить его об этом. Да, будет больно, но со временем он переживёт. Он молод, он сильный, он найдёт в себе силы жить дальше, забыть меня, выйти замуж, родить детей, быть счастливым. А это — всё, чего я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если без меня…             Тяжёлый, горький вздох вырвался из груди Юнги. Внутри постепенно появилось понимание: он знал, что Тэхён прав в своём решении, но он также знал, что это решение разобьёт сердце и ему самому, и Чонгуку. И выхода, который устроил бы всех, не существовало. Оставалось только поддержать, даже если выбор был мучительным.             — Желаю тебе не ошибиться, — прозвучало тихо, но тепло. — Ты принимаешь самое трудное решение в своей жизни. Надеюсь, однажды ты не пожалеешь о нём.             Тэхён кивнул, он был благодарен этому человеку, который был для него не просто начальником, а наставником, почти отцом.             — Я уже жалею, но не вижу другого выхода. Всё решено, — голос Тэхёна звучал твёрдо, хотя боль всё ещё просачивалась сквозь слова. — Я уйду. Отдохну немного, соберусь, и утром тихо уеду во Фрилэнд. Попытаюсь пережить это. Начать новую жизнь, даже если сердце останется здесь, с ним.             Короткое объятие — по-мужски, без лишних слов, но в нём было столько принятия, понимания, что Тэхён на миг почувствовал: стало чуть легче. Рука Юнги легла на плечо:             — Главное — не жалей потом. Что бы ни случилось, ты всегда можешь вернуться. Я буду здесь.             Тэхён кивнул, и они разошлись. Путь лежал в комнату, но тело, измученное бессонницей и напряжением, уже отказывалось слушаться. В коридоре он встретил Чимина, который, услышав о его возвращении, вышел, чтобы увидеть его. Омега выглядел уставшим, но его глаза светились радостью, когда он увидел Тэхёна.             — Капитан! — воскликнул он, подходя ближе. — Я слышал, вы спасли графа Чонгука. Я так благодарен вам. Несмотря на всё, что произошло, я не держу зла на него. Я просто рад, что он вернулся живым. Я знаю, что вы поступили правильно, и я уважаю вас за это.             Взгляд Тэхёна встретился с его глазами, и омега прочитал в нём благодарность. Он знал: Чимин — хороший человек, и он любит его, но не так, как он любил Чонгука. И нужно было уйти, чтобы не причинять боли ни ему, ни себе.             — Спасибо, Чимин, — сказал он устало. — Ты тоже будь счастлив, я желаю тебе только самого лучшего. Знаешь, Хосок очень хороший человек. Он будет любить тебя так, как ты заслуживаешь.             Он ушёл в свою комнату, лёг на койку и провалился в глубокий, беспокойный сон. А когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь щели в ставнях, он встал, собрал свою дорожную сумку с провизией и нехитрым скарбом и, пока весь хозяйский дом ещё спал, тихо вышел из ворот поместья. Он ехал не спеша, стараясь, чтобы его верный конь не сильно уставал, но он знал, что на самом деле ему просто тяжело уезжать, оставляя здесь любовь всей своей жизни. Альфа знал, что он уезжает в другую страну, что он никогда больше не увидит его, что он будет жить с этой болью до конца своих дней. Но Ким знал и то, что это было единственное правильное решение, которое могло спасти Чонгука. Он в последний раз оглянулся на поместье, сжимая зубы, и прошептал про себя:             — Будь счастлив, любовь моя. Будь счастлив без меня. Я буду любить тебя всегда. Я уезжаю в другую страну, но моё сердце остаётся здесь, с тобой. Навсегда.             И он поехал дальше, оставляя позади всё, что имело для него значение. Его душа осталась там, в комнате особняка, рядом с тем, кто был его жизнью. И он знал, что никогда не перестанет любить его, даже если они никогда больше не встретятся, потому что такая любовь не умирает.

****

            Чонгук проснулся на следующее утро с ощущением, что его тело наполняется радостью, которую он не испытывал никогда в жизни. От течки не осталось и следа, он долго спокойно спал, вчера его отмыли, накормили, намазали кремами, мазями, чтобы снять боль и воспаление, и теперь он чувствовал себя почти хорошо. Тело всё ещё болело от пережитого, мышцы ломило, но на душе была такая лёгкость, такое счастье, что он не замечал ни боли, ни усталости. Он был любим, он любил, и он знал, что его альфа рядом. Он улыбнулся, потянулся в кровати и позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на прикроватном столике. Когда в комнату вошёл Мингю, Чонгук сказал:             — Позовите папу. Мне нужно поговорить с ним, это очень важно.             Слуга бесшумно вышел, притворив за собой дверь. Чонгук откинулся на подушки, сердце колотилось беспокойной птицей в груди, и он позволил себе секунду, чтобы просто подышать. Омега отчётливо знал, что предстоит сказать папе. Не попросить, а сказать, что он выбирает Тэхёна. Что готов скинуть с себя ненавистный уже титул, оставить состояние, выстроенное положение, отказаться от всего, что держало его на поверхности этой жизни, лишь бы остаться рядом с любимым. Эта мысль больше не пугала, она звучала в нём ясно, как удар колокола. Он был любим и к тому же взаимно, чего ещё можно желать? Тэхён стал его альфой не по бумагам, а по сути, и этот факт перевешивал любые доводы рассудка.             Когда Сокджин переступил порог, Чонгук с первого взгляда понял: папа напряжён до предела, хоть и старается держать лицо. В каждой черте читалась скрытая тревога, Сокджин заранее знал, что разговор пойдёт о капитане, и уже боялся ответа, который вынужден будет дать. Он присел на край постели, взял руку сына в свои и улыбнулся так натянуто. Чонгук с детства научился расшифровывать такую улыбку, понимая, что за ней стоит. Сокджин не умел врать перед ним, и сейчас это было особенно заметно.             — Доброе утро, дорогой, — сказал папа. — Как ты себя чувствуешь? Ты хорошо спал? Тебе что-нибудь нужно?             Чонгук, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее от волнения, глубоко вздохнул и сказал:             — Папа, мне нужно кое-что тебе сказать. Я хочу рассказать тебе всё как было, не скрывая ничего. Я надеюсь, что ты, как самый близкий мне человек, поймёшь меня и простишь за моё решение.             Он подыскивал нужные фразы, старался, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё было натянуто как струна. Уже готов был выдохнуть главное, и в этот миг Сокджин его перебил. В памяти родителя ещё свежо было то, как в прошлый раз, после отъезда Тэхёна, Чонгук рухнул в такую пропасть, что едва выбрался оттуда живым. Сокджин боялся повтора, той истерики, той пустоты, что высасывала силы из сына по капле. Он пытался подвести к горькой вести постепенно, но от этого сам запутывался в словах и лишь сильнее нагнетал тревогу.             — Чонгук, я должен тебе кое-что сказать, — начал он, нарочито спокойно, будто речь шла о погоде. — Вчера у нас был ужин с королём. Он держался очень любезно, даже предупредительно. Пригласил нас во дворец на выходные — частный визит, без церемоний. Хочет познакомиться с нами поближе. Я подумал, для тебя и Сынмина это неплохой шанс… показать себя, завязать полезные знакомства…             В душе Чонгука всё заполнилось тревогой. Он слишком хорошо знал папу, чтобы не уловить: тот говорит вовсе не о том, что на самом деле вертится у него на языке. Он водит вокруг да около, пытается усыпить его внимание, увести в сторону. И это настораживало куда сильнее любых прямых слов.             — Папа, — перебил он, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. — Что случилось? Где Капитан Ким? Я хочу его видеть… Позови его, пожалуйста.             Сокджин замялся, и его лицо стало ещё более напряжённым.             — Чонгук, ты не можешь сейчас его видеть. Ты не одет, ты ещё не здоров. Тебе нужно отдыхать. Капитан Ким… он не может прийти.             — Папа, где он? — спросил Чонгук, чуть твёрже, почти требуя. — Где Тэхён? Я хочу его видеть, немедленно!             Сокджин замялся, опустив глаза, и Чонгук понял, что происходит что-то ужасное. Он вскочил с кровати, даже не заметив, как его тело пронзает боль, подбежал к окну, выглянул во двор, ища знакомую фигуру, но Тэхёна нигде не было. Он обернулся к папе, срываясь на крик:             — Где он, папа?! Где Тэхён? Я хочу его видеть! Что ты скрываешь от меня?!             Сокджин вздохнул, чувствуя, как его сердце сжимается от боли. Он знал, что не может больше скрывать правду.             — Чонгук, успокойся, сынок, прошу, — сказал он, стараясь говорить как можно мягче. — Капитана Кима больше нет в поместье. Он уехал сегодня утром… во Фрилэнд… Он уехал навсегда.             — Нет, — прошептал он, срываясь. — Нет, это неправда… Он не мог уехать. Он обещал… он обещал, что будет со мной. Он обещал, что никогда не оставит меня…             — Чонгук, дорогой, — повторил Сокджин. — Капитан Ким принял такое решение… он посчитал его правильным… мы должны принять его…             Во взгляде Чонгука не осталось ничего, кроме пустоты, пронизанной острой, невыносимой болью. Воздух будто стал вязким, лёгкие отказывались наполняться, грудь сдавило так, что каждый вдох отдавался судорогой. Казалось, что он задыхается от этой боли, которая снова разрывала его сердце. Он не мог даже плакать, из него вырвался крик, рваный, словно сама душа разрывала горло изнутри, выплёскивая всю свою боль, всё своё отчаяние, всю свою любовь, которая была так жестоко разбита.             — Нет! — голос срывался, ломался на полуслове. — Нет, только не снова! Почему? Зачем он ушёл? Я не хочу! Без него — не хочу! Я не выживу без него!             Сокджин попытался притянуть его к себе, обхватить руками, успокоить, но Чонгук не слышал, не видел, не чувствовал прикосновений. Он метался по комнате, кричал, рыдал. Омега провалился куда-то внутрь себя, в тот омут, где осталась только любовь, слишком огромная, слишком тяжёлая, грозящая смести всё вокруг.             — Чонгук, прошу тебя… — голос папы дрогнул, ощущая полную беспомощность. — Прошу, остановись… Успокойся… У тебя будет удар… Хватит… Сынок…. Всё образуется… Я здесь, рядом…             Но омега не слышал. Истерика нарастала, закручивалась тугой спиралью, и Сокджин, понимая, что сейчас всё выйдет из-под контроля, в отчаянии сделал то, чего не делал никогда — он несильно, но ощутимо влепил Чонгуку пощёчину, чтобы вырвать из этого безумного круга боли. Тишина наступила: сын замер, ошеломлённый, с расширенными глазами, в которых смешались удивление, обида и непонимание. Сокджин резко прижал его к себе, поцеловал в лоб и выдохнул, почти беззвучно:             — Прости меня, родной, прости… Но надо успокоиться… Поплачь и прими, другого выхода нет. Ты должен принять это, как бы больно ни было.             Чонгук дрогнул, уткнулся лицом в папино плечо и глухо зарыдал, отчаянно, с такой силой, будто всё, что душило его последние дни, наконец, прорвало плотину.             — Папа, — выдохнул он сквозь слёзы. — Я люблю его. Я так его люблю, больше всего на свете… Я готов за ним… Мне не нужна жизнь без него… Мне дышать нечем… Я понимаю, почему он ушёл… Он ушёл ради меня, чтобы не портить мне жизнь. Он не смог бы уйти просто так. Он думает, что защищает меня, что спасает от позора, от потери титула и состояния. Но я не хочу такой жизни… я не смогу…             Он отстранился, вытер лицо ладонями, и Сокджин увидел в этих мокрых, покрасневших глазах нечто, отчего у него самого сжалось сердце: не просто отчаяние, а решение.             — Я… папа, — Чонгук опустил взгляд, будто признание жгло губы, — я должен сказать тебе… Я был с Тэхёном… по-настоящему… мы были близки… Моя течка прошла с ним… И я уже никогда не смогу быть с другим альфой. Я его… он мой единственный… я принадлежу ему и телом, и всей душой и сердцем…             Сокджин молчал, и лицо его оставалось непроницаемым, только веки чуть дрогнули. Он перевёл взгляд в сторону, и Чонгук не знал, что сказать.             — Я знаю, — прозвучало тихо.             Чонгук поднял голову, удивлённый.             — Знаешь? Но откуда?             Сокджин посмотрел на него тёпло, как в детстве.             — Думаешь, папа не увидит, не почувствует своего ребёнка? — голос стал мягче, почти шёпотом. — Я понял почти сразу, как увидел вас вместе. В том, как он на тебя смотрел, было столько обожания, столько боли и нежности, что всё стало на свои места. А потом запах имбиря, который от тебя шёл… Следы на коже… я видел их, когда Чимин мыл тебя, когда я сидел у твоей постели. И ты сам… изменился. Словами этого не объяснить, но сердце папы чувствует всё, поймёшь, когда у тебя будут свои детки, родной…             Чонгук вспыхнул, щёки залило жаром, но в глазах зажглась робкая надежда.             — И ты… как к этому относишься? — спросил он осторожно.             Сокджин улыбнулся, сжал его ладонь.             — Ну не могу сказать, что я был рад. Да честно, я был в бешенстве по началу, мне пришлось о многом подумать, и что уж теперь, что случилось, того уже не вернуть. Да, не по правилам, что вы стали близки до брака. Но разве можно запретить то, что сильнее правил? Разве можно препятствовать настоящей, истинной любви? А это именно она, я вижу это, чувствую это. Ты любишь его, и он любит тебя. А я не тот человек, который будет стоять между вами.             Чонгук улыбнулся сквозь слёзы, ещё не веря до конца, но уже чувствуя, как внутри отпускает.             — Папа… — прошептал он, дрогнув от благодарности. — Спасибо… Что ты… Что… понимаешь. Что ты не осуждаешь нас.             Сокджин обнял его крепко, прижимая к себе, поцеловал в макушку и сказал тише:             — Я всегда с тобой, сын, что бы ни было. Я хочу, чтобы ты был счастлив — даже если это счастье… не впишется в наш круг.             Чонгук кивнул, и в этом жесте уже не было колебаний.             — Я поеду за ним, папа, — произнёс он ровнее, почти спокойно. — Куда угодно… Найду и не отпущу больше никуда, хватит. Я его люблю… и я буду за него бороться!             В душе Сокджина боролись страх за сына и любовь, желание защитить его и понимание того, что он должен отпустить. Он хотел возразить, сказать, что это слишком опасно, что он не может отпустить его одного, что он ещё не оправился после похищения, что ему нужно время, чтобы прийти в себя. Но когда он посмотрел в глаза Чонгука: ясные, такие решительные, полные любви и надежды, он понял, что спорить бесполезно. Его сын вырос, он принял решение, и он был готов идти до конца, несмотря ни на что. Сокджин медленно кивнул.             — Ты уверен, что это правильный шаг? — спросил он осторожно. — Ты уверен, что он тебя примет, что он не оттолкнёт тебя, когда ты приедешь?             — Я уверен, — ответил Чонгук с воодушевлением. — Я знаю его… Он ушёл, потому что боится… что я пожалею, что я возненавижу его за то, что он лишил меня всего. Но я не пожалею, никогда не пожалею… Мне не нужно ничего, кроме него… Он — моя судьба, и я готов идти за ним до конца.             Сокджин посмотрел на сына с волнением, но и с гордостью, Чонгуку на мгновение показалось, что в комнате стало светлее.             — Я знал, сынок, что ты это скажешь. Мне, конечно, страшно за тебя, но я горжусь тобой. Ты мой сын, и ты сильнее, чем сам думаешь. У тебя всё получится. И пусть Тэхён будет тем, кто сделает тебя счастливым. Я верю в тебя, мой мальчик.             Чонгук улыбнулся, на этот раз легко, без слёз, его наполняла уверенность и решимость. Впереди была неизвестность, долгая дорога, сотни вопросов без ответов, но он не искал гарантий. Он просто знал, что будет идти. Потому что в конце ждал Тэхён — его альфа, его человек, его единственный выбор. И это была не просто любовь из его книг. Это была та самая причина, ради которой имеет смысл вставать и двигаться, даже когда кажется, что всё потеряно.             Получив благословение папы, Чонгук начал собираться в дорогу. Он не брал с собой ничего лишнего, только самое необходимое на первое время: смену белья, тёплую одежду, немного еды, флягу с водой. Никаких украшений, никаких драгоценностей, никаких дорогих вещей, которые напоминали бы о его титуле и богатстве. Он оставлял здесь всё, что делало его графом Чоном, наследником древнего рода. Он брал с собой только себя: свою любовь, свою решимость, свою надежду на то, что он найдёт Тэхёна и они будут вместе. Он быстро поел прямо в комнате, просто чтобы были силы на долгую дорогу, его мысли были уже далеко, где его любимый уезжал от него, думая, что так будет лучше.             Попрощавшись с Сынмином, который плакал, не в силах успокоиться, Чонгук обнял его, чувствуя, как его сердце разрывается от тоски и любви к брату. Он прижал его к себе, ощущая, как худенькие плечи Сынмина дрожат от слёз, как его руки судорожно вцепились в его костюм, боясь отпустить, проститься навсегда.             — Тише, тише, — прошептал Чонгук, проводя рукой по его волосам, чувствуя подступающие к горлу слёзы. — Не плачь, Сынмин, ты должен быть сильным ради папы, ради меня.             Он отодвинулся, взял лицо брата в свои ладони, заглянул в его заплаканные, красные глаза и улыбнулся так, как в детстве, когда успокаивал его в момент грозы.             — Ты теперь старший омега в доме, Сынмин, ну после папы, ты наследник, — сказал он, и голос его был полон нежности. — Я знаю, это трудно, ты боишься. Но ты справишься, ты сильнее, чем думаешь. Береги папу, ладно? Он будет переживать за меня, и ему нужна будет твоя поддержка. Ты ведь сможешь быть для него опорой?             Сынмин, всхлипывая, кивнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.             — Я постараюсь, — прошептал он. — Но я боюсь за тебя, Чонгук. А вдруг ты не найдёшь его? А вдруг он не захочет тебя принять? А вдруг ты потеряешься?             Чонгук покачал головой, улыбнувшись при мыслях о любимом.             — Я найду его, Сынмин, знаю, что найду. Потому что я верю в нашу любовь. Она сильнее расстояний, сильнее всего, что пытается нас разлучить. Я чувствую это здесь, — он прижал руку к груди, — в самом своём сердце. Мы будем вместе… Я не знаю, как и когда, но я знаю, что это случится…             Он снова обнял брата, его глаза щипало от подступающих слёз, но он старался держаться, потому что должен был быть сильным. Ради Сынмина и папы. Ради Тэхёна, который ждал его где-то там, в неизвестности.             — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказал он серьёзнее. — Я не могу обещать, что вернусь скоро, и не могу обещать, что всё будет легко и просто. Но я могу обещать тебе одно: я буду счастлив. Потому что я иду за своей любовью, за своей судьбой. И я хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Чтобы ты верил в любовь, какой бы невозможной она ни казалась. Чтобы ты знал: когда любишь по-настоящему, нет таких преград, которые нельзя преодолеть.             Сынмин, утирая слёзы, кивнул, его сердце наполнялось гордостью за брата, который был готов на всё ради своей любви.             — Я буду верить, Чонгук, — прошептал он. — Я буду верить в тебя, и я буду молиться за вас. Чтобы вы нашли друг друга и были счастливы. Ты заслуживаешь счастья.             Чонгук улыбнулся, ещё раз крепко обнял брата, поцеловал его в макушку и отстранился.             — Я люблю тебя, Сынмин. Ты — самый лучший брат, который только может быть. А теперь иди к папе.             Чонгук надел удобный, тёплый дорожный костюм, убрал волосы в простой хвост, чтобы они не мешали ему в дороге, и накинул на плечи тёплый плащ. Он выглядел не как граф, наследник богатого состояния, а как простой путник, готовый к долгой дороге. Сокджин, подойдя к нему, протянул ему туго набитый кошелёк с деньгами и сказал:             — Возьми это, пригодится в дороге. Там немного, но должно хватить на первое время. И пиши мне письма, как только сможешь. Я хочу знать, что с тобой всё в порядке. И когда найдёшь его… когда вы будете вместе… дай мне знать. Я хочу быть уверен, что ты счастлив.             Чонгук обнял папу с благодарностью и тоской, понимая, что, возможно, они больше не увидятся никогда. Даже зная это, его самый родной человек отпускал его, не удерживал, не уговаривал, не ставил условий. Просто дал право идти за своим.             — Спасибо, папа, — выдохнул он в плечо. — Я тебя люблю. Я буду писать, обещаю. Мы будем счастливы, я сделаю для этого всё.             Сокджин кивнул, глаза защипало, он старался держаться, но слёзы текли сами, оставляя влажные дорожки на щеках.             — Я всегда тобой гордился, — ответил он тихо. — И буду. Езжай, мой мальчик, и будь счастлив.             Чонгук уже взялся за повод, Гром нетерпеливо бил копытом, когда он заметил Чимина. Тот стоял чуть поодаль, рядом с Хосоком, который осторожно держал его за руку, успокаивая, и они не скрывали слёз. Чонгук подошёл ближе, и сердце кольнуло чувством вины.             — Чимин, — начал он, стараясь не разреветься. — Прости меня, прошу, прости за всё. За резкость, за злые слова, за то, что выгнал, ты этого не заслужил. Ты был лучшим другом, какой у меня был. Я хочу, чтобы ты знал: я благодарен тебе, ты заслуживаешь счастья. И с Хосоком оно у тебя будет, он хороший. Будьте счастливы.             Граф открыл объятия, приглашая Чимина, тот всхлипнул и шагнул вперёд, несмело обнимая его.             — Я прощаю, — выдохнул он сквозь слёзы. — Всегда прощал. Вы для меня не просто господин — вы друг, брат. Найдите его, он очень любит вас, я всегда это чувствовал. Я буду молиться за вас обоих.             Чонгук сглотнул, кивая, и, не оборачиваясь, легко вскочил в седло. Гром почувствовал его настрой и рванул вперёд, унося хозяина прочь от дома, в котором он родился девятнадцать лет назад, от близких, от привычного, в неизвестность. Чонгук не знал, сколько продлится его путь, не знал, где точно искать, был уверен, что остановится только когда увидит Тэхёна, когда скажет ему всё, когда вернёт его в свою жизнь, в свою кровь, в своё дыхание.             Он знал, что дорога во Фрилэнд одна: через Главный тракт, мимо трёх деревень и старого моста. Тэхён говорил ему об этом когда-то, рассказывая о своих путешествиях, и Чонгук запомнил каждое слово. Он не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы догнать его, был уверен, что Гром быстрее любого коня в этих краях, и он будет скакать, не останавливаясь, пока не увидит его.             Сокджин стоял на крыльце, провожая взглядом удаляющуюся фигуру всадника. Он повернулся к Юнги:             — Поезжайте за ним, господин Мин, прошу. Следите, чтобы с ним ничего не случилось. Не показывайтесь, но будьте рядом. Пока он не встретит Тэхёна.             Юнги молча кивнул, в его уважении к этому омеге, который отпускал сына ради его счастья, не было слов. Он вскочил на коня и поскакал вслед, держась на таком расстоянии, чтобы Чонгук не видел его. И он сделает всё, чтобы этот омега добрался до своей любви целым и невредимым.

****

            Чонгук летел, не замечая ни холода, ни усталости; ветер хлестал по лицу, плащ хлопал за спиной, но он не чувствовал ничего, кроме одной-единственной мысли: догнать, успеть, не дать исчезнуть. Гром нёс его так, будто сам понимал, что каждая секунда на счету; копыта мелькали, земля уходила из-под ног. Омега боялся опоздать, боялся, что Тэхён уедет слишком далеко, что он не сможет его догнать, что они потеряют друг друга навсегда. Чонгук припал к лошадиной шее, слился с её ритмом, и перед ним была только дорога, уходящая в серую даль, где он мечтал увидеть только одну знакомую до боли фигуру, самого важного человека в своей жизни. Такую близкую и одновременно недосягаемую.             Он догнал его только через несколько часов, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Он почти пропустил его: Тэхён сидел на своём коне так неподвижно, слившись с ним в единое целое, что в сумерках его можно было принять за тень. Но Гром будто почуял знакомого коня раньше, чем Чонгук увидел его, и ускорил бег, будто понимал, что хозяин нашёл то, что искал. Омега увидел Тэхёна, едущего по дороге с опущенной головой, погружённого в свои тяжёлые мысли; это было так тяжело видеть. Он попытался позвать его, но силы голоса после долгой скачки не хватило. Тэхён не слышал его, погружённый в свои думы, и омега, чувствуя, как отчаяние начинает закрадываться в его душу, пришпорил Грома, умоляя его скакать быстрее. Он должен был догнать его, должен был остановить его, должен был сказать ему всё, что накопилось в его сердце за эти долгие часы разлуки.             — Тэхён! — крикнул он, и голос его, наконец, прорвался сквозь шум ветра.             Альфа услышал этот голос, такой родной, такой любимый, думая сначала, что ему уже чудится, но потом звук повторился; омега позвал его вновь, и Тэхён резко остановил коня, развернулся и увидел Чонгука, скачущего во весь опор, с растрёпанными волосами, которые развевались на ветру, со слетевшей шляпой. Тэхён не мог поверить своим глазам; ему казалось, что ангел спустился с небес, чтобы проводить его в его одиноком пути. Он соскочил с коня, подбежал к Грому и помог Чонгуку спуститься, касаясь лица дрожащими руками, проверяя реален ли он. Он взял его лицо в свои ладони, смотря в глаза, и прошептал:             — Что ты здесь делаешь? Почему… ты приехал? Ты должен быть дома, со своей семьёй…             Чонгук, улыбаясь сквозь слёзы, смотрел на него и чувствовал, как его сердце наполняется светом и надеждой.             — Ты теперь моя семья, глупый, ты мой альфа, и я хочу уехать с тобой, — произнёс он твёрдо и так уверенно, как никогда раньше. — Я принадлежу тебе… Моё место теперь рядом с тобой, пока смерть не разлучит нас. Я люблю тебя, Тэхён… Разве ты забыл это?             В груди всё смешалось, пока Тэхён смотрел на него, — любовь и боль, надежда и страх.             — А как же твои родные? — голос дрогнул, будто он сам боялся услышать ответ. — Титул, состояние, вся твоя жизнь? Ты готов всё это оставить?             — Моя жизнь — это ты, — ответил Чонгук тихо, стараясь донести каждое слово до сердца альфы. — Мне не нужна другая: ни богатая, ни бедная. Я пойду за тобой хоть сквозь огонь, хоть по воде. Даже если ты скажешь мне уйти — я не уйду. Ты — моя судьба, Тэхён. Я не хочу тебя отпускать… больше никогда….             Сердце альфы разрывалось между любовью и страхом. Он хотел оттолкнуть его, заставить вернуться, сказать, что это безумие, что он не имеет права. Но слова застревали в горле, потому что он видел: Чонгук не сдастся. Он приехал за ним в такую даль, бросил всё, что у него было, и стоял сейчас перед ним, мокрый от слёз и ветра, но такой настоящий, искренний, любящий, что Тэхён не мог заставить себя сделать больно ему снова. Слёзы катились по щекам сами собой, и Тэхён даже не пытался их скрыть, слушая его.             — Ты сумасшедший, — выдохнул он шёпотом. — Просто безумный. Но я так тебя люблю, что теперь сам ни за что не отпущу. Никогда.             Чонгук стянул перчатки, провёл пальцами по мокрой щеке Тэхёна, стирая следы слёз, а на губах зажглась та улыбка, от которой у Тэхёна всегда перехватывало дыхание.             — Альфы не плачут, — сказал он мягко, почти касаясь губами его кожи. — А здесь и плакать не о чем… Поцелуй меня лучше.             Тэхён не раздумывая ни секунды, притянул Чонгука к себе и поцеловал жадно, глубоко, будто хотел выпить его до дна. В этом поцелуе было всё: боль разлуки, благодарность за то, что он пришёл, и обещание, что теперь он никуда его не отпустит. Мир за их спинами исчез, остались только губы, руки, дыхание, одно на двоих.             Первым оторвался Тэхён, прижал к груди так крепко, не веря, что омега тут в его руках, и выдохнул в макушку, голосом, полным счастья и боли сразу:             — Я люблю тебя, Чонгук. И буду любить до последнего вздоха. Спасибо, что ты есть. Что ты пришёл… что ты выбрал… меня. Ты для меня — всё… Всё, что есть и что будет.             Чонгук прижался к нему в ответ, понимая, что вот он наконец нашёл своё место. Он поднял лицо, встретил взгляд Тэхёна и улыбнулся, без тени сомнения.             — Моё сердце выбрало тебя, — сказал он просто. — И этого уже ничто не изменит.             Они сели на коней, Тэхён помог своему омеге забраться в седло, и они поехали в сторону заката, в свободные земли, где их ждала новая жизнь, полная любви и надежды. Они ехали рядом, поглядывая друг на друга, и в их глазах было столько счастья, столько света, что казалось, они освещают весь мир вокруг. Их новая жизнь начиналась на этой обычной дороге, которая вела их в неизвестность, но они не боялись её, потому что знали: они будут вместе, и это всё, что имеет значение.             Мин Юнги, провожая их взглядом, улыбнулся, что делал крайне редко, чувствуя, как его сердце наполняется радостью. Он знал, что выполнил свою задачу, и теперь этот смелый, отважный омега в надёжных руках, его жизнь и безопасность теперь в руках того, кто любит его больше жизни. Он знал, что теперь всё будет хорошо, что они нашли друг друга, что их любовь сильнее любых преград. Он знал, что эта история любви, которая победила все трудности и запреты, будет жить вечно. И что когда-нибудь, через много лет, он расскажет своим внукам о том, как однажды видел двух влюблённых, которые уехали в закат, чтобы быть вместе.             Юнги развернул коня и поскакал обратно в поместье, его долг был выполнен, он сделал всё, что мог, чтобы помочь этим двоим найти своё счастье. И он знал, что когда он вернётся, он расскажет Сокджину, что его сын встретил свою любовь, что он счастлив, что он наконец там, где должен быть.             С любимым.             Навсегда.