❤️ Аромат лилии на твоих губах ❤️

            Карета мерно покачивалась на ухабах лесной дороги. Чонгук сидел, скрючившись от боли в животе в углу, и слёзы текли по его щекам, оставляя за собой мокрые дорожки, которые поблёскивали в тусклом свете из окна. Они застилали взор, не оставляя в душе места ни для чего другого, кроме этого бесконечного чувства утраты, этой пустоты, что разверзлась внутри него. Он и не пытался их сдерживать — зачем? Кто увидит его сейчас? Слуга? Тот сидел снаружи, рядом с кучером, на облучке. Юный омега кутался в плащ, глядя на убегающую назад дорогу, и был абсолютно уверен, что его господин мирно спит в полумраке кареты. Он даже дышал тише, чтобы не потревожить чужой сон, и знать не знал, что за плотной шторкой сейчас беззвучно рушится чей-то мир.             Жар, зародившийся ещё в гостинице, теперь разгорался с новой силой, разливаясь по телу обжигающими волнами, заставляя ныть каждый мускул, а по коже пробежала противная, мелкая дрожь, пробирающая до самых костей. Он понимал, что это предвестник течки, что его тело скоро перестанет подчиняться ему, отдаваясь во власть инстинктов, которых он так страшился. Но ему было всё равно на всё это. Всё равно на то, как он выглядит и что с ним происходит, что мир за окном кареты превратился в размытое пятно серого цвета.             Единственное, что имело значение, что занимало все его мысли, — это осознание того, что он больше никогда не увидит Тэхёна. Что альфа уехал, не попрощавшись, не оставив даже призрачной надежды на то, что они когда-нибудь встретятся снова. Омега не хотел жить в мире, где нет его любимого, просыпаться по утрам и знать, что его больше нет рядом, дышать воздухом, в котором не было запаха имбиря. Как он мог? Как он мог просто исчезнуть, оставив его одного, разбитого, опустошённого, без сил даже на то, чтобы злиться на него за это предательство? Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, и беспомощно прошептал в пустоту кареты:             — Зачем ты ушёл? Я же… любил тебя… нет, я люблю тебя. Неужели ты не знал? Ты всегда знал это и всё равно ушёл. Как ты мог оставить меня одного? Как ты мог подумать, что я смогу жить без тебя?             Вдруг он услышал резкий шум. Сначала далёкий, почти неразличимый, но быстро нарастающий: свист, крики, топот копыт, лязг сабель. Карета резко остановилась, и Чонгук, не успевший даже испугаться, услышал снаружи звуки, от которых кровь застыла в жилах: глухие удары, предсмертные хрипы, звон стали, проклятия и грубый смех. Он хотел выглянуть в окно, но тело его не слушалось, скованное страхом, что парализовал его, не давая пошевелиться. Он только сидел, сжимая руки в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы на бледной коже, и ужас наполнял его внутри. К горлу подступила тошнота, а его сердце начало биться на пределе, готовое вырваться наружу.             Прошло несколько минут или больше, он не мог сказать точно. Дверца кареты резко распахнулась. Грязный, огромный альфа с патлатой бородой и безумными, горящими глазами схватил его за руку и грубо, с матерной бранью, вытащил наружу, швырнув на влажную, пропитанную ночной росой землю. Чонгук даже не успел вскрикнуть, как его грубо подняли с земли, вывернули руки и стянули грубыми верёвками, которые впивались в его запястья. Грязный, дурно пахнущий альфа, принюхиваясь к омеге, подобно зверю к добыче, начал стягивать с его пальцев кольца, срывая их грубо, оставляя царапины на нежной коже, не обращая внимания на его слабые попытки вырваться.             Чонгук огляделся и увидел вокруг себя бандитов, таких же грязных, оборванных, как и первый, с дикими глазами и оружием в руках. Их было много, казалось, слишком много, и они смотрели на него плотоядно улыбаясь, как на вещь, которую можно взять и использовать, как на игрушку для своих грязных забав. Он оглянулся вокруг и увидел тела: кучер, слуга, охранники — все те, кто должен был защищать его, лежали на земле, неподвижные, в лужах крови, что темнели на сырой траве, медленно впитываясь в неё. Их глаза были открыты и смотрели в пустое, свинцовое небо. Он вскрикнул от ужаса, от отвращения, от понимания того, что эти нелюди ни перед чем не остановятся, что они уже убили всех, кто был с ним, и что теперь настала его очередь. Он попытался вырваться, но альфа, державший его, был слишком силён, и его хватка была мёртвой, не оставляющей шанса на побег. Его пальцы впивались в его плечи так, что на коже непременно останутся синяки.             — Кто тут у нас такой красивый? — раздался голос позади него. Из толпы не торопясь вышел альфа средних лет, одетый чуть лучше остальных, с холодным, расчётливым взглядом и хищной улыбкой, делая его лицо похожим на маску. Он принюхался к Чонгуку, и его улыбка стала шире, когда он сказал, обращаясь к своим людям, — Богатенький омега, и к тому же течный. Как удачно. Такие экземпляры редко попадаются.             Бандиты, услышав это, начали рычать, свистеть, смеяться, их голоса сливались в один звериный гул, от которого у Чонгука стыла кровь в жилах. Они обступили его и их мерзкие запахи — грязные, агрессивные, пропитанные потом, кровью и дешёвым алкоголем — сомкнулись вокруг, не оставляя места для воздуха, проникая в лёгкие, сдавливая горло, заставляя его задыхаться. Он съёжился. Страх сковал тело: ни крикнуть, ни пошевелиться, мышцы одеревенели, отказались подчиняться. Он понимал, что ему конец, никто не придёт его спасать, что эти люди сделают с ним то, что делают бандиты с пленными омегами, и что он умрёт в муках или, что ещё хуже, будет жить в рабстве, в постоянном страхе и унижении. Но главарь поднял руку, и все замолчали, его голос прозвучал властно и жёстко, и в нём не было ни капли сомнения. Он посмотрел на своих людей холодным, равнодушным взглядом и сказал, будто произнося приговор:             — Я разрешаю вам забрать всё, что найдёте. Берите деньги, вещи, оружие, лошадей. Но тот, кто притронется к этому омеге, будет зарезан мной лично. Все уяснили?             Он повернулся к Чонгуку, и в его глазах была не похоть, а расчёт, холодный и безжалостный. Грубая, пропахшая потом и грязью рука вцепилась в подбородок омеги, сжала щёки, вдавливая пальцы в нежную кожу, заставляя приоткрыть рот и поднять голову. Тот дёрнулся, но хватка лишь усилилась.             — Этот омега — товар, притом прекрасного качества. Мы отвезём его на рынок рабов в северные земли. Там за таких южных красавцев платят хорошие деньги. А если он ещё и нетронутый — мы получим вдвое больше. Да на эти деньги вы сможете купить себе много омег. И я не позволю вам лишать меня прибыли из-за ваших грязных желаний. Ясно?             Бандиты заворчали, но подчинились. Они начали грабить карету, вытаскивая всё, что могло пригодиться: вещи Чонгука, снимать одежду с убитых, оружие, даже отрывать позолоченные вензеля с дверцы и срывать бархатные шторки с дверей. Чонгука связали по ногам, и верёвки впились в его запястья и лодыжки, оставляя красные следы на бледной коже, усадили на одну из лошадей, привязав к седлу так, чтобы он не мог упасть. Он не сопротивлялся, у него не было ни сил, ни желания. Внутри зияла только гулкая пустота, а по телу растекался невыносимый жар, заставляющий дрожать и обливаться потом, несмотря на пронизывающий ветер, что добирался до самых костей.             Разбойники сели на лошадей, и отряд двинулся на север, в сторону, где, как говорил главарь, их ждал рынок рабов и большие деньги. Чонгук, связанный и беспомощный, сидел на лошади и смотрел на дорогу, которая убегала вперёд, в неизвестность. Он не знал, сколько времени они ехали: час, два, быть может, целая вечность. Всё смешалось в его сознании: боль от верёвок, жар течки, который разгорался с каждой минутой, и сырой холод, пронизывающий его до костей. Он знал, что его продадут, что он станет рабом, что он никогда не вернётся домой, никогда не увидит папу, Сынмина, своих друзей. Он думал о папе, о его тёплых руках, которые всегда успокаивали его, о его голосе, который шептал ему слова утешения. Он думал о Сынмине, о его робкой улыбке, о его доверчивых глазах, о том, как он всегда верил в него, как ждал его возвращения с балов, чтобы услышать его рассказы о великолепии праздника. Что они скажут, когда узнают, что с ним случилось? Как они переживут эту потерю? Как они будут жить, зная, что он продан как вещь на невольничьем рынке, потерян навсегда, превращён в игрушку для какого-нибудь жестокого альфы, который не будет знать ни жалости, ни пощады?             Он думал о том, что у него никогда не будет семьи: ни мужа, который смотрел бы на него с любовью и нежностью, ни детей, которые бегали бы по дому, наполняя его смехом и криками, ни той жизни, которую он так хотел, которую он рисовал в своих мечтах, когда лежал на кровати и смотрел в потолок, представляя себе светлое будущее. Всё это было уничтожено в тот момент, когда бандиты схватили его и вытащили из кареты. Всё, что он имел, всё, чем гордился, всё, что составляло его суть: имя, положение, богатство — потеряло всякое значение. Теперь он был просто товаром, который можно купить и продать, не имеющим ни воли, ни голоса, ни будущего. Он будет жить в постоянном страхе, в унижении, в ненависти к себе и к тем, кто держит его в клетке. И единственное, чего он будет желать, — это смерти, которая освободит его от этой мучительной жизни.             Чонгук ощущал, как его тело становится чужим, как пугающее желание появляется внутри него, затуманивая разум, лишая его способности ясно мыслить. Он знал, что это течка, что его инстинкты начинают брать верх, и что он не сможет сопротивляться долго, что скоро он потеряет контроль над собой и станет игрушкой в руках этих людей. Но где-то в глубине его сознания, там, где ещё теплилась искра разума, он продолжал думать о Тэхёне. И в этой мысли, странно, было что-то почти успокаивающее. Он больше не должен был ждать, не должен был надеяться. Не должен был бояться, что его любовь останется без ответа, всё было кончено. Омега думал о его руках, которые держали его так нежно, когда он нёс его по полю. О его глазах, в которых была такая боль, такая забота, что Чонгук мог утонуть в них, забыв обо всём на свете. О его голосе, который шептал его имя, подобно заклинанию, последней надежде. Чонгук думал о том, что он так и не сказал ему главного. Что он не успел признаться в своей любви, не успел сказать ему, что он готов пожертвовать всем, что у него есть, лишь бы быть рядом с ним.             Омега знал, что Тэхён никогда бы не допустил этого. Если бы он был рядом, он бы спас его. Он бы уничтожил этих бандитов, разорвал бы их на части, защитил бы его от любой опасности. Альфа был его рыцарем, его защитником, его ангелом-хранителем, который всегда был рядом, когда был нужен. Но почему же теперь его не было? Он ушёл, оставив его одного, беззащитного, беспомощного перед лицом смерти и рабства. И в этом была самая страшная ирония судьбы: он умрёт, так и не увидев его лица, не услышав его голоса, не сказав ему о своей любви. Омега просто сидел, глядя вперёд, и позволял ветру вытирать слёзы, которые продолжали течь по его щекам, замерзая на холоде.             — Тэхён, — прошептал он, и голос его был столь тих, что его не услышал никто, кроме ветра, который уносил его слова в пустоту. — Где ты? Ты так нужен мне сейчас… помоги…

****

            В это время Тэхён скакал что есть мочи, подгоняя взмыленного, тяжело дышащего коня, который уже начал сдавать. Его бока вздымались, из ноздрей вырывался пар, но альфа не обращал на это внимания. Он видел только дорогу, убегающую вперёд, и одну мысль, что билась в его голове, подобно птице в клетке, подобно молоту, который бил по его вискам: «Только бы успеть, только бы успеть, только бы успеть». Он знал дорогу, по которой должны были ехать господа, и надеялся, что кучер не свернул с неё, что он движется именно в этом направлении. Его сердце беспокойно билось в груди, и каждый удар отдавался болью, которая разрывала его изнутри, не давая дышать полной грудью, сжимая лёгкие железным обручем. Он молился всем богам, которых знал и не знал, чтобы Чонгук был жив, чтобы с ним ничего не случилось, чтобы он успел добраться до него до того, как будет слишком поздно, до того, как он потеряет его навсегда.             Через несколько часов он увидел впереди карету. Она стояла на дороге, разграбленная, разломанная, с выбитыми дверцами и разбитыми окнами, со сломанными колёсами и кузовом, изрезанным ударами сабель. Сердце Тэхёна ухнуло вниз, когда он приблизился и увидел тела: кучера, слуги, охранников. Они лежали на земле, неподвижные, в лужах крови, что темнели на сырой траве, их лица были искажены предсмертной мукой, их глаза были открыты и смотрели в пустое небо. Он знал всех этих людей: они были его сослуживцами, его товарищами, теми, с кем он делил дежурства и обеды, с кем шутил и обсуждал планы. У многих из них были семьи, дети, мужья, которые ждали их дома. И теперь они были мертвы, убиты безжалостно и жестоко, оставлены гнить на этой дороге, как ненужный мусор.             Ярость захлестнула Тэхёна, она рвалась из самой глубины души, заливая глаза красной пеленой. Он дал себе клятву, что вернётся за ними, чтобы отвезти в поместье и предать их тела земле по-человечески, но сейчас его долг был иным. Он запретил себе думать о них. Альфа не мог позволить себе эту слабость, не мог позволить жалости и горю затмить его разум, лишить его способности ясно мыслить и действовать. Сейчас было не время для скорби. Сейчас было время для действия. Он осмотрел карету и с облегчением понял, что Чонгука здесь нет, но его сладкий, горьковатый аромат лилии, который Тэхён узнал бы среди тысячи других, витал в воздухе, смешанный с запахами грязи, крови и страха. Он чувствовал его повсюду: в карете, на дороге, в воздухе вокруг. И это давало ему надежду, что омега был жив. Его не убили, не оставили здесь умирать в одиночестве, а похитили. Красивых омег почти всегда похищали, чтобы продать в рабство, и Тэхён знал, куда направляются бандиты. На север, к рынкам рабов, где таких южных красавцев продают за большие деньги.             Альфа видел следы, оставленные лошадьми, и понимал, что бандитов много, возможно, слишком много для одного альфы. Но это не имело значения, ехать за помощью или ждать подмогу, было некогда, дорога была каждая минута. Он найдёт их и уничтожит каждого из них, кто прикоснулся к омеге. Он разорвёт их на части, заставит платить за каждую слезу, за каждый крик, за каждое мгновение боли, которое они причинили его любимому. Внутри него всё кипело от боли и злости, и он знал, что не успокоится, пока не увидит этих людей мёртвыми. Он вскочил на коня и пришпорил его, направляясь по следам, которые вели на север, туда, где его любимый ждал спасения. Там, где он должен был быть, чтобы защитить его, как всегда. Даже если для этого ему придётся умереть.             Тэхён двигался по следу, не давая себе ни минуты передышки. Он гнал коня вперёд, чувствуя, как мышцы его ног начинают гореть от напряжения, как его дыхание становится рваным и тяжёлым, как в груди начинает колоть от нехватки воздуха, но он не останавливался. Следы вели в сторону от большой дороги, петляя через лесные чащобы, где бандиты, нагруженные добычей, пробирались медленно, но верно. Тэхёну же пришлось объезжать топкое болото, что отняло у него драгоценные часы. Запах лилии витал в воздухе, становясь всё сильнее, всё ощутимее с каждым пройденным метром, и этот аромат был для него путеводной нитью, единственным, что удерживало его от отчаяния, единственным, что не давало ему сдаться.             Он знал, что бандиты с награбленным добром и пленником, который не мог идти самостоятельно, не могли двигаться быстро. И это давало ему надежду, что он сможет догнать их, прежде чем будет слишком поздно. Лишь когда солнце, окрасив небо в багрянец и золото, начало клониться к закату, он увидел впереди отблески костра. Он спешился, привязал коня к дереву в нескольких сотнях метров от стоянки, и дальше пошёл пешком, стараясь ступать бесшумно, подобно тени, сливаясь с сумерками, используя каждое дерево, каждый куст как укрытие. Он подкрался ближе и увидел бандитов, расположившихся на ночлег вокруг костра. Они явно были пьяны: громко смеялись, перекрикивались, хвастались добычей, их лица были красными от алкоголя, глаза мутными. На земле валялись пустые бутылки, и в воздухе витал резкий, тошнотворный запах дешёвого алкоголя, смешанный с запахом дыма и грязных тел.             Чонгук сидел чуть поодаль, под одним из деревьев, связанный, с опущенной головой, и сердце Тэхёна разрывалось при виде этой картины. Одежда омеги была порвана, тело дрожало от сырости и жара одновременно, лицо было бледным, испачканным грязью, и даже на таком расстоянии было видно, что он не в себе, его плечи вздрагивали. Тэхён заставил себя успокоиться, заставил себя думать, а не чувствовать, заставил свой разум работать ясно и холодно. Он насчитал пятнадцать бандитов — слишком много для одного альфы, даже такого обученного, как он. Если он нападёт открыто, его убьют, а Чонгука либо убьют вместе с ним, либо продадут, и он никогда не простит себе этого.             Он должен был действовать тихо, незаметно, как тень, которая не оставляет следов. Альфа дождался, пока костёр догорел, пока пьяные голоса стихли, сменяясь храпом, пока двое бандитов, оставленных охранять пленника, начали клевать носом, уставшие и пьяные, неспособные больше бодрствовать. И тогда он двинулся вперёд, не давая себе времени на сомнения. Бесшумный, как тень, скользящая между стволами. Первым делом — лошади. Тэхён обошёл животных, привязанных у деревьев, и нож скользнул по кожаным подпругам с мягким, почти ласковым шелестом. Ни одна лошадь не всхрапнула, ни одна не дёрнулась, он знал, как подходить к ним, знал, как успокоить дыханием и лёгким прикосновением. Погони не будет, бандитам просто не на ком будет ехать.             Главарь так и сидел на пне, привалившись спиной к стволу — бутылка в руке почти опустела, голова запрокинута, горло открыто. Тэхён подкрался сзади. Ноги ступали бесшумно, перенося вес на переднюю часть стопы, ни одна ветка не хрустнула под подошвой. Рука сжала рукоять, и удар пришёл точно под левую лопатку, туда, где бьётся сердце. Клинок вошёл без сопротивления, мягко, почти нежно, прошил лёгкое и замер где-то в грудине. Главарь дёрнулся в предсмертной агонии несколько раз, и воздух с хриплым бульканьем вырвался из проколотых лёгких. Тэхён придержал его за плечо, чувствуя, как тело обмякает, как тяжесть перетекает в его руки, и аккуратно, без единого звука, опустил труп на землю. Тёплая кровь растеклась по спине, пропитывая ткань, и запах железа смешался с гарью костра.             Один из часовых заворочался, Тэхён замер, словно тень. Мужчина приоткрыл мутные глаза, протёр их кулаком, что-то пробормотал сквозь сон. Но он был слишком пьян, чтобы понять, что рядом с ним смерть. Голова его снова упала на грудь. Тэхён шагнул к нему, одной рукой грубо зажав рот, до хруста, до лязга зубов, второй полоснул по горлу. Лезвие прошло глубоко, вскрывая кожу, мышцы, трахею, и алая струя хлынула на землю, заливая грязь. Тело забилось в агонии, но хватка держала крепко: ни звука, ни стона, только влажный, булькающий выдох, который быстро оборвался. Тэхён отпустил его, и мёртвое тело рухнуло лицом в пепел.             Второй проснулся от звука падения. Его глаза распахнулись, он начал подниматься, хватая ртом воздух, но Тэхён уже был рядом. Короткий, точный удар ножом в бок под рёбра, снизу вверх, туда, где селезёнка. Кровь хлынула тёплым потоком по пальцам. Бандит захрипел, схватился за живот, пытаясь удержать вытекающую жизнь, но Тэхён не дал ему ни шанса, добив вторым ударом, прямо в сердце, и тело осело, как мешок с костями. Ким выпрямился и замер, нож блестел в тусклом свете тлеющих углей, с лезвия стекали тёмные капли.             Вокруг была тишина, только треск догорающих углей да тяжёлое, размеренное дыхание спящих тел. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к ночи, рука всё ещё сжимала нож, мышцы напряжены, готовые к новому броску. Он не сомневался, глаза горели холодным огнём, руки были твёрдыми, и ни тени сожаления не коснулась его души. Эти люди выбрали свою смерть в тот момент, когда посмели прикоснуться к тому, что было дорого ему. Они забрали невинные жизни, они похитили его любимого, и теперь их кровь — лишь плата за ту боль, что они причинили.             Каждая секунда тянулась вечностью. Если кто-то проснулся, если кто-то заметил, он поднимет тревогу, и бой будет неравным. Пятнадцать, нет, уже двенадцать против одного — даже для альфы его уровня это смертельный риск. Но никто не шевельнулся. Тяжёлый храп доносился из-под деревьев, где спали остальные. Кто-то всхрапнул, перевернулся на бок, пробормотал что-то нечленораздельное во сне и снова провалился в беспамятство. Пьяный сон был слишком глубок. Эти люди чувствовали себя в безопасности, они не ждали угрозы, не верили, что кто-то осмелится напасть на них в одиночку. Тэхён ждал несколько секунд, сердце бешено колотилось, разгоняя кровь и обостряя инстинкты альфы, но дыхание оставалось ровным, тело — собранным, взгляд — острым, сканирующим каждый силуэт, каждую тень вокруг. Ничего.             Никто не поднялся, никто не вскрикнул, никто не заметил отсутствия трёх своих товарищей. Смерть пришла бесшумно, и спящие даже не почувствовали её дыхания. Тогда Тэхён медленно выдохнул, расслабил плечи и убрал нож в ножны. Он миновал остывающий костёр, обогнул тело главаря, перешагнул через лужу чужой крови и направился к пленнику. Только теперь, когда опасность ненадолго миновала, Тэхён позволил себе взглянуть на Чонгука — того, ради кого он только что оставил за спиной три мёртвых тела.             Альфа шагнул к пленнику и только теперь, приблизившись, понял, что что-то не так. Чонгук не поднял головы, не вздрогнул, не посмотрел на него. Он сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу, и его тело била мелкая дрожь. Лицо горело лихорадочным румянцем, глаза были полуприкрыты, а дыхание — поверхностным, прерывистым. Сквозь испарину на коже проступил липкий пот. Тэхён коснулся его щеки и почти обжёгся — его кожа пылала. У омеги был жар, он бредил, бормотал что-то невнятное, теряясь между сном и явью, и не видел ничего вокруг. Убийства и кровь прошли мимо него, не оставив следа в затуманенном сознании, он даже не знал, что его уже спасли. Его сознание было где-то далеко, в другом мире, и даже когда Тэхён опустился перед ним на колени, Чонгук не сразу его узнал.             Тэхён осторожно коснулся его плеча, боясь, что если он сделает это слишком резко, то омега испугается и закричит. Чонгук вздрогнул, ненадолго приходя в сознание, поднял голову, и в его глазах, мутных от слёз и жара, появилось неверие и надежда одновременно. Он смотрел на Тэхёна так, будто видел призрак, будто боялся, что этот образ исчезнет, если он моргнёт, и он снова останется один в этой темноте.             — Капитан? — прошептал он хрипло. — Это… это вы? Я уже умер…             Альфа не стал отвечать, просто посмотрел в эти глаза, полные слёз и боли, и почувствовал, как его душа переполняется нежностью и яростью одновременно. Он начал развязывать верёвки, стягивающие запястья омеги, делая это осторожно, стараясь не причинить ему лишней боли. Кожа под верёвками была красной, содранной, с кровоподтёками, и Тэхён, чувствуя, как гнев внутри него кипит, обращённый на тех, кто посмел сделать это с его любимым, с трудом сдерживал себя, чтобы не вернуться и не перерезать глотки каждому из них, даже спящим.             — Тише, господин, — прошептал он, развязывая омеге ноги. — Не шумите, прошу. Нам нужно уходить, пока они не проснулись.             Чонгук смотрел на него, часто моргая, не веря своим глазам. Он думал, что это сон, что его разум, измученный жаром и страхом, играет с ним злую шутку, что он просто сошёл с ума от боли и отчаяния. Но запах, такой родной, пряный аромат имбиря, который он любил больше всего на свете, окутывал его, проникал в лёгкие, заставляя сердце биться быстрее, заставляя его верить, что это реальность, и что, правда, Тэхён здесь, он пришёл за ним.             — Вы пришли за мной, — прошептал Чонгук, и в голосе его звучало такое облегчение, такая благодарность, такая любовь, что у Тэхёна на мгновение перехватило дыхание. — Я знал… что вы не оставите меня…             Тэхён подхватил его на руки, чувствуя, как горячее, дрожащее тело омеги прижимается к нему, как его руки, всё ещё слабые и беспомощные, обхватывают его шею, как его пальцы сжимают его плечи с такой силой, будто он боялся, что Тэхён — лишь плод его воображения, что исчезнет, если он отпустит его. Альфа нёс его через лес, стараясь ступать как можно тише, чувствуя, как Чонгук прижимается к нему, как его дыхание касается его шеи, как его сердце бьётся загнанно. Он ощущал, как жар омеги передаётся ему, как его тело дрожит от лихорадки, и знал, что нужно спешить, нужно как можно быстрее добраться до безопасного места, где он сможет привести его в порядок. Чонгук терял сознание, его веки тяжелели, и он, чувствуя, как руки альфы сжимают его, снова позволил себе провалиться в темноту, зная, что теперь он в безопасности, что Тэхён спас его, и он теперь не один.             Тэхён довольно быстро добрался до своего коня, привязанного у опушки, и бережно опустил Чонгука на траву, поддерживая его за плечи, чтобы голова не упала. Омега был без сознания, обмякший, с пылающим лицом и влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Альфа погладил его по щеке, окликнул по имени, но Чонгук не реагировал. Тогда Тэхён достал флягу с водой, смочил пальцы и провёл по его губам, по вискам, по горячей шее. Чонгук вздрогнул, застонал, веки дрогнули, но глаза так и не открылись. Тэхён понимал: терять время нельзя. Он влил в приоткрытый рот несколько капель воды, дождался, пока омега сглотнёт, и снова подхватил его на руки. В несколько шагов он донёс его до коня и, поддерживая одной рукой, второй помог Чонгуку закинуть ногу в стремя, втолкнул его в седло и сам запрыгнул следом, усаживая омегу перед собой.             Он нащупал в седельной сумке тёплый плащ и одним движением накинул его на себя, закутывая в него и Чонгука, прижимая его к себе омегу так крепко, как только мог. Тяжёлая ткань плотно окутывала их обоих, укрывая от пронизывающего ветра. Тэхён пришпорил коня, и тот рванул вперёд, унося их в темноту леса, подальше от этого проклятого места, подальше от опасности, которая могла настигнуть их в любой момент. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по лицу, но Тэхён не обращал на это внимания. Он чувствовал только тепло тела Чонгука, прижатого спиной к его груди, слышал его прерывистое дыхание, ощущал, как его пальцы слабо сжимают его руку, и это было единственное, что имело значение.             Чонгук ненадолго пришёл в себя от резкого порыва ветра, что хлестнул по лицу, разгоняя пелену бреда. Он приоткрыл глаза и попытался сориентироваться. Спина упиралась в чью-то широкую грудь, чьи-то руки держали поводья по обе стороны от него, тесное тепло окутывало его со всех сторон. Тряска, стук копыт, свист ветра. Он понял, что сидит на лошади, что его укрывают плащом, что позади него — человек. Он попробовал обернуться, но тело не слушалось, и Чонгук лишь повернул голову, насколько позволяла скованная шея. Взгляд упал на рукав чужой одежды, на напряжённые пальцы, сжимающие поводья. Альфа с ароматом имбиря, его альфа.             Чонгук хрипло выдохнул и, обессиленный, снова уронил голову, позволяя себе просто быть. Он не думал, не анализировал, не искал слов. Он думал, что умер, что это конец, что его душа, освободившись от страданий, наконец нашла покой в руках того, кого любила. Он прижался к альфе, поворачивая голову насколько мог, и прошептал в его грудь, не в силах сдерживать слова, которые так долго носил в себе, которые жгли его изнутри, требуя выхода:             — Тэхён… я люблю тебя. Я так долго… хотел сказать тебе… Я так люблю тебя. Ты слышишь? Ты нужен мне… Если я умер… я умер счастливым… потому что… в твоих руках.             Тэхён слышал эти слова. Голос был слабым, срывающимся, слова путались и наезжали друг на друга в горячечном бреду. Омега говорил что-то о любви, о том, как боялся, что не увидит его, о том, как молился, чтобы Тэхён пришёл. Всё это было похоже на лихорадочный сон, на галлюцинации больного разума. Тэхён знал, что Чонгук не отдаёт отчёта своим словам. Завтра, когда жар спадет, омега, скорее всего, ничего не вспомнит. Или вспомнит, и тогда ему станет стыдно, страшно, неловко. Это всё равно, что читать чужой дневник, подслушивать разговор, который не предназначен для чужих ушей. Тэхён сжал челюсти и заставил себя не вслушиваться, не вникать, не запоминать каждое слово.             Но они всё равно врезались в память. Проклятые, глупые, невозможные слова. Он прижал Чонгука крепче, не сказав ничего в ответ. Слова сейчас были бы жестокостью: давать надежду человеку, который не понимает, что говорит, а потом отнимать её, когда он очнётся и осознает, что натворил. Нет, пусть лучше Чонгук решит завтра, что это был просто бред, пустая фантазия больного воображения. Но внутри, глубоко, там, где правда не знает пощады, что-то дрогнуло. И Тэхён знал: он запомнит каждое слово, даже если никогда не признается в этом самому себе.             Они ехали долго: через тёмный, сырой лес, в сторону, противоположную от того места, где их могли преследовать бандиты. Тэхён мог только предполагать, сколько времени прошло. Усталость начинала брать своё, мышцы горели от напряжения, конь под ним тяжело дышал, замедляя ход. Альфа знал, что Чонгук почти без сил, что его тело сдаётся, что ещё немного, и он потеряет сознание окончательно, и тогда они не смогут продолжать путь. Он принял решение остановиться в первом же месте, которое найдётся, где они смогут отдохнуть, где Чонгук сможет прийти в себя, хотя бы немного.             Старый охотничий домик, стоящий на краю небольшой поляны, появился перед ними как по волшебству — похоже, заброшенный, но всё ещё прочный, с крышей, поросшей мхом и закрытыми ставнями, и с дверью, которая ещё держалась на петлях. Такие домики строились по всему королевству для знатных господ и даже самого короля во время охоты, и в них всегда был запас воды и еды, которую могли оставить слуги перед началом сезона. Тэхён подъехал к домику, спешился, привязал коня к дереву рядом с крыльцом и, чувствуя, как его ноги подкашиваются от усталости, осторожно подхватил Чонгука на руки. Омега был всё таким же горячим, его тело горело огнём, и даже сквозь ткань одежды Тэхён чувствовал этот жар, который разливался по его рукам, проникал в его сердце, заставляя его биться быстрее.             Он занёс Чонгука в дом, прошёл через небольшую комнату, служившую и кухней, и гостиной, и местом для слуг одновременно, и вошёл в спальню. Это была небольшая, но уютная комната с камином, в котором ещё сохранились дрова, с большой кроватью, застеленной мягкими шкурами, с грубо сколоченным столиком у изголовья. На кровати лежали несколько подушек и одеял, а в углу были сложены простыни и полотенца, тут было всё необходимое для того, чтобы состоятельный господин мог провести ночь с комфортом. Тэхён осторожно уложил Чонгука на кровать, подложил под его голову подушку и укрыл его одеялом, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить его. Он сел на край кровати, взял его руку, чувствуя, как она горит в его ладони, и прошептал. Голос его был мягче, чем он сам ожидал, полный нежности и заботы:             — Отдыхайте, господин. Вам нужно набраться сил. Я буду рядом.             Он снял с ног Чонгука туфли, разминая его ступни, которые были холодными и дрожащими, и увидел, как омега, даже в беспамятстве, реагирует на его прикосновения: мышцы понемногу расслаблялись, сбитое дыхание становилось чуть глубже, впитывая феромон альфы, тело, измученное жаром и страхом, бессознательно тянулось к его источнику. За время в пути Тэхён уже понял, что омега не просто недомогает, а течка вступила в свои права. Приторный, густой запах бил в ноздри альфы, заставляя сжимать зубы, пропитывая одежду Чонгука, волосы, кожу, воздух вокруг. Тэхён прекрасно знал, что омеги в таком состоянии не отдают отчёта своим действиям, не понимают, что говорят и что делают. Их тела требуют одного, а разум отключается, подчиняясь инстинктам.             Чонгук застонал, заворочался, его лицо исказилось от боли, дрожащие руки потянулись к альфе, ищущие помощи. Он был в ловушке собственного тела, и Тэхён видел это так же ясно, как видел сейчас его пылающие щёки и влажные от слёз ресницы. Сердце альфы забилось быстрее от страха. Он знал, что делать с простудой, с лихорадкой, с ранами, но не с этим. Течку нельзя сбить водой и травами, её нельзя унять уговорами. Есть только один способ облегчить её, о котором Тэхён даже думать себе запрещал. Он хотел до дрожи в пальцах, до ломоты в груди. Но не так, это было бы предательством. Использовать его беспомощность, его состояние, его беззащитность, хуже, чем убить.             Тэхён откинул мокрые волосы со лба Чонгука, провёл пальцами по горячей щеке и выдохнул. Он не знал, поможет ли его присутствие, его голос, его руки, если он будет просто рядом. Не знал, выдержит ли сам, чувствуя, как запах течки заполняет комнату, проникает в лёгкие, туманит разум. Альфа пытался успокоиться, с твёрдым намерением не притрагиваться к омеге, контролируя свои желания. Вместо этого он просто должен быть рядом: держать, укрывать, успокаивать голосом, запахом, давать пить. И надеяться, что этого окажется достаточно.             В домике было прохладно. Сырой воздух просачивался сквозь щели в стенах, заставляя дрожать даже Тэхёна, привыкшего к суровым условиям. Но Чонгук, лежащий на кровати, не чувствовал этого холода. Его тело горело огнём, разливая жар по каждой клетке, по каждому нерву, и он метался на шкурах, скидывая одеяло, которое Тэхён с такой заботой накинул на него. Он шептал что-то бессвязное, просил о помощи, с такой болью, таким отчаянием, и с каждым новым его стоном решимость альфы трещала по швам.             — Тише, ваша Милость, — сказал Тэхён, стараясь говорить ровно, успокаивающе, хотя это было не просто от волнения. — Сейчас я помогу вам.             Он вышел в соседнюю комнату, где на грубо сколоченном столе стоял старый глиняный кувшин с водой, покрытый трещинами, но полный чистой, холодной воды. Он налил её в кружку, вернулся к кровати, осторожно приподнял голову Чонгука и поднёс кружку к его губам.             — Пейте, Ваша Милость, — произнёс он мягко и даже с нежностью. — Вам нужно пить, чтобы не было так жарко… Это поможет…             Чонгук послушно сделал несколько глотков, и холодная, освежающая вода на мгновение прояснила его сознание. Он открыл глаза и увидел Тэхёна, его лицо, его руки, его глаза, которые смотрели на него с такой тревогой и нежностью, что он не мог понять: реальность это или сон. Он не мог поверить, что Тэхён действительно здесь, что он не оставил его, что он вернулся, чтобы спасти его. Он протянул руку, коснулся его лица, чувствуя тепло его кожи, и прошептал слабым, с оттенком надежды голосом:             — Тэхён… ты здесь… Ты не ушёл… Ты со мной…             — Я здесь, господин, — ответил Тэхён, пытаясь сдержать боль, которая была в нём всегда, когда он видел страдания своего любимого. — Я не уйду… я больше не уйду… буду с вами… ложитесь, вам нужно отдыхать…             Альфа зажёг огонь в камине. Сначала пламя робко лизало сухие щепки, сомневаясь, разгораться ли, но через минуту уже уверенно пожирало дрова, выбрасывая в комнату волны сухого тепла. По стенам поплыли тени, затанцевали на потолке, выхватывая из полумрака лица, углы, складки одежды. Запахло дымом и нагретой древесиной. Этот горьковатый, смолистый дух смешался с тем сладким, тягучим ароматом, что исходил от Чонгука, смесь получилась одурманивающей. Тэхён втянул носом воздух и, проведя ладонью по лицу, с трудом выдохнул, пытаясь собрать мысли, но они скользили сквозь пальцы.             Он подошёл к кровати, сел на край, взял небольшое полотенце, смочил его в холодной воде и осторожно начал обтирать лицо Чонгука, стараясь не причинить ему лишней боли, проводя влажной тканью по его лбу, по щекам, по шее, пытаясь сбить жар. Но это не очень помогало: омега не успокаивался, скидывая одеяло и мечась по кровати. Чонгук начал расстёгивать непослушными, дрожащими пальцами пуговицы своего порванного камзола. Движения были такими отчаянными, он делал это с такой лихорадочной поспешностью, будто ткань мешала ему, будто он задыхался в собственной одежде. Пуговицы не слушались, пальцы скользили, и каждое его движение было пропитано такой мукой, что Тэхён с трудом подавил желание помочь или остановить.             — Пожалуйста, — прошептал Чонгук с отчаянной мольбой. — Помоги мне… Мне плохо… Мне больно… очень больно… Тэхён…             Тэхён задержал дыхание, ощущая, как его тело, его инстинкты, его сердце начинают кричать ему, что нужно делать, что должно произойти. Он видел, как Чонгук трётся спиной о шкуры, как выгибает спину, подставляясь инстинктивно, как его тело, измученное течкой, требует близости, которая одна могла облегчить его страдания. Он видел, что штаны омеги уже намокли от смазки, которая обильно текла из него, оставляя влажные следы на шкурах, что запах лилии стал почти невыносимым, заполняя собой всё пространство комнаты, проникая в каждую клетку его тела, заставляя его забывать о том, что правильно, а что нет.             Внутри него всё кричало, требовало взять этого омегу, прижать к себе, утолить его боль, утолить свою собственную жажду, которая росла с каждой секундой. Но он держался из последних сил, понимая, что сейчас не время для этого, что он не имеет права пользоваться моментом, что он должен защитить Чонгука, а не поддаваться своим инстинктам.             — Господин, — произнёс он с трудом, хриплым голосом, срывающимся от напряжения, от той битвы, которая происходила в его душе. — Вам нужно отдохнуть… Я принесу вам ещё воды… Вы должны поспать, набраться сил.             Он снова попытался укрыть Чонгука одеялом, но тот не дал ему этого сделать, схватив за запястье. Пальцы омеги вцепились в руку альфы с неожиданной для его состояния силой. Чонгук притянул его к себе и заглянул в глаза. В его взгляде было столько отчаяния и мольбы, что Тэхён застыл на месте, не в силах ни вырваться, ни отвести взгляд.             — Не уходи… Пожалуйста, не оставляй меня одного… Я так боюсь… Мне кажется, что ты… сон… Что тебя нет… и я умер… мне страшно…             Тэхён смотрел в эти глаза, убеждая себя держаться, сохранять дистанцию, не давать себе слабину. Но Чонгук смотрел на него так, будто от одного ответа зависела его жизнь, и Тэхён не мог выдержать этого взгляда.             — Вы не умерли, господин, — сказал он, осторожно взяв за руку и поглаживая её. — Вы живы… всё будет хорошо… я здесь… я не дам никому обидеть вас…             Он говорил это и сам не знал, слышит ли его Чонгук или просто ловит звук голоса. Тэхён не позволял себе думать о том, что будет завтра или послезавтра. Он просто держал руку омеги в своей, чувствуя, как пальцы Чонгука постепенно разжимаются, как дыхание становится глубже. Он знал, что уже нарушил все правила, что позволил себе непозволительно много, но в эту минуту ему было всё равно. Он хотел только одного: чтобы Чонгук перестал бояться.             Омега метался на шкурах, его тело горело огнём, который, казалось, пожирал его изнутри, не оставляя ни капли сил для сопротивления. Его сознание затуманивалось, реальность смешалась с лихорадочными видениями, и единственное, что оставалось ясным в этом хаосе — это присутствие Тэхёна. Его запах, его голос, его руки, которые касались его лица — это было единственное, что удерживало его от полного безумия.             — Помоги мне, — прошептал он, с болью и отчаяньем, почти проскулив. — Пожалуйста, Тэхён… Мне так больно… Я не могу больше… помоги… больно… мне нужно…             Тэхён сжал кулаки, чувствуя, как его собственная воля рушится под напором этого голоса, этого запаха, этой мольбы. Он знал, что омеги в тяжёлых течках иногда умирали, если им не помочь и ни лекарства, ни отвары не могли облегчить их страдания, если рядом не было альфы, который мог бы утолить их потребность. Сердце альфы буквально рвалось на части от этих слов, стонов, которые были сильнее любого приказа. Он хотел помочь, хотел утолить эту боль, которая терзала его любимого, но барьеры, воспитанные годами правил и запретов, кричали ему, что это неправильно. Что они не мужья, и это бесчестие — воспользоваться омегой в таком состоянии, даже если он сам просит об этом. Что он не имеет права делать это, потому что это может разрушить всё, что он так долго пытался защитить.             — Я не могу, господин, — он буквально заставлял себя произносить эти слова. — Это неправильно… мне нельзя… я не муж вам… не могу… вы не в себе… умоляю, не просите об этом…             Но Чонгук, услышав эти слова, только сильнее сжал его руку, притягивая к себе, и в его глазах, мутных от жара и слёз, была такая решимость, уверенность, смешанная с болью и сжигающим все запреты желанием. Он попытался что-то сказать, но голос сорвался, и вместо слов вырвался только хриплый, сбивчивый шёпот:             — Мне всё равно… на всё… Мне нужен... только ты… Не уходи… Тэхён…             Его пальцы вцепились в край сюртука альфы, сжали ткань с такой силой, будто он держался за край обрыва.             — Ты… мне нужен… ты, — он запнулся, сглотнул, и слёзы снова потекли по щекам. — Не могу без тебя… Умру… мне так больно… я умру… пожалуйста…             Больше он не мог говорить, осталось только хриплое, прерывистое дыхание и мокрые глаза, в которых читалось всё: отчаяние, любовь, страх, что его бросят. Тэхён больше не мог прятаться за правилами, любовь к этому омеге была сильнее любого запрета.             Тэхён смотрел в его глаза, и он видел там не просто желание, не просто инстинкты, которые захватили тело омеги. Он видел то, что боялся признать всё это время. Чонгук смотрел на него так, будто он был единственным человеком на земле, он видел любовь, которую он так долго боялся принять. Он видел, что Чонгук не просто просит о помощи, а хочет отдать ему себя, свою душу, своё сердце — всё, что у него есть. И он знал, что если откажется сейчас, то потеряет его навсегда, разрушив доверие. Он сопротивлялся из последних сил, давая выбор омеге.             — Господин… пожалуйста… не надо, — сказал он почти шёпотом, таким тихим, что Чонгук едва услышал его. — Я… не смогу остановиться…             — Мне… нужен ты… — выдохнул омега, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ты… единственный… без тебя… ничего не нужно… пожалуйста… я не смогу без тебя… я люблю…             Он не договорил, слёзы снова потекли по щекам, и Чонгук закрыл глаза, будто силы окончательно покинули его. Но пальцы на одежде Тэхёна не разжались. Они держались с отчаянной силой, с какой утопающий держится за последнюю ветку. Тэхён понял, что больше не может притворяться, прятаться за запретами. Он любил этого омегу, как никого в этой жизни, и не мог потерять. Он не знал, что будет завтра, сможет ли простить себя за это решение или будет винить до конца жизни, но он не сможет жить, если позволит Чонгуку умереть. В любом смысле этого слова. Он медленно выдохнул и провёл ладонью по мокрой щеке омеги, стирая слёзы.             — Я… помогу… Ваша Милость, — сказал он тихо. — Я останусь… не надо плакать… я помогу…             Тэхён медленно приблизился, чувствуя, как его сердце бьётся, пытаясь пробить грудную клетку, как каждый нерв его тела напряжён до предела, как его руки дрожат, когда он протягивает их к омеге. Он наклонился и поцеловал Чонгука, сначала еле касаясь, почти не веря в то, что делает, что касается того, о ком мечтал все эти долгие месяцы, о ком думал каждую ночь, просыпаясь в холодном поту от невозможности быть рядом. Губы омеги были горячими, сухими, но когда они встретились с его губами, Чонгук издал тихий, счастливый вздох, и Тэхён почувствовал, как он обхватывает его за шею, притягивая ближе, как его пальцы, такие слабые и дрожащие, сжимают его плечи, не желая отпускать.             Чонгук почти не понимал, что происходит. Сознание плыло, реальность смешивалась с бредом, но одно он знал точно: губы на его губах были настоящими. Тэхён, его альфа, был с ним и целовал его. Тот, кого он так долго ждал, тот, о ком думал в самые тёмные ночи, тот, чей запах преследовал его во сне и наяву. И теперь этот запах был повсюду: заполнял лёгкие, окутывал кожу, проникал под рёбра, туда, где пульсировала боль, которая ослабевала, уступая место радости и безопасности. Его альфа был рядом, и становилось немного легче.             Он не умел целоваться, не позволял себе даже думать об этом. Но сейчас его тело действовало само, инстинктивно, подчиняясь не разуму, а чувству. Он отвечал на поцелуй как умел: неуклюже, сбиваясь с ритма, теряясь в ощущениях, но с каждой секундой его пальцы сжимали плечи Тэхёна всё крепче, а сердце билось всё быстрее. Это было странно: боль не ушла, она всё ещё была там, внутри, но теперь она становилась будто бы терпимее. Он ощущал, как альфа держит его, как его руки осторожно гладят спину, как его дыхание смешивается с его дыханием. И в этом хаосе, в этом жару, в этой лихорадке его заполняла любовь. И сейчас, впервые в жизни, он мог сказать ему об этом не словами, а каждым движением, вздохом, прикосновением.             — Вы... всё для меня, — прошептал Тэхён хриплым, срывающимся от чувств голосом, которые переполняли его, которые он не мог больше сдерживать. — Я люблю вас больше жизни… я никогда… не причиню больше боли…             Тэхён выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было раздеть омегу, и он знал это, но каждый раз, когда его пальцы касались ткани, он замирал, боясь сделать больно, боясь испортить этот момент. Он хотел быть медленным, нежным, хотел запомнить каждое мгновение, зная, что то, что случится сейчас, изменит их жизнь навсегда. Но Чонгук не давал ему времени, для которого каждая секунда промедления превращалась в пытку. Омега сам потянулся к одежде, пальцы скользили по пуговицам, путались в ткани, дёргали, торопились, и в каждом его движении было столько отчаяния. Альфа мягко перехватил его запястья, убирая руки. Чонгук дёрнулся, пытаясь освободиться, но Тэхён не отпустил. Вместо этого он поднёс его ладонь к своим губам и медленно поцеловал, в самую середину, туда, где кожа была особенно тонкой и горячей. Потом вторую ладонь, нежно касаясь губами дрожащей кожи. Чонгук замер, чуть прикрыв веки, сбивчиво дыша, наслаждаясь прикосновениями губ альфы, тихо всхлипывая.             Альфа начал раздевать его сам без спешки, без резких движений. Пуговица за пуговицей, ткань медленно открывала влажную от пота кожу, и альфа видел, как грудь Чонгука вздымается от каждого его прикосновения, как под его пальцами мышцы напрягаются и расслабляются. Он замечал каждую деталь: родинку на ключице, светлый шрам на ребре, тонкие вены, проступающие на бледной коже. Он боялся забыть что-то из этого. Но Чонгук не давал ему остановиться, его руки снова потянулись к альфе, пальцы сжали его плечи, и он потянул его к себе, шепча его имя сбивчиво, прерывисто, умоляя не сомневаться, не останавливаться, не медлить, просто быть с ним, чтобы эта ночь, которая могла стать последней, стала началом их новой жизни.             Тэхён осторожно снял с Чонгука сюртук, который был порван и испачкан грязью, и отбросил его в сторону. Под ним оказалась тонкая рубашка с кружевным воротником и манжетами, почти прозрачная, прилипшая к влажной, горячей коже. Тэхён видел, как под тканью проступают ключицы, рёбра, как вздымается грудь от каждого сбитого вдоха. Он провёл пальцами по воротнику, задержался на миг, но Чонгук застонал, выгибаясь, и альфа переключился на узкие штаны, тоже грязные, с трудом поддающиеся. Он стянул их, оставляя омегу в одних батистовых панталончиках. Те были насквозь мокрыми, ткань прилипла к коже и уже не скрывала ничего: по бёдрам стекали прозрачные, тягучие дорожки, оставляя влажный блеск на бледной коже.             Запах ударил в нос с новой силой, и Тэхён на мгновение остановился, глядя на него. Чонгук лежал перед ним, растрёпанный, влажный, дрожащий, с приоткрытыми губами и мутными глазами, полными желания, он ёрзал, выгибая спину, его пальцы судорожно сжимали шкуру под ним. Тэхён не мог отвести взгляд. Он смотрел на него так, будто видел впервые, хотя знал каждую черту его лица. Его взгляд был полон желания, нежности, восхищения и страха, что он позволил себе это. Чонгук, даже в своём полубессознательном состоянии, почувствовал всё это. Он лежал перед ним, такой красивый, такой желанный, такой беззащитный.             — Вы прекрасны, господин, — прошептал Тэхён, сглотнув. — Я никогда не видел ничего прекраснее.             Чонгук, услышав это, покачал головой, и в его глазах, мутных от жара, блеснула слабая улыбка.             — Не называй меня «господин», — прошептал он. — Не сейчас… и никогда больше… Я хочу слышать своё имя из твоих уст… Говори мне «ты»… Пожалуйста, Тэхён… Скажи… что я твой…             Тэхён слышал это «ты», простое, короткое слово, но оно ударило сильнее любого признания. Он не нашёл в себе сил ответить, только коротко кивнул и стянул сюртук, оставшись в рубашке, ткань обтянула плечи, обозначила линии рук, влажно прилипла к спине. Он опустился на шкуры рядом с Чонгуком, притянул его к себе, и горячее тело омеги вжалось в его грудь, дрожа, выгибаясь, ища защиты в его объятиях. Кожа Чонгука горела под его ладонями, когда пальцы альфы скользят по его спине. Тэхён наклонился и поцеловал его глубже, так, как хотелось всегда, не сдерживаясь, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не мог сказать словами: свою тоску по этим губам, свою боль от разлуки, свою надежду на то, что это не последняя их ночь. Пальцы Чонгука скользнули в волосы альфы, сжались, притягивая голову ближе, не давая оторваться, стараясь удержать его любой ценой. Он прижал омегу крепче, чувствуя, как тот тает в его руках, понимая, что не хочет отпускать его никогда.             — Я люблю тебя, Чонгук, — прошептал он, хриплым, срывающимся голосом, — ты мой… мой свет… моя душа… моя лилия…             Чонгук застонал, чувствуя, как это слово, его имя, произнесённое с такой нежностью, проникает в самую глубину его души, согревая его изнутри, облегчая ту боль, которая разрывала его тело. Он потянулся к Тэхёну, обхватил его за шею, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как каждый сантиметр его кожи горит от желания быть ближе, быть с ним, слиться со своим альфой, стать одним целым.             — Пожалуйста, — прошептал он. — Ты нужен мне… Сейчас…             Тэхён, понимая, что ему нужно помочь омеге быстрее, что каждая минута промедления превращается для него в пытку, с трудом оторвался от его губ и начал раздевать его дальше. Он приподнялся, стянул с Чонгука чулки, целуя его щиколотки и ступни, чувствуя, как омега вздрагивает при каждом прикосновении губ к его коже, как его дыхание становится всё более прерывистым, как он закусывает губу, чтобы не закричать от удовольствия. Он медленно снял с него панталончики, оставляя лишь тонкую рубашку, и расстегнул пуговицы, распахивая её, чтобы увидеть то, что было скрыто под тканью.             Чонгук лежал перед ним обнажённый, и Тэхёну казалось, что быть прекраснее просто невозможно. Его тело было нежным, белым, с тонкой талией, которая так и просилась в руки, с чуть припухшей грудью, соски на которой были твёрдыми и напряжёнными от желания, с плоским животом, который подрагивал при каждом его прикосновении. Его небольшой аккуратный член стоял твёрдо, и с его кончика уже капала смазка, стекая по животу. Тэхён смотрел на него и едва мог дышать от переполняющего его желания, нежности и любви. Он наклонился к нему, целуя его в живот, в грудь, в шею, оставляя на его коже дорожку из поцелуев и шепча слова, которые рождались в его душе:             — Боже, как же ты прекрасен, Чонгук… — выдохнул он почти неслышно. — Ты самый... красивый человек, что я когда-либо видел… Я люблю тебя… так люблю…             Он целовал его губы, не отрываясь, и Чонгук отвечал сначала неуверенно, потом всё смелее, со всей страстью, притягивая к себе, не давая отстраниться. Но альфа и не хотел останавливаться: он плавно спустился поцелуями на шею, облизывая место, где запах омеги был особенно сильным, покрывая её влажными поцелуями, касаясь особо чувствительных мест за ухом. Плавно спускаясь ниже, к груди, альфа облизывал и покусывал кожу, чувствуя, как Чонгук выгибается ему навстречу, как его пальцы впиваются в его плечи, как он шепчет его имя, как он молит о большем. Когда он коснулся губами одного из сосков, Чонгук вскрикнул от удовольствия, схватив его за волосы. От этого звука у Тэхёна на мгновение помутилось в голове, но он заставил себя замедлиться, чтобы сначала помочь омеге снизить жар, прежде чем дать волю собственному желанию.             Тэхён спустился ниже, целуя его подрагивающий живот, ощущая, как тот выгибается под его губами, как его дыхание становится всё более частым, как его тело начинает дрожать от предвкушения. Альфа двигался губами по телу, не задерживаясь, пока не достиг того места, которое пульсировало и требовало внимания, источая сладкий, пьянящий запах, который заполнял всё вокруг. Он взял член омеги в рот, сразу наполовину, и начал ласкать его языком, проводя по головке, облизывая венчик, дразня кончиком языка уретру, чувствуя, как Чонгук вздрагивает и громко стонет при каждом его движении, как его тело начинает дрожать, как его пальцы впиваются в его волосы, притягивая ближе. Одной рукой он помогал себе, двигаясь в такт с ритмом, а второй поглаживал его бёдра, которые Чонгук, ведомый инстинктами, развёл в стороны, подставляясь ему целиком, открываясь для него.             Чонгук стонал, скулил, его разрывало от неизведанных ощущений, его тело буквально плавилось в этом удовольствии, запах его собственной смазки, стекающей по ягодицам и бёдрам, становился всё тяжелее, гуще, слаще, заполняя собой всё пространство. Он шептал имя Тэхёна и, когда он опустил глаза вниз и увидел любимого, ласкающего его плоть, с его губами на своём члене, с его глазами, устремлёнными на него самого, его тело выгнулось, и он кончил, прямо в рот альфы, теряясь в ощущениях от яркости своего первого оргазма. Его тело сотрясалось от судорог, он скулил и стонал, не в силах контролировать себя, теряя связь с реальностью. Тэхён проглотил всё, чувствуя вкус его семени, который был терпко-сладким, и продолжал облизывать почти не опадающий из-за течки член, пока Чонгук не перестал дрожать, чувствуя, как его тело успокаивается после этой встряски. Альфа гладил его по бёдрам, по животу, по телу, шепча ему слова утешения и любви, слова, которые были для них обоих важнее всего на свете:             — Тише… тише, мой хороший… Всё прошло… Сейчас станет легче… Я здесь, с тобой… У тебя получилось, любимый мой…             Тэхён поднялся, глядя на Чонгука, который лежал перед ним, всё ещё дрожащий от пережитого удовольствия, его сердце переполнялось любовью и нежностью к этому прекрасному омеге. Он наклонился и снова припал к его губам, целуя их мягко, но настойчиво, чувствуя, как омега отвечает на его поцелуй, прижимаясь к нему всем телом, как его руки, всё ещё дрожащие, обхватывают его плечи, притягивая ближе. Чонгук только что испытал свой первый оргазм: такой яркий, такой сильный, что казалось, его душа всё ещё парит где-то под потолком, не желая возвращаться в тело. Но течка не унималась и снова наполняла его жаром желания изнутри, требовала, подталкивала, не давала передышки. И Чонгук, ещё не успевший прийти в себя, уже снова тянулся к альфе, ища его губ, его рук, его тепла.             Он не понимал, чего хочет. Он никогда не был с альфой, проводя все течки в одиночестве. Его тело требовало чего-то, чему он не мог дать названия, инстинкты толкали его вперёд, влекли к Тэхёну, заставляли искать что-то, чего он сам ещё не осознавал. Ему было страшно, потому что он не знал, что его ждёт. Но страх отступал перед огромным жгучим желанием быть ближе, ещё ближе, раствориться в нём, почувствовать его целиком.             — Тэхён, — прошептал он. — Пожалуйста… Мне нужно ещё… Я хочу тебя… я не знаю… мне нужно… ближе… Я не понимаю…             Он смотрел на альфу растерянно, почти испуганно, но руки уже тянулись к нему, а тело выгибалось, подставляясь, открываясь, требуя того, чего разум ещё не мог осознать. Он выгнул спину, разводя колени, подставляясь альфе, и его руки сами потянулись к штанам Тэхёна, пальцы дрожали от нетерпения, пытаясь расстегнуть пуговицы, стянуть ткань, коснуться того, что он так отчаянно желал. Он не узнавал себя, не понимал, как может вести себя так бесстыдно, так развязно, но природа была сильнее, и каждый инстинкт, каждая клетка его тела кричали ему, что это правильно, что он должен быть с этим альфой, что его место — здесь, в его руках, в его объятиях, в его теле. Тэхён поймал его руки, сжал дрожащие пальцы в своих ладонях и посмотрел в мутные, растерянные глаза, полные страха и желания одновременно.             — Я знаю, душа моя, — сказал он тихо, стараясь говорить увереннее. — Я знаю, тебе страшно… Я помогу тебе... Я не сделаю больно…. не обижу тебя. Всё будет хорошо… доверься мне, любимый мой…             Тэхён чувствовал, как его собственное тело отзывается на запах омеги, на каждое его движение, на то, как он тянется к нему. Останавливаться уже не было сил. Он приподнялся, быстро снял с себя рубашку, оставшуюся на плечах, стянул брюки и бельё, оставаясь полностью обнажённым перед Чонгуком, который смотрел на него затуманенным взглядом, рассматривая каждую деталь его тела, его лица, его рук.             Альфа был прекрасен в своей наготе. Его тело, сильное, мускулистое, с широкими плечами и узкими бёдрами, было покрыто лёгким загаром, который подчёркивал каждый мускул, каждое движение мышц. Его грудь, широкая и мощная, была покрыта лёгким пушком тёмных волос, который спускался вниз, к подтянутому животу, к тому месту, куда Чонгук не мог не смотреть, чувствуя, как его дыхание становится всё чаще, как его тело отвечает на этот вид, как его бёдра начинают двигаться сами собой, подставляясь, требуя близости. Он смотрел на его крупный член, с багровой, влажной головкой, с пульсирующей веной вдоль ствола, и чувствовал, как слюна сама скапливается у него во рту, как его тело начинает дрожать от желания прикоснуться к этому, почувствовать его внутри, стать единым целым с ним.             — Иди ко мне, — прошептал он, протягивая руку к Тэхёну, голос был полон мольбы и нетерпения. — Пожалуйста… Я не могу больше ждать… Ты нужен мне…             Альфа лёг рядом, прижимаясь к нему, чувствуя, как горячее тело омеги прижимается к его, как руки, такие слабые и такие настойчивые, начинают гладить его грудь, его плечи, его спину, изучая каждую деталь его тела. Он поцеловал его снова, и в этом поцелуе была вся его любовь, желание, страх, надежда, обещание быть рядом, что бы ни случилось. Чонгук отвечал на его поцелуй, его тело плавилось в руках альфы, инстинкты захватывали его целиком, делая его послушным, податливым, готовым к тому, что должно произойти. Он знал, что ведёт себя развязно, за гранью всех приличий и норм, как никогда в жизни не вёл себя и даже не знал, что так можно, но природа была сильнее, и она подсказывала ему, что именно нужно делать, как правильно двигаться, как принимать альфу, как стать с ним единым целым. И всё это казалось ему нужным и естественным, как дыхание, как биение сердца, как сама жизнь, которая наконец обретала смысл в этом моменте, когда он был рядом с тем, кого любил больше всего на свете.             Тэхён, сгорая от желания, стараясь взять себя в руки, понимал, что торопиться нельзя. Чонгук хоть и был в течке, его тело было готово принять альфу, но он был девственником, и первый раз всегда был особенным, требовал осторожности и нежности, чтобы не оставить после себя боли, которая могла бы омрачить это мгновение. И потому он заставлял себя быть медленным, терпеливым, хотя внутри всё кричало о том, чтобы взять любимого, прижать к себе, стать с ним единым целым, утолить ту жажду, которая мучила их обоих.             Он лёг рядом, снова накрывая губами губы Чонгука, целуя его долго, глубоко, чувствуя, как омега отвечает ему, как его пальцы вплетаются в его волосы. Чонгук, измученный ожиданием, уже нетерпеливо покусывал его за губы, тело, извиваясь, тёрлось о тело альфы, ища новой разрядки, нового облегчения той боли и напряжения, которые скопились внизу живота. Его член, всё ещё твёрдый и влажный от смазки, скользил по животу Тэхёна, оставляя влажные следы на его коже, и каждый раз, когда он касался его, Чонгук вздрагивал, выгибаясь ему навстречу, и шептал его имя, умоляя дать больше.             — Тише, любовь моя, — шептал Тэхён, отрываясь от его губ, стараясь говорить как можно мягче. — Потерпи, милый, не нужно торопиться… Всё будет хорошо… я с тобой… Всё будет так, как ты хочешь…             Он осторожно уложил Чонгука на спину, и омега подчинился без колебаний, его тело само знало, как лечь, как повернуться, как открыться перед альфой. Тэхён попросил согнуть ноги в коленях и развести их шире, прижать ближе к животу, и Чонгук сделал это, чувствуя, как его тело раскрывается, как воздух касается того места, которое никогда ещё не было таким открытым, таким уязвимым. Он не знал, что будет дальше, никогда не делал этого, не представлял, как это происходит. Но, как ни странно, не чувствовал страха, стыда или смущения, только странное удовлетворение от того, что он принадлежит этому человеку, что он отдаётся ему, что всё происходит правильно, как и должно быть. Смазка, обильная и сладкая, вытекала из него небольшими порциями, стекая по ягодицам и бёдрам, и этот запах, такой сильный, такой пьянящий, заполнял всё вокруг, заставляя тело альфы отвечать на этот зов, член пульсировал от желания войти в эту влажную, горячую глубину, которая ждала его.             Тело омеги напряглось в ожидании, внутри него всё горело и пульсировало, прося, требуя заполнения. Он не знал, как это будет, не знал, что почувствует, только хотел больше всего на свете. Он поднял руки, потянулся к альфе, пальцы дрожали, сжимали воздух, и сбивчиво шептал его имя, почти беззвучно, умоляя продолжать. В его глазах было доверие к человеку, который держал его в своих руках и обещал не сделать больно. Омега не прятал взгляда, не стеснялся своей наготы, своей уязвимости. Ему нравилось, что альфа смотрит на него с вожделением и нежностью, что он шепчет ему слова, полные любви и восхищения, что он хвалит его, говоря, какой он красивый, какой он желанный, как он счастлив быть с ним, в этот момент, и всегда. Эти слова проникали в самую глубину его души, согревая её изнутри, делая его смелее, увереннее, готовым принять то, что должно было произойти.             Альфа сел на колени около бёдер Чонгука и медленно, осторожно, ввёл в его анус сначала два пальца. Они проникли легко, без сопротивления, тело омеги было готово к соитию, его мышцы расслабились, принимая его, обволакивая его пальцы влажным, горячим теплом. Чонгук вздрогнул от ощущения наполненности, которое разлилось по его телу, заставляя его выдохнуть с облегчением, и его глаза, устремлённые на Тэхёна, блеснули от удовольствия. Тэхён двигал пальцами внутри, медленно, осторожно, раздвигая их, подготавливая его к тому, что должно было произойти, еле сдерживая собственное нетерпение войти в него, стать с ним единым целым.             Он наклонялся, целуя его колени, его живот, опускаясь ниже, чтобы короткими движениями облизывать и посасывать головку его члена, отвлекая от возможных неприятных ощущений, которые могли бы возникнуть в этот первый раз. Тэхён спрашивал его, что он чувствует, и Чонгук пытался отвечать, но слова путались, тонули в дыхании. Он шептал что-то бессвязное: что хорошо, просил больше. Он не знал, как объяснить словами то, что творилось в его теле: каждая клетка дрожала, каждый нерв был натянут до предела, и всё внутри требовало одного — продолжения. Стоило альфе убрать пальцы, Чонгук почувствовал пустоту, которая мгновенно заполнилась ожиданием. Он следил за ним потерянным взглядом: как альфа облизал пальцы, как его глаза потемнели, как он приподнялся, нависая над ним. Их взгляды встретились, и Чонгук смотрел в эти тёмные глаза, полные такого же желания, какое горело в нём самом.             Омега ощущал, как его тело само приподнимается навстречу, как бёдра раскрываются шире, как он подставляет себя, открывается, зовёт. Сейчас ему казалось, что он знал всегда — это чувство, этот момент, этот человек. Будто вся его жизнь вела его сюда, к этому мгновению, когда он лежит перед своим альфой, обнажённый, мокрый, дрожащий, и ждёт, когда тот сделает его своим. И он не боялся. Он хотел этого всей душой, всем телом, каждой клеткой. Он хотел почувствовать его внутри себя, хотел стать частью его, хотел, чтобы этот момент длился вечность.             — Тэхён… — выдохнул он, дрожа, но без единого сомнения. — Пожалуйста… Я готов… Я хочу тебя… ты… мой единственный…             Тэхён не мог больше медлить. Чонгук извивался под ним, его тело требовало, умоляло, и он сам, чувствуя, как его собственное желание достигает предела, знал, что пришло время. Он вставил три пальца, которые, хоть и были крупными, скользили легко, смоченные обильной смазкой, и Чонгук застонал от удовольствия, сам насаживаясь на них, толкаясь бёдрами, просто следуя за этим ощущением полноты и прося альфу войти в него. Его тело было готово, открыто, ждало, но Тэхён, чувствуя, что омега всё ещё напряжён, что его мышцы сжимаются вокруг его пальцев, не спешил.             Он опустил голову и снова взял в рот налитую розовую головку. Омега вздрогнул от этой двойной стимуляции: пальцы внутри, которые двигались медленно и ритмично, и рот, ласкающий его член. Язык скользил по головке, дразнил венчик, касался кончиком уретры, и Чонгук не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать. Каждое движение, каждое прикосновение отзывалось в нём вспышками удовольствия, которые разбегались по телу, заставляя его выгибаться, дрожать, сжимать плечи альфы. Он кончил снова: резко, сильно, тело сотрясалось, он скулил, стонал, шептал имя Тэхёна, и его пальцы впивались в плечи альфы, оставляя красные следы на его коже. Он терял себя, проваливаясь в это ощущение целиком, и ничего больше не существовало для него: только этот человек, его руки, его губы, его запах, который заполнял всё вокруг. Когда спазмы начали затихать, Чонгук почувствовал, как его тело расслабляется, как мышцы вокруг пальцев Тэхёна становятся мягче, податливее, готовыми принять больше.             — Тэхён… — прошептал он, немного разочарованно. — Я хотел, чтобы ты… Я хотел чувствовать тебя внутри… Мне нужно… я хочу, чтобы ты был во мне…             Тэхён поднял голову, облизывая губы, чувствуя вкус его спермы, и улыбнулся с нежностью, глядя в его глаза, в которых ещё не угасло удовольствие.             — Мы только начали, милый, — сказал он мягко, успокаивающе. — У нас есть вся ночь впереди. Отдохни немного… Я не тороплюсь, хочу, чтобы тебе было хорошо…             Он аккуратно вынул пальцы, наблюдая, как анус Чонгука, уже неспособный полностью закрыться, пульсирует, истекая естественной смазкой, которая стекала по его бёдрам, оставляя влажные следы на шкурах. Омега был готов, течка всё ещё была на пике, его тело было открытым, ждущим, и Тэхён, чувствуя, как его собственное тело дрожит от нетерпения, приподнял его бёдра, подкладывая подушку, чтобы ему было удобнее, чтобы он мог войти глубже, легче, без боли. Он приставил крупную головку своего члена к его входу, чувствуя, как влажное, горячее тепло касается его кожи, как его сердце бьётся так же, как и у омеги, и на мгновение остановился, глядя в глаза Чонгука, которые смотрели на него с такой любовью, с таким доверием.             — Я люблю тебя, — прошептал он. — Ты — моя жизнь… всё, что у меня есть. Я никогда не любил никого так, как люблю тебя…             Он наклонился, накрывая его губы глубоким, долгим поцелуем, и толкнулся, входя в него. Поцелуй заглушил громкий стон Чонгука, который почувствовал, как его тело наполняется альфой, как он становится единым целым с ним, как его душа находит ту половинку, которую искала всю жизнь. Тэхён двигался медленно, осторожно, проталкиваясь в тугую узость, ощущая, как каждый миллиметр его тела обхватывается влажным, плотным жаром, как его член погружается в это блаженство, пока не вошёл до конца. Чонгук обхватил его ногами, прижимая к себе, его пальцы впились в плечи альфы, и он перестал дышать, когда Тэхён остановился, давая ему время привыкнуть к ощущению наполненности.             Он отстранился немного, чтобы посмотреть в глаза Чонгука, и увидел слёзы на его ресницах, от осознания того, что они, наконец, вместе, что они принадлежат друг другу. Он провёл пальцами по его щеке, стирая влажные дорожки, и прошептал слова утешения, такие простые и такие значимые:             — Тебе больно? Потерпи, жизнь моя… любимый… ты теперь только мой…             Чонгук покачал головой, чувствуя, как его сердце переполняется этим чувством, которое не имело названия, но было всем, что имело значение, всем, что было важно в этом мире.             — Мне хорошо, — прошептал он и выглядел таким счастливым. — Мне так хорошо… как не было никогда… Я чувствую тебя внутри… и ты… мой…             Тэхён чувствовал, как Чонгук сжимает его изнутри, как его тело, податливое и горячее, начинает двигаться ему навстречу, ёрзая бёдрами, пытаясь ускорить ритм, глубже принять его. Он начал двигаться медленно, сдерживая себя из последних сил, хотя каждый нерв его тела кричал о том, чтобы ускориться, чтобы войти резче, чтобы слиться с этим омегой в едином ритме. Он не хотел кончить раньше него, хотя Чонгук уже кончил дважды, и каждый раз его оргазм был таким ярким, таким сильным, что омега терял связь с реальностью, возвращаясь к жизни только благодаря запаху любимого альфы и его сильным рукам, которые удерживали его от падения в бездну удовольствия.             Альфа двигался осторожно, но постепенно, чувствуя, как стенки омеги привыкают к нему, как они становятся более податливыми, более влажными, он начал ускоряться. Каждое его движение отдавалось в теле Чонгука, заставляя его стонать всё громче, скулить, метаться. Его пальцы блуждали по телу альфы, спине, шее, плечам, оставляя красные следы на его коже. Он чувствовал, как член Тэхёна касается его простаты, и каждый раз, когда это происходило, перед его глазами взрывались звёздочки наслаждения, заставляя его забывать, где он находится, кто он, что происходит вокруг. Он чувствовал только одно: его любимого, который был внутри него, который двигался в нём, который делал его целым, наполненным до краёв любовью и светом.             — Тэхён, — прошептал он, сбивчиво, прерываясь от стонов, от этого бесконечного удовольствия, которое разрывало его изнутри. — Пожалуйста… быстрее… Я так близко… я снова…             Тэхён, услышав это, ускорился, чувствуя, как его собственное тело начинает дрожать от напряжения, как его мышцы напрягаются, готовясь к финальному толчку. Он смотрел в глаза Чонгука, в которых, даже в этом безумном состоянии, горели только любовь и доверие. И когда он почувствовал, как омега снова кончает, как его мышцы сжимаются вокруг него, как его тело выгибается навстречу, как его крик удовольствия разрывает тишину комнаты, Тэхён отпустил себя, с рыком входя в него глубоко, до самого основания, чувствуя, как его собственная разрядка разливается по всему телу, как он наполняет своего омегу, изливая обильно внутри, оставляя в нём частицу себя, которая будет с ним навсегда.             Он замер на мгновение, чувствуя, как их дыхание выравнивается, как их сердца бьются в унисон, как их тела, всё ещё соединённые, пульсируют в такт этому единству, как их души сливаются в одно целое. Он осторожно вышел из омеги и лёг рядом, поворачивая Чонгука на бок, прижимая к себе, обнимая его так крепко, как только мог, чувствуя, как его тело, всё ещё дрожащее после пережитого удовольствия, прижимается к нему, ища защиты. Он шептал ему слова, которые не могли выразить всего того, что он чувствовал, но были всем, что он мог дать ему в этот момент:             — Спасибо тебе, любимый мой… что ты есть. Спасибо, что доверился мне… что выбрал, что любишь… жизнь моя, мой Чонгук… только мой…             Чонгук прижался к нему, утыкаясь носом в его шею, вдыхая нужный запах, который теперь смешался, став их общим. Дыхание выравнивалось, тело постепенно отпускало напряжение, течка временно отступила, и он позволил себе расслабиться в этой тишине. Всё остальное перестало существовать: их разница в статусе, недавняя погоня, похищение, страх за завтрашний день, невозможность быть вместе. Ничего этого не было. Был только этот момент — когда они лежали, переплетённые телами, мокрые, горячие, обессиленные, но наполненные до краёв близостью и взаимной любовью. И этого оказалось достаточно, больше, чем у них было когда-либо. Чонгук был сейчас, как никогда, уверен: что бы ни случилось, они будут вместе. Он не произносил этого вслух, но внутри себя уже дал обещание, никогда не отпускать больше своего альфу, и не собирался его нарушать.