Змеиный венец для львицы

***

Перо в руке Гермионы зудело, как назойливое насекомое. На столе перед ней уже лежала кучка смятых и порванных листов. В комнате было тихо, только редкое потрескивание поленьев в камине и лёгкий скрип старых стен, которые, казалось, подслушивали. Она перечитала очередную начатую строчку и с раздражением перечеркнула её. «Гарри, мне нужно, чтобы ты…» — звучало так, будто она снова собирается раздавать указания в духе пятого курса. «Гарри, я знаю, что у тебя много дел, но…» — слишком похоже на жалобу. «Гарри, это о Люциусе Малфое» — честно, но словно удар по лбу. Она откинулась на спинку стула, зажмурилась, вдохнула глубже. За окном темнело, узкая полоска неба между башнями становилась густо‑синей. Внизу, где‑то далеко, глухо шуршал живой Хогвартс.

Это не эссе, Гермиона. Это всего лишь письмо. Он либо приедет, либо нет.

Она взяла новый лист, аккуратно окунула перо в чернила и, почти не давая себе времени на сомнения, написала:

«Гарри,

Мне нужно, чтобы ты приехал в Хогвартс.

Это о Люциусе Малфое и о Драко. Связано с тем, что мы нашли здесь. В письме объяснить не могу — слишком опасно.

Пожалуйста, просто приедь.

Г.»

Сухо. Грубо. По делу. Она прочла ещё раз, кивнула сама себе и, к собственному удивлению, не стала вырывать лист. — Этого достаточно, — вполголоса сказала она. — Остальное скажу в лицо. На жердочке у окна сидела сова — та самая, что таскала ей корреспонденцию из Министерства: умная, с недоверчивым взглядом, который очень подходил настроению вечера. Сова наклонила голову набок, будто оценивала, насколько её хозяйка вменяема. — Пора, — сказала Гермиона. Она подошла к окну, аккуратно привязала письмо к тонкой лапке. — К Гарри Поттеру, — отчётливо произнесла она. — Как можно скорее. Сова ухнула, расправила крылья и выскользнула в узкое окно, исчезнув в темноте. Гермиона ещё несколько секунд стояла, глядя в ночное небо. Потом закрыла ставню, вернулась к столу и, вместо того чтобы сесть, просто опустилась на кровать, так и не раздеваясь. Сон пришёл поздно, рваный, вперемешку с коридорами Азкабана и зелёными глазами, в которых снова и снова вспыхивало немое «почему».

***

Гарри приехал на третий день, как всегда не вовремя и именно тогда, когда без него уже никак. Макгонагалл позвала их обоих одним коротким: «В мой кабинет. Сейчас». Гермионе этого было достаточно, чтобы понять: письмо дошло, ответ — вот он. Когда они вошли, Гарри уже был там. Он стоял у окна, чуть сутулясь, мантия аврора сидела на нём так, будто он в ней спал. Волосы — ещё более растрёпанные, чем в школе, очки с новой оправой, старая линия упрямства в подбородке и новая — усталости где-то между бровями. В руках он мял сложенный конверт, судя по краю, именно тот, который недавно летел через ночное небо. Он повернул голову на звук двери. — Профессор, — кивнул он Макгонагалл. — Гермиона. Потом взгляд чуть сузился. — Малфой. — Поттер, — откликнулся Драко с привычной тягучей язвительностью. Она почти автоматически ложилась на язык, как заклинание, отработанное до автоматизма. — Садитесь, — сказала Макгонагалл, указывая на кресла. — Нам всем предстоит неприятный разговор. Они уселись: Гермиона — прямо, почти по‑ученически, Драко сел откинувшись, закинув ногу на ногу, будто это был очередной скучный приём, Гарри устроился напротив, по‑прежнему с конвертом в руке. Некоторое время он молчал, смотря на Гермиону. В этом взгляде не было ни восторга от встречи, ни раздражения. Только усталый вопрос. — Что ты делаешь, Гермиона? — наконец спросил он. — Объясни мне, что происходит. Голос был ниже, грубее, чем раньше, но в интонации слышался тот самый знакомый оттенок: «Ты опять влезла туда, куда даже я бы не полез». Она выдержала его взгляд, хотя внутри всё чуть сжалось. — Пытаюсь не дать одной книге решить, кто должен сгнить в Азкабане, а кто — нет, — спокойно ответила она. — И, заодно, не дать ей сделать из Драко послушную марионетку. — И кто тебя об этом просил? — Гарри резко мотнул головой. — Люциус Малфой? Драко? Нарцисса? Министерство? Магическая Британия? Он хмыкнул. — Или ты просто увидела дыру, в которую кто‑то падает, и решила, что обязана её заделать? — Никто не просил, — сказала Гермиона. — Именно поэтому я этим и занимаюсь. Драко мельком на неё посмотрел. Это был тот случай, когда её честность действовала ему на нервы не меньше, чем дневник. Макгонагалл слегка постучала пальцами по столу. — Мистер Поттер, — сказала она твёрдо, — давайте я сэкономлю нам всем время. Хогвартс уже замешан в истории, где оживший дневник Слизерина связан с магией мисс Грейнджер и мистера Малфоя. Она кивнула в сторону двух кресел. — В этой истории Азкабан и Мэнор уже используются как наживка. И если мы не вмешаемся, очень скоро условия начнёт диктовать не Министерство и не Визенгамот, а эта книга. Гарри стиснул в пальцах конверт так, что край чуть надорвался. — Я читал письмо, — сказал он. — В нём было очень мало, и это насторожило меня сильнее, чем если бы там были три свитка подробностей. Он перевёл взгляд на Гермиону. — Рассказывай. Всё. И быстро. Гермиона коротко кивнула. Она говорила без лишних деталей, но и без смягчений: о том, как они с Драко нашли дневник и как тот «проснулся» на их крови, как начал записывать мысли и воспоминания, как впитал в себя и её войну, и его Азкабан, и Нарциссу в оранжерее. Потом о видении. Коридор тюрьмы. Слова о пересмотре. Люциус, выходящий навстречу свету. Мэнор. Нарцисса, бегущая к нему. И фраза, проступившая на странице: «Я могу, если ты позволишь». Пока она говорила, Драко молчал, глядя в пол. Слышать это из чужого рта было так, будто ему показывали его же сон на экране перед аудиторией. — Я остановила это, — закончила Гермиона. — Дёрнула его руку. Дневник не успел ничего… сделать. Она мотнула подбородком в сторону. — Но он не остановится. Он нашёл слабое место и будет давить туда снова. Некоторое время Гарри молчал. Потом медленно вдохнул. — То есть, — сказал он, — у вас в башне сидит нечто, что знает, чего вы хотите больше всего, и продаёт вам красивые версии этой мечты, а потом собирается попросить за это счёт. Он скривил губы. — Что‑то в этом до боли знакомое. Он повернулся к Драко. — А ты, — произнёс он, — в каком месте решил, что вообще имеешь право играть в эти игры? Вопрос прозвучал жёстко, но без той злости, что была в школе. Скорее, как у человека, который слишком хорошо знает цену подобных решений. Драко поднял глаза. Взгляд его был не дерзким и не подыгрывающим — прямым. — В том месте, где понял, что если я ничего не сделаю, отец так и умрёт в камере, а мать — в Мэноре, — ответил он. — И никого, кроме меня, больше не волнует, где именно это произойдёт. Он чуть пожал плечами. — Твоя совесть, Поттер, называй как хочешь. Мой отец уже отработал в прошлый раз, когда ты спас мою мать на суде. Не волнуйся, на этот раз я рассчитывал только на себя. Уголок его рта дёрнулся. — Пока Грейнджер не решила, что моя личная пропасть — её личный проект. — Если бы это была только твоя пропасть, — сказала Гермиона резко, — я бы, может, и дала тебе в неё свалиться. Но она уже тянет за собой и Нарциссу, и Макгонагалл, и, чёрт побери, весь замок. Она повернулась к Гарри. — Дневник привязан к Хогвартсу. К нашей магии. К людям, которые здесь были и будут. Если он сейчас научится торговаться судьбой Люциуса, завтра он пойдёт к кому‑то ещё. К тем, у кого нет ни меня, ни тебя, ни Макгонагалл. Гарри прикрыл глаза, как будто прислушиваясь к чему‑то внутри — отзвуку других историй, других сделок. — Я не верю, что Люциуса можно просто так вытащить, — сказал он. — И ты это знаешь. Он открыл глаза. — Но я верю в две вещи. Первая: дневник не даёт ничего бесплатно. Вторая: если есть хоть одна щель в бумагах, через которую можно хотя бы облегчить этот приговор, — я обязан её найти. Он перевёл взгляд на Макгонагалл, потом снова на Гермиону. — Я полезу в это дело, — сказал Гарри. — Архивы, приговор, сопроводительные письма, внутренняя переписка. Посмотрю, кто и почему был так счастлив записать «без права пересмотра». Если там есть хоть миллиметр, за который можно зацепиться, — я зацеплюсь. Он слегка приподнял ладонь. — Но без обещаний. И без иллюзий. Я не тот кто щёлкнет пальцами и вытащит старого Пожирателя Смерти за пару дней. — И нам не нужен такой, — устало сказала Гермиона. — Нам нужен Гарри, который умеет вгрызаться в систему. Он криво ухмыльнулся. — С этим у меня неплохо, — признал он. Взгляд его стал жёстче. — И взамен я хочу одно. Он посмотрел сначала на неё, потом на Драко. — Никаких сделок с книгой. Никаких «я просто посмотрю, что он предлагает». Никаких «это всего лишь слова». Если я узнаю, что вы заключили с этим… чем‑то хотя бы полуслово, — я не посмотрю что война закончилась. Драко усмехнулся. — Ты только этого и ждал, да? Повода снова иметь полное право меня ненавидеть. — Не льсти себе, — отозвался Гарри. — У меня и без тебя хватает людей, с которыми всё сложно. Он поднялся. — Я дам знать, как только что‑то выясню. Если дневник начнёт крутить вас сильнее — Гермиона, пиши. Даже если я в этот момент сижу по горло в отчётах. — Ты всегда сидишь по горло в отчётах, — заметила она. — И это никого никогда не останавливало, — согласился он.

***

Коридор за дверью кабинета встретил их тяжёлой, странной тишиной. Они вышли втроём, но уже у первой лестницы Макгонагалл свернула в сторону Большого Зала, оставив их троих в длинном пустом пролёте. Гарри остановился у ближайшего окна, глядя на внутренний двор, где снег ещё держался клочьями в тенях. — Ещё раз, — сказал он, не оборачиваясь, — чтоб потом никто не делал вид, будто не понял. Он повернулся к ним. — Я делаю это не потому, что Драко Малфой внезапно вызвал у меня приступ жалости. И не потому, что мне скучно в Аврорате. Я делаю это потому, что если я не попробую, я потом не смогу смотреть в глаза Нарциссе. Он чуть прищурился. — И потому что я очень не хочу, чтобы решение о судьбе Люциуса Малфоя принимала книга, а не люди. — Мы услышали, — сказала Гермиона. Гарри чуть мягче посмотрел на неё. — А теперь вопрос, который я должен был задать сразу, — сказал он. — Зачем тебе всё это, Гермиона? Он развёл руками. — Ты могла спокойно сидеть в библиотеке, писать трактаты об артефактах, преподавать. Почему ты снова стоишь между всеми и пропастью? Тебе мало войны? — Мало, — отрезала она. — Мало попыток. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я слишком хорошо знаю, как выглядит эта пропасть изнутри. Азкабан, пещера, отделение памяти родителей — выбери любую. И если я могу хотя бы попробовать не дать кому‑то ещё туда свалиться, я буду это делать. Гермиона сделала глубокий вдох, и сделала шаг ближе, сокращая расстояние между ними. — А если я оставлю это только на тебя, ты в итоге сваришься в собственном чувстве вины и бюрократии. Извини, но я не доверяю тебе один этот фронт. — Прекрасно, — усмехнулся Гарри. — Меня ещё никогда так вежливо не называли некомпетентным. Он перевёл взгляд на Драко. — И не думай, что я делаю это для тебя, — повторил он. — Я делаю это, чтобы через десять лет мы все могли хотя бы как‑то жить со всем, что случилось. Он качнул головой. — И чтобы, если вдруг дневник решит, что ему всё равно, я мог хотя бы честно сказать: «Я пытался». Он уже шагнул к ближайшему камину, когда остановился, будто вспомнив что‑то, и опять повернулся к Гермионе. — Кстати, — сказал Гарри неуверенным тоном, почесав затылок, — Рон просил передать. У Гермионы внутри всё мгновенно напряглось, будто кто‑то натянул струну. — Что именно? — спросила она слишком быстро. Гарри на долю секунды замялся. — Если… будет возможность, — произнёс он осторожно, — поговори с ним. Он отвёл взгляд в сторону. — Он… не всё переварил. Войну. Нас. То, что ты здесь, а он — нет. И то, как вы… разошлись. Он снова посмотрел на неё. — Он не просил извинений. Он просил разговора. Хоть какого‑то. Имя Рона прозвучало в коридоре, как заклинание, к которому никто не был готов. В груди у Гермионы что‑то болезненно свело: кухня «Норы», рыжие волосы, шахматы, смех, крики в палатках, потом — ссора, слова, от которых до сих пор хотелось выть, если их вспоминать подробно. — Конечно, — сказала она. — Разумеется. Голос её остался ровным, но Драко, стоявший рядом, услышал металлическую нотку, которой не было, когда они говорили об Азкабане. Она выпрямилась. — Если он хочет поговорить, пусть пишет сам, Гарри. Я не телепат и не бегаю по чужим просьбам «попроси передать». Она чуть приподняла подбородок. — Когда он будет готов не через третьих лиц, а сам, я подумаю. Гарри нахмурился. — Это не ультиматум? — тихо спросил он. — Понимай как хочешь, — отрезала она. — Я по горло сижу в чужой боли, Гарри. Пусть хоть за свою, ради разнообразия, он возьмёт ответственность сам. Гарри какое‑то время молчал, потом коротко кивнул. — Я передам, — сказал он. — Как есть. Он шагнул в камин, бросил щепотку порошка, зелёное пламя вспыхнуло и проглотило его с головой. Коридор снова стал пустым.

***

— Интересно, — негромко сказал Драко, глядя на всё ещё чуть потрескивающее после камина пламя, — вот сейчас ты была честнее, чем за всё время, пока мы обсуждали дневник. Гермиона резко повернулась к нему. — Это не твоё дело, Малфой, — сказала она. — Я, кажется уже говорила тебе об этом. Он приподнял бровь. — Удивительно, — заметил Драко. — Про моего отца, мою мать, мой дом и мои сделки с судьями — это, значит, твоё дело. А как только речь заходит о твоём дорогом Уизли, всё вдруг становится «не моим». В голосе было не столько издевательство, сколько внимательное любопытство. Он нащупал её нерв и теперь осторожно нажимал. — Я не обсуждаю с тобой свою личную жизнь, — отрезала она. — Ни прошлую, ни нынешнюю. У тебя и без этого хватает тем для сплетен и самоанализа. — Сплетни меня не интересуют, — пожал плечами он. — А вот то, что человек, который готов в одиночку бодаться с Азкабаном и дневником, просит Поттера о помощи, но отказывается принять одно невинное сообщение, — это, как минимум, занятная асимметрия. Гермиона сжала пальцы так, что побелели костяшки. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Ни о том, что между мной и Роном было, ни о том, что разрушилось. И я не собираюсь устраивать тебе развлекательную лекцию на эту тему. Она развернулась. — У тебя есть дневник, мать, отец и вся остальная твоя драма. У меня — свои. Разделение труда, помнишь? Он поймал в её голосе то, чего не слышал даже, когда они говорили об Азкабане: не просто боль — злость, направленную внутрь. Словно любое упоминание Рона било по ней не по сердцу даже, а по тому месту, где она привыкла считать себя рациональной. Он усмехнулся, но уже мягче. — Расслабься, Грейнджер, — сказал Драко. — Я не настолько любопытен, чтобы рыться в твоих обломках, пока собственные не разобрал. Уголок губ дёрнулся. — Просто… удивительно видеть, что есть тема, при которой ты теряешь контроль раньше меня. Она фыркнула. — Не обольщайся, — бросила она. — Если ты решишь сунуть туда нос ещё раз, контроль я верну очень быстро. На твоей челюсти. — Угроза зафиксирована, — отозвался он. — Пойду запишу в дневник: «Гермиона Грейнджер всё ещё умеет кусаться, когда речь о Роне Уизли». — Попробуй, — спокойно сказала она и пошла по коридору вперёд. Он остался стоять на секунду, глядя ей вслед. Внутри у него странно скрестились две реакции. С одной стороны, облегчение: оказывается, не он один живёт с теми, чьи имена до сих пор режут горло. С другой, раздражающее, неприятное тепло мысли: вот она, ещё одна трещина, по которой дневник когда‑нибудь попробует ударить.

Интересно, — холодно подумал он, — если когда‑нибудь книга покажет ей Рона, он будет таким же безупречно собранным, как отец в оранжерее?

Ответа он не хотел знать. — Идёшь? — обернулась Гермиона через пару шагов, заметив, что он отстал. — Или останешься тут драматично смотреть в камин? — Иду, — сказал он. — Вдруг Поттер по дороге к Министерству оставил где‑нибудь ещё пару «попросил передать». Надо успеть спрятаться. Она закатила глаза, но уголок её губ всё‑таки дрогнул. Они пошли по коридору рядом, в редком для них согласии по скорости и направлению шага. Где‑то высоко над ними, в башне без окон, чёрный дневник лежал на своём пьедестале и, возможно, шевелил страницами, прислушиваясь сразу к двум разным, но одинаково раненым сердцам. Но пока что замок слышал только отдалённое эхо их голосов и стук двух пар шагов, идущих в ногу почти случайно.