Змеиный венец для львицы

***

Тишина в башне была вязкой, как зелье, которое забыли снять с огня. Гермиона сидела за низким столом, на котором лежали свитки, перо и чернильница, и смотрела не на дневник, не на текст, а на Драко. Дневник, вопреки ожиданиям, вёл себя безупречно прилично: обложка плотно закрыта, никаких дрожащих строк на полях, никакого едва заметного свечения под кожей. Просто чёрная книга на камне. Слишком чёрная. Слишком спокойная. Вся настоящая буря сейчас была не в нём. Драко устроился у стены, чуть в стороне от стола, так, чтобы и до неё, и до дневника было одинаково далеко. Он сидел, откинувшись затылком на камень, одну ногу вытянул вперёд, вторую поджал, пальцы сцепил так крепко, что костяшки побелели. Он не смотрел ни на книгу, ни на потолок. Его взгляд был направлен куда‑то в пустоту — в одну точку на серой стене, где не было ничего, кроме грубо отёсанного камня. Со стороны это выглядело почти спокойно. Но Гермиона за последние годы научилась различать градации молчания. Это молчание было не тем, что приходит после ссоры или усталого дня. В нём не было ни злости, ни привычной язвительности, ни даже показного презрения. Оно было тяжёлым, как свинец, и опасным именно своей неподвижностью. Он не притронулся к дневнику с того момента, как она дёрнула его руку прочь от обложки. Не сделал ни одной попытки подойти ближе, положить ладонь или хотя бы задать вопрос. Но и отступить подальше не пытался. Сидел на расстоянии вытянутой руки: достаточно близко, чтобы чувствовать, что дневник здесь, и достаточно далеко, чтобы не признаться себе, как сильно его туда тянет. Он не притронулся ни к чему вообще. Обычно у него в руках всегда что‑то оказывалось: перо, цепочка, край мантии, палочка. Сейчас — ничего. Пальцы сцеплены, руки неподвижны. Даже ногой он не отбивал привычный невидимый ритм, которым всегда заполнял паузы. С момента того видения он ещё и не ел. Они спустились к Макгонагалл, выслушали её сухое «до утра — никакого дневника, никакой башни» и разошлись по своим комнатам. Гермиона по привычке выпила чашку остывшего чая. Драко — совсем ничего. Ни жалоб на голод, ни привычной иронии на тему «диеты Азкабана». Только вода из графина, глоток, второй, и снова эта тишина. Теперь они вернулись сюда не по приказу, а потому, что и она, и он не смогли сидеть в стороне, зная, что дневник после такого фокуса просто лежит себе спокойно, как ни в чём не бывало. Гермиона предложила хотя бы пролистать страницы не касаясь обложки, не вызывая отклика, просто посмотреть, не оставил ли он после себя каких‑то следов. Драко молча пожал плечами и пошёл за ней. Следов не оказалось. Пустые, неподвижные листы. Как будто то, что он только что сделал с их головами, даже не заслужило записи. Она терпела молчание минут пять. Потом ещё десять. Потом поняла, что если не заговорит, оно начнёт разъедать её не меньше, чем его. — Ты понимаешь, что он тебя обманул? — произнесла Гермиона. Голос, к её облегчению, не дрогнул. — Не в каком‑то абстрактном, философском смысле. А очень конкретно. Он показал тебе ложь, собранную из твоих желаний. Драко оторвался от своей точки на стене не сразу. Похоже, часть его всё ещё была там, в оранжерее, куда дневник так щедро пустил его на пять секунд. — Я в состоянии отличить рекламную иллюзию от реального приговора, — хрипло ответил он. — Даже без твоих подробных комментариев, Грейнджер. Голос был сиплым, словно он кричал весь день. Хотя за всё это время он ни разу не повысил его. — Тогда почему ты сидишь так, будто у тебя из рук выбили что‑то настоящее? — мягко спросила она. Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Потому что, — медленно сказал Драко, — если три года подряд жить с мыслью, что всё, чего ты хочешь, — невозможно, а потом на пять секунд увидеть картинку, где это невозможное стоит в дверях, дышит и обнимает твою мать… Он сжал пальцы сильнее, костяшки на руках совсем побелели. — …мозг, как ни странно, реагирует. Даже если ты прекрасно знаешь, что тебя держат за полного идиота. Гермиона помолчала. Слова, которые приходили в голову, были опасно похожи на банальности. «Всё будет хорошо», «мы найдём выход», «это только картинка» — всё это звучало особенно фальшиво рядом с тем, что он видел. Там не было героизма или патетики. Там были Нарцисса и Люциус — живые, старше, уставшие, но вместе. То, чего у него отобрали не на картинке, а в реальности. — Ты задал мне вопрос, — сказала она тихо. — Там, перед тем, как мы поднялись от Макгонагалл. Сможем ли мы вытащить Люциуса без дневника. Она перевела взгляд с его рук на лицо. — Ответ всё тот же. Думаю, да. Шанс маленький. Но он есть. Он посмотрел на неё с усталой иронией. — Величайшая Грейнджер, — сказал он. — Всё ещё верит, что мир можно чинить руками и бумагами, а не сделками с древним артефактом. Он криво улыбнулся. — Впрочем, будь честна: ты просто ненавидишь мысль, что кто‑то, кроме тебя, будет держать за горло магическое равновесие. — Ты удивишься, — отозвалась она, — но мне хватает моих собственных кошмаров. Она чуть придвинулась вперёд, не дотрагиваясь, но уменьшая расстояние. — Драко, мы вдвоём не вытащим его из Азкабана. Как бы ни хотели. Я знаю законы, я видела дела, я работаю с этим всё это время. Нам нужен кто‑то, у кого есть ключ к тем дверям, куда мы сами не войдём. Он прищурился, и в этом прищуре было и раздражение, и опасливый интерес. — Ты так красиво подводишь к имени, — заметил Драко. — Прямо чувствую, как в воздухе шевелится чей‑то нелепый шрам. Давай уже, не тяни. — Гарри, — сказала она. Он театрально закатил глаза и откинул голову к стене. — Разумеется, — протянул он. — Кто же ещё. Гарри Поттер, мальчик‑чудо, теперь ещё и официальный святой дух Аврората. Сейчас спустится с небес, помашет палочкой, и все забудут, за что вашего драгоценного Люциуса туда посадили. Он наклонил голову, глядя на неё с явным сарказмом. — Грейнджер, ты головой ударилась в той пещере, куда вас таскал Дамблдор, или это хроническое? Она не отвела взгляда. — Это не шутка, — спокойно ответила Гермиона. — И не сказка про волшебную палочку. В отделе авроров Гарри сейчас не просто «один из». К нему прислушиваются. Он видел всех нас на войне. Он видел твой дом. Он видел, как Нарцисса лгала Волдеморту, и знает, что без этого мир сейчас был бы другим. Она сказала последнюю фразу ровно, но внутри всё равно дёрнулось старое воспоминание: лес, шёпот Нарциссы, тяжёлое тело Гарри, притворившегося мёртвым. — Он уже однажды вмешался, — напомнила она. — На суде. Ты помнишь. Драко едва заметно скривил губы. Помнил он слишком хорошо. Помнил, как Поттер стоял посреди зала, говорил: «Нарцисса Малфой солгала Волдеморту, спасла мне жизнь», — и вся эта фраза звучала как плевок. Не столько в сторону Волдеморта, которого уже не было, сколько в сторону семьи, в которой было слишком много. Благодарный, правильный Поттер, дающий показания в пользу его матери. Поттер, без которого приговор мог оказаться совсем другим. — Тогда он спасал ваш прекрасный новый мир, — резко сказал Драко. — Мать была идеальной фигурой для примера: благородная женщина, пошедшая против Тёмного лорда, чтобы спасти избранного мальчика. Даже «Пророк» мог это проглотить. Он усмехнулся одними уголками губ. — Отец — совсем другая история. Грязная. Неприятная. Без красивых речей и счастливых финалов. Ты правда думаешь, Поттер влезет в это болото добровольно? — Я думаю, что если я попрошу, — спокойно ответила она, — он хотя бы выслушает. Она чуть пожала плечами. — Гарри много раз влезал во что‑то, во что никто другой в здравом уме лезть не стал бы. Иногда глупо, иногда гениально, чаще всего — где-то посередине. Но когда дело касается людей, за которых он чувствует ответственность, он не отворачивается. — А с чего бы, по‑твоему, он чувствовал ответственность за моего отца? — хлёстко спросил Драко. — В свободное от героизма время? Из любви к Малфоям? Или потому что я так очарователен, что никто не может устоять? — Он не чувствует ответственность за Люциуса, — честно сказала Гермиона. — Он чувствует ответственность за то, что с нами сделали война и суды. Включая Нарциссу. Включая тебя. Включая тот факт, что Азкабан до сих пор стоит, а дементоров официально вывели, а по факту… Она осеклась, но взгляд не отвела. — Гарри не обязан тебе ничем. Но он обязан мне. И я воспользуюсь этим. Он коротко, сухо рассмеялся. — Прекрасно, — сказал Драко. — Добавим ещё один пункт в и без того впечатляющий список того, чем я буду тебе косвенно обязан. Спасение от драки. Лечение в туалете. Тосты. Сейчас ещё и попытка вытащить моего отца через вашего золотого мальчика. Он качнул головой. — Ты становишься опаснее дневника, Грейнджер. Тот хотя бы честно пишет, что хочет взамен. — Ты мне ничего не должен, — жёстко отрезала она. — Ни за туалет, ни за тосты, ни за Гарри. Если хочешь, можешь считать, что я это делаю для себя. Для Макгонагалл. Для того мира, который я всё ещё отчаянно пытаюсь удержать в куче. Для Нарциссы, в конце концов. Она сделала паузу. — Но не для тебя лично. Так легче? Он промолчал. На секунду в глазах мелькнуло что‑то похожее на растерянность: как будто ему выдернули привычный рычаг, за который он собирался тянуть. — Ты же понимаешь, — медленно произнёс он, — что если Поттер начнёт за меня хлопотать, меня в этом мире сожрут окончательно. Все эти люди в Хогсмиде, все эти читатели «Пророка», даже те, кто вчера меня бил, скажут: «Ага, Малфой снова выкрутился, потому что его любимый герой пришёл и всё исправил». Он усмехнулся криво. — Я и так здесь чужак. После такого стану… чем‑то вроде личного проекта Поттера. — Уже говорят, — спокойно ответила Гермиона. — Про амнистию. Про приговор. Про Нарциссу. Про тебя. Она вздохнула. — Ты живёшь не в мире справедливости, а в мире чужих версий событий. И тебе придётся выбирать, что для тебя важнее: то, что они говорят, или то, что ты можешь сделать или не сделать. — Ты слышишь себя сейчас? — спросил Драко. — Такие вещи должен говорить я, циничный Малфой, а не ты, свет морали. — Война делает с людьми странные вещи, — сухо сказала Гермиона. — Некоторым добавляет цинизма, некоторым — седых волос, некоторым — понимание, что красиво и правильно не всегда одно и то же. Она посмотрела прямо на него. — Гарри не должен тебе прислуживать. Но он может сделать кое‑что, чего не можем мы. Например, передать письмо. Или добиться разрешения на короткую встречу. Или хотя бы поднять вопрос о пересмотре условий содержания. Это уже больше, чем всё, чем реально обладает дневник. Дневник даёт тебе картинки. Гарри может дать тебе факт: «да, я попытался» или «нет, я отказался». Слово «факт» прозвучало особенно тяжело. Он шумно выдохнул, чуть запрокидывая голову к стене. — И ты так уверена, — уточнил он, — что он сделает это, если ты попросишь? Не начнёт морализировать про то, что «каждый платит по счетам», не скажет своим потрясающе благородным голосом: «Драко, некоторые вещи нельзя исправить»? Гермиона на миг отвела взгляд в сторону, туда, где на столе неподвижно лежал дневник. — Гарри говорит много глупостей, — честно призналась она. — И много правильных вещей не в те моменты. У него талант наступать на собственные принципы каждую вторую неделю. Но когда я по‑настоящему прошу его о чём‑то, он слушает. Она чуть помедлила. — Если я скажу: «Гарри, я вижу, как Нарцисса гаснет, и знаю, что приговор Люциусу был не только про справедливость, но и про политики, и про страх, и про всё, что мы тогда не успели остановить», — он хотя бы сядет за стол и будет думать. Она вернула взгляд на Драко. — Я не уверена, что он сможет что‑то сделать. Но я уверена, что он попробует. А это уже больше, чем те пять секунд вранья, которые показал тебе дневник. Он долго молча разглядывал её, словно пытаясь найти в её словах подвох. — А если он откажет? — спросил он наконец. — Ты подумала об этом, гениальный стратег? — Да, — так же прямо ответила Гермиона. — Подумала. Она чуть поджала губы. — Тогда у тебя останется дневник. И ещё одна обида на Поттера. И ещё одно подтверждение того, что мир устроен несправедливо. Но в отличие от красивой сцены из головы книги, здесь будет конкретный факт: он мог — и не сделал. Она пожала плечами. — И уже тебе решать, что с этим делать дальше. Он отвёл взгляд, вернув его к своей пустой точке на стене. Тишина снова села между ними, но уже другая, не свинцовая, а более напряжённая, как натянутая струна. Гермиона вдруг ясно поняла, что сейчас решает не только то, пойдёт ли она к Гарри. Сейчас решалось, будет ли у дневника единственный путь к Драко — через голую боль Азкабана и оранжереи, или у него появится конкурент: пусть слабый и неидеальный, но человеческий путь. — Когда ты собираешься… — он чуть дёрнул плечом, словно ему самому было неприятно это произносить, — идти к нему? — Сегодня вечером напишу письмо, — сказала она. — Личное, неофициальное. Без печатей и подписи Макгонагалл. Попрошу приехать. Её уголки губ дрогнули. — Не думаю, что он откажет себе в удовольствии ещё раз посмотреть на тебя живьём и убедиться, что ты всё ещё не стал святым. — Великолепно, — фыркнул Драко. — Зрелище «ручной Малфой». С билетами, расписанием и подписью Поттера. Он устало провёл ладонью по лицу. — Ты правда готова ещё раз вытащить его в это? После всего? После войны, суда, стажировки, Аврората? Такая же мысль, признаться, мучила и её. Гарри слишком много раз оказывался там, где никто другой не хотел стоять. Каждый раз, когда она тянула к нему руку, часть её шептала: «Хватит, оставь его в покое». Другая часть, более жёсткая, отвечала: «Он сам выбрал быть тем, кто идёт, когда остальные отворачиваются». — Да, — ответила она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Потому что если я не попрошу и потом всё будет как есть, я не смогу смотреть в глаза ни Нарциссе, ни тебе. Ни себе. Она помолчала и добавила уже тише: — И Гарри тоже. Он усмехнулся как‑то по‑другому, с примесью усталого уважения. — Ты играешь на его чувстве вины, — сказал Драко. — Профессионально. — Я просто хорошо его знаю, — ответила она. — И да, если понадобится — надавлю туда. Потому что в этой истории, прости, твоя гордость и его чувство вины стоят в очереди после Люциуса и Нарциссы. Он шумно вдохнул, на секунду закрыл глаза, словно давая себе время проглотить эти слова. — Ненавижу, когда ты права, — произнёс он наконец. — Особенно в таком отвратительном оформлении. Он открыл глаза, внимательно посмотрел на неё, словно фиксируя этот момент. — Ладно, Грейнджер. Пиши Поттеру. Уголок его губ дёрнулся. — Посмотрим, насколько далеко распространяется его легендарная благородность. — Это не про благородность, — спокойно сказала она. — Это про то, сможет ли он дальше жить, зная, что мог попытаться и не стал. Она коротко кивнула. — А с этим, поверь, он сталкивается не легче, чем ты — с тем, что показал тебе дневник. — Если ты вытащишь моего отца из Азкабана через Поттера, бумажки и собственное упрямство, — сказал Драко, — я, возможно, однажды даже перестану тебя ненавидеть. Немного. Иногда. — Я не ставлю себе это целью, — ответила Гермиона. — Честно. Она встала из‑за стола. — Мне достаточно того, что ты перестанешь думать, что единственный, кто может тебе помочь, — это книга, которая уже начала с тобой торговаться. Он тоже поднялся, медленно, словно проверяя, слушается ли его тело. На миг опёрся ладонью о каменную стену, потом выпрямился. Дневник лежал между ними на столе, чёрный, молчаливый, как выжидающий хищник. Гермиона поймала себя на том, что смотрит на него уже не только с настороженностью, но и с чем‑то вроде злого удовлетворения: сегодня он не получил того, к чему так аккуратно подводил. Сегодня перед его красиво нарисованной ловушкой кто‑то поставил ещё один, человеческий выход. — Одно условие, — сказал вдруг Драко, поворачиваясь к ней. — Когда Поттер приедет… я не собираюсь перед ним валяться в ногах, плакать, обещать исправиться и благодарить за каждую попытку вдохнуть. Он чуть передёрнул плечами. — Я буду разговаривать. Только разговаривать. Если он вообще захочет. — Никто от тебя другого и не ждёт, — ответила Гермиона. — Ты даже если захочешь, не сможешь вести себя иначе. Это противоречит всему своду законов Малфоя. Она едва заметно улыбнулась. — Будь собой, Драко. Этого более чем достаточно, чтобы у Гарри разболелась голова и он понял, что с тобой всё по‑прежнему сложно. — Это утешает, — фыркнул он. — Хотя бы кто‑то страдать будет не только из‑за меня, но и от общения со мной. Она развернулась к выходу. — Я пойду писать, — сказала Гермиона. — Чем раньше он получит письмо, тем больше шансов, что приедет до того, как дневник придумает новую «рекламную кампанию». Она остановилась у двери, мельком взглянув на него через плечо. — Ты тоже… поешь. Нормально, а не воздухом. Не давай ему ещё один рычаг. — Ты становишься навязчивой, — ответил он, но в голосе не было прежней колкости. Скорее привычка отшучиваться там, где иначе пришлось бы благодарить. Когда дверь за ней закрылась, башня вновь наполнилась тишиной. Драко остался один с дневником и своими руками, которые он так старался никуда не тянуть. Он медленно подошёл к столу, посмотрел сверху вниз на чёрную обложку. — Не радуйся раньше времени, — тихо сказал он книге. — Похоже, у меня появился ещё один источник головной боли, кроме тебя. И, в отличие от тебя, он живой и упрямый. Их теперь двое. Дневник не ответил. Но если бы у него было лицо, оно, возможно, сейчас слегка помрачнело. Где‑то далеко, в другом конце страны, в неуютном кабинете отдела авроров, лежала стопка дел, которые Гарри Поттер не успел дочитать за день. Между ними скоро появится ещё один конверт, с почерком, который он узнает мгновенно. В нём будут всего несколько строк: сухих, конкретных, без лишних эмоциональных украшений. Но за ними — оранжерея Мэнора, Азкабан, чёрная книга в башне и два человека, которые вцепились изо всех сил в единственный честный шанс не продать свою волю чужой магии.