Змеиный венец для львицы

***

Кладовка была слишком маленькой для двоих, и для того количества тишины, которое навалилось на них вместе с воем тревоги. Сирена где‑то наверху выла уже не просто звуком, а сплошной магической вибрацией. Через стены и потолок доносился её глухой, протяжный гул, от которого дрожали старые ведра на полках и сыпалась пыль. В тесном пространстве пахло железом, подгнившей древесиной, пылью и чем‑то ещё, остро‑горьким, как адреналин. Гермиона сидела на полу, упершись спиной в шершавую каменную стену. Папка с украденными делами была зажата у неё под мышкой, так плотно, будто она опасалась, что бумаги сами решат сбежать к своему законному владельцу. Напротив, всего в полутора шагах, устроился Драко. Он тоже сидел, откинувшись затылком к стене, но выглядел будто чуть свободнее, чем позволял узкий проход. Рана на его виске уже затянулась, только тонкая полоска розовела на коже. На костяшках пальцев виднелась содранная кожа, след от того, как он цеплялся за край вентиляционного хода. Сирена выла. Пыль медленно опускалась. В их молчании уже успело появиться слишком много несказанного. Гермиона первой заставила себя вдохнуть глубже и нарушить его. — Нам нужен план, — сказала она. Голос прозвучал хрипловато — пересохло от беготни, от пыли и от заклинаний. Она немного прочистила горло и повторила, уже ровнее: — Нам очень срочно нужен план. Драко приподнял бровь. — План, — протянул он. — Конечно. В уголке губ мелькнула тень усмешки. — Знаешь, я долго ждал, когда ты это скажешь. Порядок вещей восстановлен: Грейнджер объявляет, что нужен план, мир крутится, как и положено. — И что в этом такого удивительного? — спросила Гермиона. — То, что я не хочу оставаться в замкнутом помещении, пока половина Министерства носится по коридорам? Или то, что ты всё ещё жив благодаря чьим‑то планам, даже если сам предпочитаешь это не признавать? Драко откинул голову чуть сильнее, коснулся затылком стены и на секунду закрыл глаза, будто смакуя её раздражение. — Нет, — сказал он. — Удивительно — другое. Он снова посмотрел на неё. Взгляд был острым, и очень внимательным. — То, что ты, как всегда, берёшься за роль координатора, даже сидя в кладовке с окровавленным Малфоем и ворохом украденных бумаг. Привычки не меняются, да? Уизли с Поттером, Хогвартс, теперь ещё и я. Ты у нас всегда была главной по планам, да, Грейнджер? От его тона захотелось по инерции вцепиться в первое, что ближе, в аргумент, в книгу, или в его ворот. Гермиона сдержалась. Пока. — Ты когда‑нибудь вообще успокоишься на эту тему? — спросила она, стараясь, чтобы голос оставался ровным. — Сколько времени прошло, а ты всё ещё считаешь своим священным долгом тыкать меня носом в Поттера и Уизли? — А почему я должен успокоиться? — чересчур вежливо поинтересовался Драко. — Это же часть твоего фирменного стиля. Ты, вечный мозговой центр Золотого трио. Он чуть склонил голову. — Герой всех учебников, лучший стратег, спасительница дня. Должно быть, очень комфортно снова оказаться в знакомой роли. Теперь просто вместо Поттера и Уизли — я и дневник. Гермиона сжала пальцы на папке ещё сильнее. Картон неприятно врезался в ладонь, но это помогало держать фокус. — Во‑первых, — сказала она, — Гарри вообще‑то согласился нам помочь. Без его «забытых» замков мы бы сейчас не сидели здесь с этими бумагами, а стояли в очереди на допрос к твоему любимому судье. Драко тихо, коротко фыркнул. Почти что смех, но с явной ядовитой насмешкой. — Конечно, — протянул он. — Ваш великий Поттер, герой всех времён, снова пришёл на выручку. Он развёл руками, насколько позволял тесный проход. — Как же мы без него. Открыл парочку дверей, не запер несколько замков — вот он, подвиг. — Ты несправедлив, — резко ответила Гермиона. — Он рискует вместе с нами. — Серьёзно? — глаза Драко чуть прищурились. — А давай посчитаем. Он загнул палец. — Чем он нам помог, Грейнджер? Скажи‑ка мне, по пунктам. Тем, что не запер пару служебных дверей? Тем, что дал нам двадцать минут, после которых половина отдела безопасности сейчас носится по этажам? Он кивнул на потолок, откуда всё ещё доносился глухой вой тревоги. — Прекрасная стратегия. Мы — в запертой кладовке. Он — в своём кабинете, где в крайнем случае скажет: «Я ничего не знал». Очень удобно. — Ты переходишь грань, — выдохнула Гермиона. Она чувствовала, как злость поднимается изнутри, медленно, густо, как раскалённые угли. Её голос пока держался, но в нём уже появились более жёсткие нотки. — Гарри уже сделал для нас больше, чем обязан, — продолжила она. — Он вообще не обязан был вписываться в это. Но он вписался. Потому что ему не всё равно. Как, между прочим, и мне. — Не всё равно, — эхом повторил Драко. Смех на этот раз вырвался громче, нервнее. — Прекрасная формулировка. Он чуть подался вперёд. — И вот мы сидим в кладовке, запертые между ведром и старым шкафом, потому что не нашлось ничего умнее, чем «оставить пару дверей открытыми». И ты называешь это планом. Сирена наверху взвыла особенно протяжно. Где‑то вдали, под их ногами, прошла волна мощной магии — то ли чары засечек, то ли очередной круг патруля. Гермиона поймала себя на том, что считает удар сирены за ударом, как удары сердца. Раз. Два. Три. — Да что ещё может случиться? — внезапно, резко сказал он. — Мы уже залезли туда, куда не ходят даже авроры без ордера. Вынесли оттуда доказательства. Подняли тревогу. В любую минуту сюда могут заглянуть. Драко бросил взгляд на дверь кладовки, запертую скромным, но надёжным заклинанием. — Если они нас найдут — нам уже точно не спастись. И ты всё равно думаешь о плане. Замечательно. — А ты — о том, как всё бросить, — ответила Гермиона. — И сделать вид, что тебе всё равно. Драко тяжело вздохнул, опуская голову к стене. — Знаешь, что самое забавное? — спросил он. — Мне уже действительно почти нечего терять, Грейнджер. Он медленно, словно пробуя вкус каждого слова, продолжил: — Если нас найдут — просто скажи, что это я тебя заставил. Что я вылепил из себя удобного злодея, потащил бедную, наивную мисс Грейнджер в ночной рейд, угрожал и шантажировал. Все с радостью поверят. Вся картина сложится идеальным пазлом. Нестабильный Малфой. Тёмный артефакт. Героиня войны, попавшая под дурное влияние. Удобнее не придумаешь. — Нет, — отрезала Гермиона. — Не скажу. — Почему нет? — он чуть вскинул бровь. — Это сохранит тебе репутацию и родителей в покое. Драко пожал плечом, насколько позволяла стена. — А мне, поверь, всё равно. Он уже забрал у меня отца. Мать держится на твоих обещаниях и моей лжи. Моё имя давно в грязи. Чем одна тюремная роба больше, одна меньше? Гермиона стиснула зубы так, что в челюсти хрустнуло. — Не смей так говорить, — прошипела она. — У тебя есть, что терять. Она упрямо выдержала его взгляд. — У тебя есть мать, которая не перенесёт новости, что её сын тоже в Азкабане. У тебя есть отец, который, нравится тебе это или нет, всё равно где‑то там верит, что ты сделаешь всё, чтобы его вытащить. У тебя есть… Она запнулась на полуслове. — …ты сам, чёрт побери. Со всеми своими ошибками. С нашими общими. И мне не всё равно. Драко некоторое время просто смотрел на неё. Гул тревоги наверху будто на секунду стал тише, или это просто их разговор заслонил собой всё остальное. — Почему? — спросил он, — Почему ты так печёшься об этом, Грейнджер? Его голос стал грубее. — Я для тебя кто? Ещё один проект? Удобная цель, чтобы занять руки и совесть? Драко чуть усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем самой насмешки. — Способ убить время и скуку, чтобы и дальше продолжать быть вашей золотой девочкой, которая вытягивает всех по очереди? Сначала Поттера, потом дом, потом и Малфоев в придачу? Слова били не громко, но метко. Гермиона почувствовала, как внутри что‑то болезненно дёрнулось — то ли от обиды, то ли от того, что часть этой картины когда‑то могла бы показаться правдой. — Это не так, — глухо сказала она. — И ты это знаешь. — Не знаю, — отрезал он. — И чем дальше, тем меньше верю. Драко чуть подался вперёд, в его голосе появился тот едкий, больной металл, который она уже слышала в коридорах Министерства. — С каких пор грязнокровке так переживать за чистокровных аристократов, а, Грейнджер? Слово, запретное, ядовитое, повисло в воздухе, как шипение. — С каких пор ты готова лезть в архивы, ссориться с Министерством, рисковать своим прекрасным именем ради какого‑то Малфоя, которого в школе ты ненавидела? Он сузил глаза. — Не ври мне, что всё это — ради справедливости. Ты можешь обмануть этим рассказом весь мир, но не меня. В висках у неё что‑то хлестнуло. Она помнила каждое «грязнокровка», брошенное в коридорах Хогвартса. Каждое письмо родителей, которое она когда‑то не могла дочитать, потому что в горле вставал ком. Каждое движение палочки, когда она стирала им память. И сейчас, после всего, после войны, после того, как они вместе стояли у одной и той же стены против Уильямсона — он осмелился произнести это слово. Реакция тела на этот раз оказалась сильнее разума. Гермиона поднялась на колени и, почти не меняя опоры, коротко и очень чётко влепила ему пощечину. Звук хлестнул по маленькой кладовке, как выстрел. Щека Драко от удара резко дёрнулась, голова чуть мотнулась в сторону. На коже мгновенно проступило красное пятно, ровный след её пальцев. Сирена наверху завыла ещё громче, как будто подвывая этому удару. Время на секунду остановилось. Гермиона всё ещё держала ладонь на весу, пальцы чуть подрагивали. Её собственное сердце стучало так громко, что перекрывало магический гул. В груди было тесно, словно весь воздух в комнате разом исчез. Драко не сразу повернул голову обратно. Он несколько мгновений сидел, глядя куда‑то вбок, словно прислушиваясь не к звукам, а к ощущению на коже. Потом медленно, почти лениво, вернул взгляд на неё. В его глазах не было ни ярости, ни желания ударить в ответ. Только удивление. И под этим всем, что‑то вроде странного, кривого облегчения, как у человека, который слишком долго провоцировал реальность и наконец получил от неё конкретный ответ. Между ними повисла тишина, гораздо хуже, чем та, что была до этого. Даже вой тревоги казался теперь где‑то очень далеко. Ладонь Гермионы медленно опустилась, без сил, на её собственное колено. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё дрожит не от страха, и не от злости только, а от того, что граница, которую они до этого осторожно обходили, была только что пересечена. И вернуть её обратно, было уже нельзя.

***

Драко первым нарушил тишину. — Неплохо, — сказал он негромко. Голос чуть охрип, как будто удар пришёлся не только по щеке, но и по горлу. — Рука тяжёлая. Гриффиндорский кулак, так сказать. Он провёл пальцами по коже, будто проверяя, на месте ли лицо. На щеке расплывалось ровное красное пятно, повторяющее форму её ладони. Гермиона дышала часто, слишком часто. Горло саднило, в груди всё ещё было тесно. Ей хотелось сказать сразу десять вещей — объяснить, оправдаться, добить, но ни одна из них сейчас почему-то не казалась правильной. — Не смей, — выдавила она наконец. Голос всё ещё дрожал, но сталь в нём вернулась. — Не смей никогда больше использовать это слово. Она почти выплюнула: — Ни про меня. Ни про кого‑то ещё. Драко смотрел на неё внимательно. Уголок губ чуть дёрнулся. — Я думал, ты скажешь: «не смей больше так говорить о себе», — отозвался он. — Но ладно. Это даже честнее. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается волна, теперь уже не злости, а чего‑то, похожего на боль. От того, как он это сказал. — Хочешь, я скажу и это? — тихо спросила она. — Не смей так говорить ни обо мне, ни о себе. Удовлетворён? Драко хмыкнул. Этот звук скорее напоминал кашель. — Я редко бываю удовлетворён чем‑то в этой жизни, — ответил он. — Но пощёчина была… освежающей. Он склонил голову чуть набок. — Значит, тебе и правда не всё равно. Гермиона стиснула зубы. — Ты правда думал, что мне всё равно? — спросила она. — После всего этого? После всех ночей с этим чёртовым дневником, после Азкабана, после твоей матери, после… Она осеклась. Вспомнила, как недавно стояла с ним в том самом видении в оранжерее, как Нарцисса смотрела куда‑то сквозь листья, не видя ни сына, ни Грейнджер, ни солнечного света, прежде чем появился Люциус. — После того, как я видела, во что тебя превратил этот человек? — закончила она. Драко отвёл взгляд, посмотрел на стену где‑то в стороне. — Я думал… — начал он и сам не сразу нашёл продолжение. — Я думал, ты делаешь всё это, потому что так проще. Потому что ты не умеешь жить спокойно, потому что без кризиса тебе скучно. И потому что весь мир ждёт от Гермионы Грейнджер, что она будет спасать кого‑то очередного. Он скривил губы. — А я… удобный кандидат. Достаточно проблемный, чтобы это выглядело благородно. Достаточно знакомый, чтобы тебе не пришлось разбираться с совершенно чужим человеком. Гермиона слушала и чувствовала, как одновременно хочется и завыть от несправедливости, и сесть рядом, сказав, что это никогда не было для неё таковым, иначе она бы не смогла смотреть на себя в зеркало. Но по привычке сначала отреагировал разум. — Это было бы проще, — спокойно сказала она. — Превратить тебя в проект. В «случай Малфоя», грамотно структурировать проблему, разделить на пункты: Азкабан, мать, дневник, Министерство. Она чуть нахмурилась. — Ты правда думаешь, что если бы всё было только так, я бы позволила себе ударить тебя? Он снова посмотрел на неё. В этом взгляде была осторожность человека, который привык под каждым словом искать ловушку. — А почему ты позволила? — спросил Драко. — Для чистоты эксперимента? Она почувствовала, как щёки заливает жар. — Потому что ты перешёл грань, — отрезала Гермиона. — Потому что у меня тоже есть предел. И потому что… Она сжала пальцы в кулак, слова вдруг показались слишком грубыми для точных формулировок, но она всё равно продолжила: — Потому что ты решил, что имеешь право судить, что я чувствую, во что я верю и зачем я это делаю. И делал это так… мерзко. По-старому. Как будто всё, что было после школы, не существовало. Он помолчал. Где‑то наверху тревога на миг стихла, потом вновь пошла волной. — По‑старому, — медленно повторил Драко. — То есть ты всё‑таки видишь разницу между мной тогда и мной сейчас? — Если бы не видела, — сухо сказала она, — я бы не сидела сейчас в тесной кладовке с тобой, а уже рассказывала бы Гарри, как блестяще всё провернул Уильямсон. — Убедительно, — признал он. Гермиона выдохнула и позволила себе осесть чуть ниже по стене, так чтобы затылок нашёл более удобную точку опоры. Тишина снова затянулась, но теперь в ней не было прежней вязкости, скорее, напряжённое ожидание, как перед тем, как кто‑то должен сказать что‑то по‑настоящему важное. — И всё‑таки, — нарушил её Драко, — почему? Он повернул голову, не отводя взгляда. — Почему ты в это влезла так? Не по‑Министерски. Не посоветоваться с Гарри, написать запрос, подождать пять лет решения комиссии. Почему именно ты решила пойти со мной к Уильямсону? Почему через дневник? Почему сейчас? Почему настолько… глубоко? Гермиона перевела взгляд на свои руки. На правой, если присмотреться, всё ещё было видно слабое подёргивание, след от недавней магической связки. — Потому что я знаю, что такое жить с ощущением, что ты уже всё потерял, — тихо ответила она. — И что дальше можно либо тихо сгнить, либо сделать что‑то безумное. Она подняла глаза. — И потому что я видела, как ты шёл к этому безумию. И не могла… просто смотреть. Он скептически приподнял бровь, но теперь в его скепсисе не было прежней агрессии. — Ты не могла просто смотреть на то, как я совершаю глупость, — уточнил Драко. — И поэтому решила совершить её вместе со мной, но более интеллектуально? — Я не совершаю глупости, — буркнула она. Потом всё‑таки признала: — Ладно. Иногда совершаю. Но стараюсь, по крайней мере, чтобы они были осмысленными. Она провела пальцами по шву мантии. — Кроме того… это не только про тебя. И не только про твою семью. Драко чуть склонил голову. — Ах да, — усмехнулся он. — Дневник. Хогвартс. Министерство. Вечная битва за всё хорошее против всего плохого. — Не иронизируй, — попросила она. — Мы оба знаем, что если он пролезет сюда, в Хогвартс, со своими проверками, это будет началом конца. Для курса, для работы с артефактами, для детей, у которых вообще не останется шанса научиться разбираться в таких вещах. Гермиона тихо фыркнула. — Я не собираюсь смотреть, как кто‑то вроде Уильямсона отбирает у них то, за что мы сражались во время войны. Драко недолго переваривал это. — То есть я для тебя всё‑таки не проект, — заключил он. — Я — часть ещё более масштабного проекта. Гермиона уже открыла рот, чтобы возмутиться, но его лицо смягчилось. Он поднял ладонь, как бы признавая: язвительность была автоматической защитой. — Шучу, — добавил он. — Наполовину. — Вторая половина всё ещё отвратительна, — заметила она. — Ты всегда была слишком строгой, Грейнджер, — отозвался Драко. — Твои замечания записаны и будут учтены, не переживай. Сирена наверху наконец начала стихать. Гул уже не давил на уши, а только иногда отзывался глухими толчками, как отдалённый гром. Гермиона прислушалась. В глубине Министерства слышались отзвуки шагов, голоса, короткие вспышки заклинаний, кто‑то где‑то закрывал, проверял, укреплял. — Они пока заняты, — произнесла она. — Архивом. Перекрывают уровни, проверяют журналы доступа. Сюда им добраться не сразу придет в голову. Она чуть приподнялась, ощупью провела ладонью по стене, чувствуя старую, давно выветрившуюся магию. — У нас есть время. Немного. И да, нам всё ещё нужен план. Драко на этот раз не стал спорить. — Предлагаю начать с пункта «как выбраться отсюда и при этом не угодить прямо в объятия любимого судьи», — сказал он. — Это вполне конструктивно. — Для начала, как переждать ближайшие полчаса, — поправила она. — Пока они не разберутся, что сигналка в архиве уже не показывает ничего осмысленного. Он кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Полчаса. Драко повернул голову, рассматривая её профиль. — Так мы будем смотреть друг на друга и считать вдохи? Или всё‑таки займёмся твоим любимым делом — разговорами, от которых голова гудит сильнее, чем от оглушающего? Гермиона скосила на него глаза. — А ты не думал, что иногда разговор и есть единственное, что нас удерживает от очередной глупости? — спросила она. — Постоянно об этом думаю, — признался Драко. — Особенно когда хочу сделать очередную глупость и кто‑то, — он выразительно посмотрел на неё, — начинает со мной разговаривать. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, позволяя этим словам осесть. Потом Гермиона всё‑таки вздохнула. — Ладно, — сказала она. — Разговор, так разговор. Она вытянула ноги вперёд, насколько позволял узкий проход, упёрла пятки в каменный пол. — Давай сделаем вид, что сирена — это просто… гром. А мы — в очень странном, очень пыльном укрытии от дождя. — И очень романтичном, — добавил он. — По всем канонам: двое, теснота, опасность за дверью… Она посмотрела на него с таким видом, что он оборвал фразу и поднял руки в притворном жесте. — Шучу, шучу, — сказал Драко. — Продолжай говорить о планах. Я буду вставлять язвительные комментарии, чтобы мир не потерял устойчивость. — Всё, что мне сейчас нужно от мира, — это чтобы он не провалился нам под ногами, — устало ответила она. — И чтобы ты перестал использовать слово «грязнокровка». Начнём с малого. Он коротко кивнул, на этот раз без иронии. — Не повторю, — сказал он. — Ни с тобой, ни без тебя. Оно звучит… слишком по‑старому. А я, к сожалению, уже не тот подросток, который думал, что это делает его удачливее. Гермиона чуть расслабила плечи. — Тогда вернёмся к тому, что делать сейчас, — сказала она. — Первое: мы остаёмся здесь, пока тревога полностью не спадёт. Второе: когда будем выбираться, используем только служебные коридоры и каминную сеть, которую нам указал Гарри. Третье: никого не трогаем, ни с кем не разговариваем, кроме как в крайнем случае. — Четвёртое, — подхватил он, — если нас ловят, ты киваешь на меня и говоришь: «Это всё он». — Ты не будешь брать всё на себя, — твёрдо сказала Гермиона. — Хватит уже. Она чуть наклонилась вперёд. — Ты не единственный, кому есть что терять в этой истории. И не единственный, кому можно позволить себя наказать. — Разумеется, — кивнул он. — Но с тактической точки зрения… — С тактической точки зрения, — перебила Гермиона, — сильнее всего нас сейчас убивает не Уильямсон и не Министерство, а твоя привычка решать всё через самопожертвование и мой рефлекс брать всё на себя. Она устало усмехнулась. — Суммарно — великолепная стратегия самоуничтожения. — Дурная привычка, — признал Драко. — Ладно. В следующий раз, когда мне захочется сделать героический шаг вперёд, просто ударь меня ещё раз. — Я не собираюсь регулярно тебя бить, — поморщилась Гермиона. — Одного раза вполне достаточно. Если не считать того раза на третьем курсе. — В этом мы ещё поспорим, — пробормотал он. Сирена наверху становилась всё тише. Вместо сплошного воя она перешла в редкие всплески, как отголоски далёкой грозы. Вместе с ней спадало и то липкое напряжение, которое держало их. Впервые с момента побега Гермиона позволила себе откинуться назад чуть свободнее, доверив часть веса стене. Папка с бумагами лежала поперёк коленей, как напоминание, что это дело ещё не закончено. Драко следил за ней краем глаза. — Знаешь, что самое странное, — вдруг сказал он. — Вся эта история с дневником, Уильямсоном, Азкабаном, твоими родителями, моей матерью, планами Гарри… Он замолчал, подбирая слова. — Если бы мне кто‑то год назад сказал, что в критический момент в Министерстве я буду сидеть в кладовке именно с тобой, я бы решил, что это один из худших кошмаров из девятнадцатой палаты Святого Мунго. — Взаимно, — честно ответила Гермиона. — У меня в списке худших кошмаров как раз была подобная комбинация. Она посмотрела на него чуть пристальнее. — И всё же… это не самый ужасный из них. Драко чуть приподнял бровь. — Это признание звучит почти как комплимент, — заметил он. — Ты уверена, что не хочешь его переформулировать? — Нет, — ответила Гермиона. — Не хочу. Они сидели, глядя друг другу в глаза. Сирена наверху наконец затихла полностью, оставив после себя гулкую пустоту. В этой тишине было слышно, как где‑то в глубине Министерства хлопают двери, как ругаются вполголоса усталые маги, как гремит передвигаемый шкаф. Мир возвращался к какому‑то подобию передышки перед новым прыжком в неизвестность. — Значит, — медленно произнёс Драко, — наш план такой: мы сидим здесь ещё… скажем, десять минут. Потом выбираемся через камин. Возвращаемся в Хогвартс. Он кивнул на папку. — Передаём это Гарри. Он делает из этого аккуратный юридический кошмар для Уильямсона. Макгонагалл — прикрывает нас от немедленных последствий. Он слегка поводил плечами, пробуя, не осталось ли боли. — А мы… продолжаем эту замечательную игру под названием «выживаем, не сойдя с ума». В тандеме. — Примерно так, — подтвердила Гермиона. Она выдержала паузу. — И даём себе право на пощёчины, если кто‑то из нас вдруг слишком сильно захочет исчезнуть. — Мы заключаем договор с пунктом о пощёчинах? — уточнил Драко. — Это уже похоже на здоровые отношения. — Это не отношения, — машинально возразила Гермиона, чувствуя, как к щекам снова приливает кровь. — Это… сотрудничество. — Очень эмоциональное сотрудничество, — поправил Драко. — С элементами физического воздействия. Она закрыла глаза на секунду, досчитала до пяти, потом открыла снова. — Драко, — сказала она очень спокойно. — Если ты сейчас не заткнёшься, план сменится с того, чтобы спокойно уйти на оглушить тебя и вытащить волоком. Драко улыбнулся уже более… живо. — Принято, — кивнул он. — Молчу. Где‑то в глубине здания раздался более чёткий, уверенный голос, кто‑то отдавал приказы. Сразу несколько магических аур прошли этажом выше, как тени. — Пора отсчитывать десять минут, — тихо сказала Гермиона. — Потом мы идём. — И если нас поймают, — добавил Драко уже без насмешки, — мы вместе придумываем, что сказать. Никаких героических одиночных выступлений. — С этим, — кивнула она, — я согласна. Они на секунду синхронно взглянули друг на друга и почти одновременно — на папку. Грязь Уильямсона покоится у них на коленях. Их собственная сидит с ними в этой кладовке, в виде невыговоренных признаний, старых обид и новой странной связки магии и доверия. Впереди было слишком много неизвестного. Слишком много людей, которые могли вмешаться. Слишком много рисков. Где‑то очень далеко, за гранитом и магией, начинался новый день. Здесь, в кладовке, время было сжато. Десять минут могли решить слишком многое. Гермиона тихо, почти неслышно сказала: — Мы ещё вылезем из этой ямы, Малфой. — Если кто‑то и способен вытащить меня из ямы, — ответил Драко, — то только та, которая сначала умудрилась столкнуть меня туда поближе к правде. Он чуть наклонил голову. — И да, Грейнджер. Мне не всё равно, что с тобой будет. Как бы ты или твои дружки не пытались это отрицать. На этот раз она не дала себе права ответить сразу. Просто коротко кивнув. Где‑то в глубине кармана у него, рядом с сердцем, дневник еле заметно потеплел, реагируя на их общую магию. Но на мгновение показалось, что его шёпот стал тише, словно даже он понимал, что эту часть разговора ему лучше не трогать. Пока что.