Ты ведь правда существуешь?

Чуя Накахара был известен в Йокогаме не как художник «вообще», а как мастер на заказ. Пейзажи, натюрморты, абстракции — с этим он справлялся играючи, получая гонорары, о которых другие могли только мечтать. Но была одна деталь, которую Чуя тщательно скрывал от заказчиков: он никогда не умел рисовать людей. Человеческие лица на его холстах выходили плоскими, неестественными, словно наспех приклеенными масками. Потому он вежливо, но твёрдо отказывался от портретных заказов. Однако последние два месяца реальность играла с ним злую шутку. Всё началось с небрежного наброска на полях эскиза для одного важного клиента. Чуя сам не заметил, как карандаш вывел знакомый изгиб челюсти, прядь кудрявых волос, уголок губ, сложенный в вечную усмешку. Тогда он вырвал лист и выбросил в мусор. Но на следующее утро образ вернулся — во сне. Кудрявые каштановые волосы, падающие на лоб. Карие глаза, тёплые, как янтарь на просвет, но с каким-то болезненным, хрупким блеском. И улыбка. Беззаботная, почти детская, словно этому человеку вечно десять лет и мир для него — бесконечная игровая площадка. Чуя просыпался с чувством, будто провёл ночь рядом с кем-то очень важным, но имя растворялось в утреннем свете, оставляя лишь горечь на губах. За две недели Чуя создал семь портретов. Семь. Это было безумием для человека, который всю жизнь избегал писать людей. Но пальцы сами тянулись к кистям, а рука выводила такие тонкие, живые линии, что Чуя порой замирал перед холстом в благоговейном ужасе. Откуда? Как? Он словно вспоминал не лицо, а душу, спрятанную за ним. Сегодняшний портрет стал восьмым. Крупный холст, на который ушло почти полдня работы. Чуя стоял перед ним, чуть щурясь, и делал последний мазок — блик в левом зрачке, тот самый, который превращает краску в живой взгляд. — Ты ведь правда существуешь? — спросил Чуя тихо, почти шёпотом. Кисть замерла в воздухе. Тишина мастерской ответила ему скрипом половиц под ветром из приоткрытого окна и запахом сырого холста, льняного масла и терпентина. На портрете шатен в белой рубашке и чёрных брюках стоял посреди бескрайнего поля. Трава под его ногами клонилась к земле, будто кланялась, а на голове, чуть сбившись набок, зеленел венок из полевых цветов — васильков и ромашек. Выражение лица было насмешливым и мягким одновременно, как у человека, который знает нечто, недоступное остальным. И снова эта улыбка — в глаза, через холст, через время и пространство, в самую душу Чуи. — Интересно, ты правда есть? — Чуя обернулся к пустой студии, залитой вечерним солнцем. Свет скользил по разбросанным тюбикам, чашкам с засохшей кистью, стопке эскизов. — Я ведь даже твоего имени не знаю… Он отступил на шаг, потом на другой, прищурился. Идеальное попадание. Никогда — никогда! — он не писал так хорошо. Словно кто-то водил его рукой. Словно модель стояла прямо перед ним, дышала в лицо, щекотала ноздри запахом лета и полыни. Чуя резко отвернулся, схватил кусок хлопчатобумажной ткани и накрыл портрет. Так краска не выцветет от солнца, которое по утрам безжалостно лупит в окно. А заодно — так Чуя мог делать вид, что наваждения не существует. Что под белой тканью просто очередной заказ, который скоро уедет к счастливому владельцу. Он собрал кисти в банку с растворителем, вытер руки о заляпанную майку, накинул кожаную куртку. Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Мастерская осталась позади — тёплая, пахнущая маслом и тайной. Дом встретил Чую привычной тишиной. Он скинул кроссовки у порога, швырнул сумку на пол в прихожей и побрёл на кухню, слегка волоча ноги — дала знать о себе спина, затекшая от долгого стояния за мольбертом. — Надо что-то поесть… — пробормотал он, открывая холодильник. Вчерашний суп. Остывший, с застывшими кружочками жира на поверхности. Чуя поставил тарелку в микроволновку, дождался характерного «дзинь» и проглотил еду механически, почти не чувствуя вкуса. Только когда ложка заскребла по дну, он понял, что съел всё. Посуду он мыл долго, почти медитативно, глядя, как вода стекает с тарелок мутными струйками. Затем открыл окно на кухне — в лицо пахнуло сырой прохладой наступающей ночи, где-то вдалеке ухал поезд, город шумел, жил своей привычной жизнью. Чуя достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Вдох — и лёгкий яд растекся по лёгким, гася тот странный трепет, который не покидал его с самого утра. Он курил молча, глядя, как красный огонёк приближается к фильтру, и раз за разом прокручивал в голове одно и то же: нос, разрез глаз, родинка над левой бровью, которую он вывел с такой точностью, будто видел её тысячу раз. Когда сигарета дотлела, Чуя с силой потушил бычок о подоконник, оставив на белой краске чёрную точку. — Дурак, — сказал он себе без злости, скорее устало. Проходя мимо гостиной, он невольно бросил взгляд на стену, где висели его лучшие работы. Пейзажи. Натюрморты. Ни одного лица. Кроме того, что сейчас прятался под тканью в мастерской. В спальне Чуя рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Сон пришёл быстро — липкий, тяжёлый, пахнущий полынью и пыльцой. И во сне снова был он. Тот самый. Стоял в поле, протягивал руку и молчал, только смотрел — так, что у Чуи замирало сердце. — Кто ты? — успел спросить Чуя перед тем, как он уснул.