Ты ведь правда существуешь?

В комнате, заваленной листами нотной бумаги и исписанными блокнотами, царил полумрак. Только настольная лампа вырывала из темноты узкий круг света — и в нём, склонившись над столом, сидел Осаму Дазай. Он не писал песен последние три недели. Точнее, пытался — но каждый раз выходило не то. Слишком мрачно. Слишком пусто. А сегодня, сам не зная почему, ручка заскользила по бумаге сама, и из-под пальцев полились строки, полные света, летней реки и рыжих искр в чужих глазах. Дазай откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На языке вертелось имя, которого он не знал. В голове — лицо, которое он ни разу не видел наяву. И это сводило с ума. Рыжие волосы. Не огненно-красные, нет — тёплые, как медь на солнце, с золотистыми прожилками, которые хотелось рассматривать часами. Глаза цвета горной реки — синие, прозрачные, с искрами бешенства и нежности одновременно. Весёлый — даже когда злился. Милый — даже когда рычал. Дазай усмехнулся собственным мыслям: он описывал человека, которого никогда не встречал, но готов был поклясться, что знает его вечность. — Ты ведь существуешь? — спросил Дазай пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло — он не говорил вслух уже несколько часов. — Да? Ответом была тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчка за окном. Где-то внизу проехала машина, бросив на потолок мимолётный отсвет фар. Голова с глухим стуком упала на стол. Лоб прижался к холодной столешнице, смешно смяв исписанный лист. Дазай зажмурился — и сразу же увидел его. Рыжего. Тот стоял на мосту, опершись на перила, и смотрел куда-то вдаль, ветер трепал его волосы, и на губах блуждала полуулыбка — снисходительная, тёплая, своя. Та, которую не показывают чужим. — Это какое-то мучение, — прошептал Дазай в бумагу. — Знать, что ты, возможно, есть. Но не знать, кто ты. Не знать, как тебя позвать. Не знать, снятся ли я тебе… Он резко поднял голову, сбрасывая наваждение. Слишком. Это всё слишком. Восемь песен. За месяц. О нём. О рыжем, которого Дазай никогда не видел, но чей образ въелся под кожу сильнее любого шрама. Дазай пытался писать о чём-то другом — о смерти, о тоске, о бессмысленности бытия — но рука предательски выводила «твои глаза», «твои волосы», «твой смех». Будто кто-то невидимый водил его пальцами по бумаге. Он встал, чуть не споткнувшись о стопку книг на полу, и побрёл на кухню. Сделал глоток воды прямо из горлышка бутылки, холод обжёг горло. Прислонился лбом к холодильнику — железо приятно холодило пылающую кожу. — Осаму, ты идиот, — сказал он себе спокойно, как о чём-то давно решённом. — Ты влюбился в призрак. Слово «влюбился» повисло в воздухе кухни, тяжёлое и нелепое. Дазай поморщился, будто попробовал лимон. Он не верил в любовь с первого взгляда. Что уж говорить о любви с первого сна? Вернувшись в комнату, он застал разгром на столе в том же виде, в каком и оставил. Листы с текстами, шариковая ручка без колпачка, пустая кружка из-под уже остывшего кофе. И в самом центре — последняя страница. Восьмая песня. Он взял её в руки и перечитал последние строчки, выведенные торопливым, почти лихорадочным почерком: «Я не знаю твоего имени, Но оно звучит в каждом вдохе. Ты приснился мне — или я тебя выдумал? Неважно. Лишь бы ты существовал.» Дазай усмехнулся уголком губ — грустно, по-своему. Затем аккуратно, почти нежно, сложил все восемь листов в картонную папку. На обложке он написал одно слово, чёрным маркером, крупно: «РЫЖИЙ». Папка отправилась на полку, к таким же — старым, с прошлыми наваждениями, которые со временем тускнели и забывались. Но Дазай почему-то знал: этот — не забудется. Не сотрётся. Этот рыжий въелся в него так глубоко, что даже сон не нужен был, чтобы увидеть его лицо. Достаточно закрыть глаза. Он выключил лампу. Комната утонула в темноте. — Увидимся сегодня ночью? — спросил Дазай никого. И добавил тише, почти неслышно: — Пожалуйста, приснись. Засыпая, он всё думал: а вдруг тот, рыжий, тоже сейчас где-то там, в темноте, смотрит в потолок и думает о нём? Вдруг он тоже пишет песни? Или рисует? Или просто лежит и гадает — а существует ли на свете этот кудрявый самоубийца с бинтами и вечной усмешкой? Дазай улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Через минуту он уже спал. И, конечно, рыжий пришёл. Стоял на мосту, дул на зажатую в пальцах сигарету и смотрел на Дазая так, будто ждал — целую вечность.