Ты ведь правда существуешь?

Проснулся Чуя на удивление рано и даже очень. На часах было 6 часов. Рыжий даже не чувствовал недосып, а в плане выспавшимся. Поэтому было решено пойти прогуляться. Как ни крути было воскресенье, а значит выходной.  Оделся он в майку пивозавр поверх чёрную рубашку и джинсы. Пойти Чуя решил к мосту. Вот он уже выходит из подъезда, и идёт к центру. По дороге решил зайти в кафе взял пирожок  так как с утра ничего не ел.    На подходе к мосту он уже доел пирожок.  Чуя подошёл к ограждению достал сигарету и закурил. На улице было ещё рано поэту по мосту ходило от силы 10 человек.  -не поделишься?-прозвучало чей то голос над ухом-Чуя аж чуть с места не упал.    Он понял чей это был голос. Он знал. Этот голос вчера кричал на сцене. Чуя повернул голову в право. И да рядом с ним стоял Дазай. Дазай был одет в красную футболку, зелёная кофта и джинсы.     Доделка: Проснулся Чуя на удивление рано. И даже очень. На часах было шесть утра — время, в которое он обычно ещё видел десятые сны, свернувшись клубком под одеялом. Но сегодня глаза открылись сами собой, без будильника, без постороннего шума, без дурацкой вибрации телефона. Просто — раз — и он уже смотрит в потолок, чувствуя себя отдохнувшим. Рыжий моргнул, прислушался к себе. Ни привычной тяжести в голове. Ни тумана. Ни той ноющей пустоты, которая преследовала его последние два месяца. Будто кто-то выключил внутри него заевший механизм. — Странно, — прошептал Чуя, но спорить с собственным самочувствием не стал. Как ни крути, было воскресенье. А значит — выходной. И если организм любезно согласился не мучить его похмельем и недосыпом, то грех не воспользоваться таким подарком. Было решено пойти прогуляться. Чуя поднялся с кровати, потянулся — хрустнули позвонки, — и побрёл в ванную. Умылся холодной водой, почистил зубы, глянул в зеркало. Выглядел он… нормально. Не как зомби после трёх суток без сна, а как нормальный человек, которому повезло с отдыхом. — Доброе утро, — сказал он своему отражению и даже усмехнулся собственной глупости. Одеваться решил без лишних заморочек. Натянул любимую майку — ту самую, с дурацким пивозавром на груди, которую подарил Тачихара на прошлый день рождения и над которой Чуя до сих пор катался со смеху. Поверх майки — чёрную рубашку, оставив её расстёгнутой. Джинсы, любимые, потёртые на коленях. Кеды. В зеркале отразился парень, которого Чуя почти не узнавал: расслабленный, без вечной складки между бровями, с каким-то почти спокойным взглядом. — Куда пойдём? — спросил он сам у себя, выходя из квартиры. И сам же ответил: — К мосту. Чуя любил этот мост. Не тот, огромный и шумный, по которому днём неслась лавина машин и туристов. А другой — старый пешеходный мост через реку, где можно постоять, посмотреть на воду, подышать воздухом, когда город ещё не проснулся. Его личное место. Его убежище. Он вышел из подъезда — и летнее утро Йокогамы ударило в лицо свежестью. Небо было бледно-голубым, почти прозрачным, солнце только начинало золотить верхушки домов. Воздух пах мокрым асфальтом и морем — тем особенным йокогамским запахом, который Чуя любил больше всего на свете. До моста было минут двадцать неспешным шагом. Но сначала Чуя решил зайти в кафе — небольшую круглосуточную забегаловку на углу, где делали приличный кофе и всегда была свежая выпечка. — Доброе утро, Накахара-сан! — поприветствовала его девушка за стойкой. — Раненько вы сегодня. — Доброе, — кивнул Чуя. — Пирожок с мясом, пожалуйста. И кофе потом, на обратном пути. Пирожок был горячим, с хрустящей корочкой и сочной начинкой. Чуя откусил половину прямо на ходу, не стесняясь — в такую рань на улицах всё равно никого. Жевал, шёл и смотрел по сторонам. Город просыпался медленно, лениво, как большой рыжий кот. Кое-где уже открывались лавки с фруктами, дворник в оранжевом жилете сгребал листья, пара старушек сидели на скамейке у подъезда и о чём-то тихо переговаривались. К мосту Чуя подходил, уже доедая последний кусок пирожка. Вытер руки салфеткой, сунул её в урну и остановился у перил. Рядом с ним — никого. Внизу, в десяти метрах, лениво несла свои воды река — серая в предрассветных сумерках, но уже начинающая отсвечивать розовым от просыпающегося неба. По мосту ходило от силы десять человек: пара бегунов, мужчина с собакой, девушка в наушниках. Все заняты своими делами. Все далеко. Чуя достал сигарету, закурил. Выдохнул дым — и почувствовал, как напряжение, о существовании которого он даже не подозревал, начало потихоньку отпускать. Глупо, конечно. Он просто стоял на мосту и курил. Ничего особенного. Но почему-то именно сейчас, именно в это утро, мир казался правильным. Он взял сигарету в зубы, засунул руки в карманы джинсов и уставился на воду. В голове было пусто и хорошо. Ни портретов. Ни снов. Ни тревожного «ты ведь существуешь?». Просто утро. Просто покой. — Не поделишься? — раздался голос прямо над ухом. Чуя аж чуть с моста не упал. Сердце подскочило куда-то в горло, сигарета едва не выпала из пальцев, а ноги предательски подкосились. Он резко обернулся — и замер. Он понял, чей это был голос. Он знал. Этот голос вчера кричал на сцене. Этот голос пел песни, от которых у Чуи щипало в глазах. Этот голос принадлежал человеку, который снился ему два месяца. Чуя медленно повернул голову вправо. И да. Рядом с ним, оперевшись локтями на ограждение моста, стоял Дазай Осаму. Живой. Настоящий. Не из сна. Солнце как раз выглянуло из-за высотки и ударило прямо в каштановые кудри, превратив их в венок из света. На Дазае была красная футболка — яркая, почти вызывающая, и зелёная кофта, накинутая сверху, расстёгнутая, с закатанными рукавами. Джинсы — простые, потёртые. И он улыбался. Той самой улыбкой. Детской. Беззащитной. Весёлой, как будто ему только что подарили весь мир. — Ты… — выдохнул Чуя, и голос его сорвался на хрип. — Я, — кивнул Дазай. — А ты, я смотрю, куришь. Дай одну. Чуя моргнул. Перевёл взгляд на свои пальцы, где дымилась наполовину выкуренная сигарета. Потом снова на Дазая. — Ты как здесь оказался? — спросил он, не веря своим глазам. — Ты… Ты следил за мной? Дазай хмыкнул — странно, не обиделся, скорее удивился. — Следил? Какое банальное слово. Скажем так: я тебя искал. — Он чуть наклонил голову, и его карие глаза блеснули золотом в лучах солнца. — Всю ночь не спал, ходил по городу. Думал, может, увижу. И увидел. Ты шёл с пирожком и такой задумчивый, такой… свой. Я не смог удержаться. — Идиотизм, — выдохнул Чуя, но в голосе не было злости. Только изумление. — Ты серьёзно всю ночь по городу шастал? Ты вообще спишь когда-нибудь? — Редко, — признался Дазай. — Особенно последние два месяца. Чуя вздрогнул. Последние два месяца. Те же два месяца, что и у него. Они смотрели друг на друга — два человека, стоящие на старом мосту в раннее воскресное утро, когда город ещё не проснулся, а мир казался слишком хрупким для громких слов. Ветер трепал рыжие волосы Чуи и каштановые кудри Дазая. Где-то внизу плескалась вода. Где-то кричала чайка. — Сигарету дашь или нет? — повторил Дазай, нарушая тишину. Чуя выдохнул — шумно, со свистом — и молча достал пачку. Протянул Дазаю. Тот ловко вытащил одну, зажал в губах и наклонился к Чуе, показывая взглядом на дымящийся бычок в его руке. — Прикури. Чуя сделал шаг вперёд, поднёс свою сигарету к Дазаевой. Кончик тлеющей бумаги коснулся нового табака — и загорелся. На секунду их лица оказались так близко, что Чуя разглядел едва заметную родинку у Дазая под глазом. И запах — кофе, мята, что-то неуловимо тёплое. Дазай выдохнул первый клуб дыма в сторону реки и улыбнулся уголками губ. — Спасибо. — Не за что, — буркнул Чуя, отступая на шаг и делая вид, что его сердце не колотится как бешеное. Они стояли на мосту, курили и молчали. И это молчание не было неловким. Оно было правильным — как то самое утро, как этот мост, как воздух, пахнущий морем и табаком. Чуя украдкой посмотрел на Дазая. Тот смотрел на воду, и в его профиле было что-то до боли знакомое — каждый изгиб, каждая тень, каждый локон, падающий на лоб. Чуя нарисовал этот профиль восемь раз. Восемь раз он пытался поймать его кистью. И ни разу не смог передать того, что видел сейчас. Живой Дазай был не просто красивым. Он был реальным. И от этой реальности у Чуи кружилась голова. — Так, — Чуя резко затушил сигарету о перила и повернулся к Дазаю. — Объясни мне одну вещь. — Могу попытаться, — легко согласился тот, стряхивая пепел в воду. — Ты мне снишься. — Чуя сказал это прямо, глядя в глаза, без обиняков. — Два месяца. Каждую ночь. Я нарисовал тебя восемь раз. Это ненормально, Дазай. Дазай моргнул. На его лице на секунду исчезла лёгкая, полупьяная улыбка. Он выдержал паузу — и тихо сказал: — А ты мне снишься. Чуя замер. — Что? — Ты мне снишься, — повторил Дазай, и в его голосе не было шутки. — Два месяца. Я написал о тебе девять песен. И вчера, когда я увидел тебя в зале… — он замолчал, отвернулся к реке и затянулся сигаретой так глубоко, будто ему не хватало воздуха. — Я думал, схожу с ума. Чуя молчал. Слова застревали в горле, не желая складываться в предложения. Они снились друг другу. Целых два месяца. Это было невозможно. Ненормально. Противоестественно. Так не бывает. И всё же это было. Дазай докурил, затушил бычок о перила и убрал окурок в карман джинсов — Чуя заметил этот жест и почему-то умилился. А потом шатен повернулся к нему всем телом, прислонился спиной к ограждению и долго смотрел на Чую. Так долго, что тот начал нервничать. — Что? — спросил Чуя, поправляя ворот рубашки. — Чего уставился? — Смотрю, — просто ответил Дазай. — Могу я на тебя смотреть? — Это ещё зачем? — Затем, что последние два месяца я видел тебя только во сне. А теперь ты тут. Настоящий. — Дазай чуть склонил голову набок, и его каштановые кудри упали на лоб. — И ты даже лучше, чем я себе представлял. Злее. И живее. И… Он запнулся. Чуя видел, как что-то происходит за этими карими глазами — какая-то внутренняя борьба, секундное сомнение, а потом решимость. — …и я хочу, чтобы ты это знал, — закончил Дазай уже тише. — Ты в курсе, что я вообще влюбился в тебя за эти два месяца? У Чуи перехватило дыхание. Он слышал эти слова. Он их понял. Но мозг отказывался обрабатывать их смысл, как компьютер, в который загрузили слишком тяжёлый файл. — Что? — переспросил он. Глупо. По-идиотски. Но других слов не нашлось. — Влюбился, — повторил Дазай, и в его голосе не было ни капли привычной насмешки. — В человека из сна. В рыжего парня с глазами цвета горной реки, который кричит на меня во сне и называет идиотом. В тебя, Чуя Накахара. Я думал, это пройдёт. Думал, с ума схожу, что это просто навязчивая идея, что пройдёт неделя, другая — и отпустит. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Не отпустило. Стало только хуже. Или лучше. Я уже не понял. Чуя стоял, приросший к месту. Ветер трепал его рыжие волосы, солнце светило в глаза, но он не замечал ничего, кроме человека напротив. — Ты… ты серьёзно? — выдохнул он. — А я похож на шутника? — Дазай приподнял одну бровь, и в его лице снова мелькнуло что-то от того самого парня со сцены — самоуверенного, лёгкого, неуловимого. Но глаза… глаза говорили другое. Они были открытыми и беззащитными, как у ребёнка, который боится, что его ударят. — Похож, — хрипло сказал Чуя. — Ты всегда похож на шутника. Это твоя проблема. — А ты всегда такой колючий, — парировал Дазай, но без злости. — Это твоя… наверное, тоже проблема. Или нет. Мне нравится. Чуя отвернулся, упёрся ладонями в холодный металл перил и уставился в воду. Сердце колотилось где-то в горле, мысли скакали, как табун диких лошадей. Он не был готов к этому. Вчера он вообще не знал имени этого человека. Сегодня утром не думал, что встретит его на мосту. И уж тем более не ожидал… этого. — Дазай, — сказал он, не поворачиваясь, — ты меня знаешь две минуты. В реальности, я имею в виду. — Я тебя знаю два месяца, — возразил Дазай за его спиной. — И ты меня тоже. Мы знаем друг друга лучше, чем некоторые пары, которые живут вместе годами. Я знаю, как ты злишься. Я знаю, что ты любишь смотреть на воду и что ты левша. Я знаю, что ты не умеешь рисовать людей, но меня нарисовал. Восемь раз. — Его голос стал тише, почти шёпотом. — Чуя, разве это не странно? Разве это не… не значит что-то? Чуя молчал. Спиной чувствовал взгляд Дазая — тяжёлый, тёплый, почти осязаемый. Да, это странно. Да, это значит что-то. Но как принять такое? Как поверить, что человек, который два месяца снился тебе каждую ночь, вдруг стоит перед тобой и говорит «я влюбился»? — Ты не ответил, — тихо сказал Дазай. — На что? — глухо спросил Чуя. — Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Я всю ночь шёл по городу, я готов был перерыть всю Йокогаму, лишь бы найти тебя. Я не спал, не ел, я… — Дазай запнулся, и в его голосе вдруг прорезалась такая откровенная, неприкрытая боль, что Чуя не выдержал. Он резко развернулся. Дазай стоял в полуметре от него, сжав челюсть и глядя куда-то в сторону. Его руки дрожали — Чуя заметил это, потому что смотрел пристально, впиваясь взглядом в каждую деталь. Красная футболка, зелёная кофта, этот дурацкий локон, падающий на глаза. И лицо — бледное, уставшее, но такое живое. — Дазай, — позвал Чуя. Тот поднял глаза. В них была надежда — огромная, хрупкая, почти детская. Такая же, как у того парня с венком из полевых цветов, который стоял на поле в его сне. Чуя шагнул вперёд. Схватил Дазая за ворот зелёной кофты — резко, по-своему, как умел только он — и притянул к себе. Их лбы соприкоснулись. Чуя смотрел в карие глаза с расстояния в несколько сантиметров и чувствовал чужое дыхание на своих губах. — Ты идиот, — выдохнул он. — Ты просто конченый идиот, Дазай Осаму. — Я знаю, — прошептал тот, не отводя взгляда. — Но ты не ответил. — А что тут отвечать? — голос Чуи дрогнул. — Я рисовал тебя два месяца. Я спрашивал у пустоты, существуешь ли ты. Я думал, что схожу с ума. И сегодня я проснулся в шесть утра и почему-то пошёл именно на этот мост. — Он замолчал, сглотнул. — А ты… ты был здесь. Ты искал меня. Всю ночь. — Всю ночь, — эхом отозвался Дазай. — И теперь говоришь, что влюбился. — Говорю. Чуя зажмурился. Сжал пальцы на вороте Дазаевой кофты ещё сильнее — так, что побелели костяшки. А потом выдохнул — шумно, с каким-то надрывом — и сказал: — Я тоже. Тишина. Даже вода внизу, казалось, замерла. — Что? — переспросил Дазай. Совсем тихо, почти неслышно. — Не заставляй меня повторять, — процедил Чуя, не открывая глаз. — Идиот. — Чуя, — голос Дазая дрогнул, — ты серьёзно? — Я не умею врать, — ответил рыжий. — И я рисую людей как говно. Кроме тебя. Восемь портретов, Дазай. Я никогда никого не рисовал два раза подряд. А тебя нарисовал восемь. — Он наконец открыл глаза и посмотрел прямо в душу напротив. — Думаешь, я сам не понимаю, что это значит? Дазай смотрел на него так, будто боялся моргнуть — вдруг Чуя исчезнет, растает, окажется миражом. Его руки поднялись, несмело легли на плечи Чуи — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. — Ты реальный, — прошептал Дазай. — Ты не сон. — Не сон, — подтвердил Чуя. — И я тебе нравлюсь. — Не нравишься, — поправил Чуя, и уголок его губ дёрнулся вверх. — Ты бесишь меня. Ты вчера спел песню, от которой у меня глаза на мокром месте стали, а сегодня стоишь на мосту в этой уродской зелёной кофте и говоришь, что влюблён. Конечно, ты мне нравишься, придурок. Дазай рассмеялся — тихо, счастливо, прямо в лицо Чуе. А потом, не спрашивая разрешения, закрыл глаза и прижался губами к его лбу. Чуя вздрогнул, но не отстранился. — Спасибо, — прошептал Дазай в его кожу. — Спасибо, что существуешь. — Не благодари, — буркнул Чуя, но руки сами поднялись и обхватили Дазая за талию. — Я никуда не собирался исчезать. В отличие от некоторых, я хотя бы сплю по ночам. — Это намёк, что мне пора домой и баиньки? — Дазай отстранился, но не полностью — всё ещё держал Чую за плечи, а тот его — за талию. — Это намёк, что сначала ты идёшь со мной завтракать, — сказал Чуя. — А потом — спать. А вечером… вечером увидимся. Если хочешь. — Хочу, — ответил Дазай без секунды колебания. — Очень хочу.