я пронзил ненависть — и из нее родился клинок

             Его клинку умирать было больно.       Медведем рычала божественная обитель; сверкали молнии, а Чонгуку на лицо лились слезы и отчаянно разбивались о его кожу, моля впустить.       Дождь, плач бога войны, и даже злящаяся молния верховного владыки, моргнувшая своим глазом прямо перед ним, — оно кричало печально.       Прошло двести лет с падения Чонгука с небес. Полная луна освещала собой белокаменное жилище первовиновников бытия — красивый центр гниющего изнутри города Небожителей и испуганные глаза Чимина — тогда тот медленно вытирал с его щек золотые слезы, улыбался вымученно и всем своим видом: «Будь осторожен, Чонгуки», и потом ярко горел, привязанный к столбу, заживо. Но Чонгуки не был осторожен — не спрятал кровавых дорожек, и его ниспослали наземь.       Богам непозволительно друг друга любить — все их нежные чувства должны быть направлены на поклоняющийся им люд, а эти двое посмели наслаждаться друг другом чуточку сильней, чем почестями.       С небес было больно падать тоже, и кости срослись лишь через две долгие недели. Все время, что он лежал в болоте, он чувствовал хруст внутри себя и молился о смерти, а потом вспомнил — он и был тем, кому молились. Кому возносили почести и умоляли дать победу, а он им: «Возведи храм, и я дарую тебе волю к рассвету». Как бы ему понадобились те силы тогда, когда он смотрел, как казнили его любимого!       Он не смог отплатить за ту доброту тысячу лет назад — он, оставленный матерью, маленький черноволосый малыш с тусклыми багровыми глазами поскребся в первую дверь — тогда Чимин не натягивал кривых улыбок, поправляя плащ, и не говорил имени Чонгука с такой нежностью.       На его глазах страшно полыхал тот, кто разделил с ним вознесение в небожители — и он горел. Чонгуку казалось, что это он улыбался и смеялся, хлопая в ладоши от счастья из-за того, что опороченный клинок горит, а не божества вокруг. Он хотел сжечь их всех.       Он хотел бежать.       Зловещая дымка вползала в мрак подземелья, зеленоватым туманом стелясь по холодным камням и впитывая следы пролитой крови. Своды, усыпанные древними цепями, глухо скрипели, напоминая о бесчисленных жертвах, чьи крики здесь оставались неуслышанными.       За тяжелыми каменными вратами было то, что когда-то было небожителем. Обожженное, распадающееся на куски тело обросло ядовито-желтыми цветами губительной язвы.       Чиминовы ноги были связаны, он был распят — нефритовые колья крепко удерживали опаленные золотой кровью запястья, но он продолжал улыбаться, просил быть осторожным.       Непозволительная роскошь быть казненным прямо в обители владыки — ведь лучше лишиться всех драгоценностей, чем войти в дом кандалов. Лучше потерпеть бедствие, чем предстать перед владыкой.       — Ты ощутишь свою мерзость и пойдешь ей навстречу, — владыка не показал пальцем наверх, но Чонгука все равно потянуло посмотреть — на изнизанные тело и душу Чимина. Он знал, что обращение к владыке за милосердием — все равно что воззвать к бездушной скале, на которой не найти трещины сострадания.       Выли радостно боги — Чонгук просил, чтобы это было не из-за Чимина. Его разодрала изнутри жар-птица Чжуцюэ: она так долго зрела в нем, чтобы остыть со смертью своего клинка и потечь озером температурой ниже восьмидесяти градусов.       Стоило бы забыть. Нет, стоило бы умереть — но Чонгуку такой манны небесной не сыскать. Униженный с ног до головы, бывший бог войны перебивался жизнью в грязи, воплотившись сипухой, потому что в человеческой личине ему ходить сил не доставало.       Прежде, чем собрать в себе достаточно магии, чтобы суметь наколдовать себе одежду, ему понадобилось полвека питаться полевыми мышами, пронзая совиными когтями добычу. Чонгук навечно запомнил вкус жилистого мяса, и его до сих пор тянет очистить желудок. Сейчас ему питаться незачем — и он этому безмерно рад. Невозможно смотреть на еду, когда пятьдесят лет ее в себя пихал, лишь бы стать на долю таким же могущественным, как прежде.       Его восхождение в боги было великим — он так гордился собой и Чимином, и победа в сражении возвела их в небожители.       Сколько нужно убить в одном бою, чтобы стать наивысшим существом в цепочке мироздания? Десятки тысяч людей. Сокрушить целую страну! Они обрушили все королевство, погубив жизни воинов и предав пламени их земли. Лишили их родины — генерал армии и его правая рука. Иронично, что они вырезали столько люда Китая, но по итогу вознеслись богами войны Поднебесной.       Сначала их людская — дрянная — оболочка сгнила в желтых цветах, а потом они возродились божествами, и отныне в их жилах текла исключительно золотая кровь.       Гонимый сожалениями о сотворенном, Чимин хотел покинуть обитель небожителей и прожить среди смертных в наказание себе, но Чонгук уговорил его стать его мечом — они были бог войны и его верный клинок.       Чонгук не верил никогда в карму — и тем более не задумывался о правильности содеянного, когда умирал человеком, пронзенный летящим с неба копьем владыки, а очнулся божеством. Он и был разрушением! И ему молились, его восхваляли — убийцу, нечестивого грабителя чужого покоя.       Двести лет — мелочь для бога, но целая вечность для низвергнутого небожителя, и Чонгук вкусил плоды своих трудов. Вот так и получается: массовое убийство делает тебя богом, а личное счастье — изгоем.       Будучи птицей, он первым делом полетел в свои храмы, отстроенные его последователями, в надежде вкусить энергию, которой питался всю тысячу лет в городе Небожителей. Его ждало разочарование — пока он скитался по лесам, добывая крохи сил, люди перестали возносить ему почести, ибо он прекратил являться им во снах. Бросил своих подданных! Чонгук хотел волком выть, ведь не по своей вине он оставил своих преклонивших перед ним колени почитателей.       — Г-господин добрый! Помогите! — женский крик вырывает Чонгука из тяжелых мозгу воспоминаний, и он рефлекторно приспускает цепи, обмотавшие его предплечья, чтобы схватить в кулаки ручки кинжалов. — Демоническое отродье, там… Мой брат! На помощь!       Девчушка с размаху бросается к нему и тянет его за плечо со спины, не нарочно стягивая с его перебинтованного плеча красное одеяние. Он усилием воли заставляет себя не отшвырнуть ее подальше — сколько лет прошло, а он все так же считает себя неприкосновенным богом. Зрелище до того жалкое, что злость берет, но на лице этого не увидеть — маска сипухи оборачивается на человеческое создание, и она отшатывается.       — Демон! — и вопит так громко, что по ушам режет; этот голос подходит ее неказистому лицу. Ноги ее подводят, и она оказывается там, где и должна — в ногах у бывшего небожителя. — Н-не трогай меня! Прочь!       Он оборачивается вихрем и несет себя туда, откуда дева прибежала, смяв тонкими ногами кусты ежевики. Его провожает еще один испуганный крик, когда несколько перьев вонзаются ей в плечо, — от этого она не умрет, но и Чонгук извиняться не будет.       Есть множество способов вернуть себе силы и вознестись на небеса, где Чонгуку и до́лжно быть. Разумеется, если раньше у него было достаточно влияния, чтобы вести за собой армию покорять целые государства, теперь же он способен лишь на полное отречение от мирского — в его случае благами изобилия пользоваться в целом невозможно, и он провел долгие года, медитируя под течением водопадов, а в свободное от даосских практик время изничтожал зло.       Демонические отродья никогда не кончатся — покуда существует род человеческий, Чонгуку всегда будет чем заняться. И несмотря на то, что он не может позволить себе взять в руки меч — ведь единственный ножен, который он будет держать — это тот, что выкован Чимином и Чимином и является, — с его мастерством владения оружием и накопленной энергией ци он может вырезать нечистых кучами.       Земля под ногами меняет цвет с черного на багровый — верный признак того, что демон здесь обжился. Птичье зрение выхватывает из полумрака вывороченные корни деревьев, обглоданные кости у входа в пещеру и обрывки тканей одежды, прибитых грязью к камню.       Он приземляется бесшумно, и сипушиное тело идет рябью, точно гладь воды от брошенного камня. Превращение дается с болью — человеческая форма все еще чужая ему, слишком тесная, но в птичьей не повоюешь: клювом много не откусишь, а ему хочется рвать.       Кинжалы сами скользят в ладони. Оружие не божественное — так, железо с примесью ци, которое он сам ковал долгими ночами, когда сон не шел. Чимин бы посмеялся над этими ножами. «Твои руки достойны держать только меня», — сказал бы он, улыбнулся мягко, зачесав белоснежные волосы, и прильнул к чонгуковому плечу…       Он обрывает мысль. Не время. Никогда не время — пока он не найдет Нюйву и не попросит ее слепить Чимина снова, он не имеет права порочить его память. Чтобы добраться до оной, надо либо быть богом, либо приблизиться по силе к богу.       Неважно, сколько веков пройдет, но его тело продолжит гнить из-за мары — цветы будут прорастать сквозь кожу, пускать золотую кровь, мучая его, пока он не вернется на небеса. И чтобы вернуться, ему нужен Чимин обратно — Чонгук не хочет возноситься в город Небожителей без своего верного клинка и любимого бога.       Чонгук знает запах, заполонивший его легкие. С ним шли в бой, им дышали после победы, его оставляли на алтарях его же собственные последователи. Ладан.       — Ты шутишь, — шепчет он одними губами.       Чонгук возненавидел все божественные святыни, потому что это напоминает ему собственный провал: тяжело смотреть за тем, как люди бьют челом перед небожителями, с которыми Чонгук раньше был на равных, а сейчас — он такая же серая масса, как и все остальные.       Демон обустроился здесь. Видимо, именно так и попались те человеческие создания — пошли вознести почести божеству, а встретились с нечистью лицом к лицу.       Факелы горят тусклым зеленым огнем, и их свет падает на каменные стены, исписанные молитвами: «Даруй мне здоровье», «Ниспошли мне сына», «Пусть моя деревня останется нетронутой лесными пожарами». Каково будут разочарование просителей, когда они узнают, что боги могущественны, но вовсе не всесильны! У небожителей мало влияния над самими людьми — они могут воздействовать на принимаемые решения, но не могут наколдовать кому-то счастье или излечить болезнь. Боги дают веру в грядущий день.       В центре пещеры, на груде камней, призванных изображать постамент, стоит чаша. Грубая работа, глина пополам с пеплом, но наполнена она не вином и не маслом, как это обычно бывает, а чем-то, похожим на золотую кровь. Совсем немного, может, несколько горстей, но в замкнутом пространстве пещеры она сияет так ярко, что глазам становится больно.       — Нравится? — голос раздается откуда-то сверху, из трещины в своде пещеры. — Я старался, — Чонгук поднимает взгляд, но демона не рассмотреть — он говорит из тьмы; лишь когтистую руку видно, вместо пальцев на которой одни лишь костлявые веревки, что щелкают друг о друга веселым стуком. — Храм разрушен, прихожане разбрелись, а ты… Ты сипухой по полям. Негоже.       Чонгук не настолько опустился в своих глазах, чтобы вести задушевные разговоры с пылью под ногами, коей и являются для него все дети Чжан Тяньши — повелительницы бесов. Наплодила грязи, рассудив умерших людей на плохих и хороших, и первые повылезали из опочивальни раскаленных котлов в виде нечисти.       Но это кажется Чонгуку занятным — демоны редко выбирают в качестве своего логова божественную святыню. Ведь чем могущественнее небожитель, тем сильнее энергия вокруг его алтаря — такому отродью просто не приблизиться к нему.       Даже само расположение этого храма странное — в пасти пещеры. Какому богу здесь поклоняются, и почему он не изгнал нечистого, что опорочил его место силы, сам?       — Ты что здесь забыл, выродок? — не жалеет лексики Чонгук. Он никогда не был нежен на язык — ни с кем, кроме Чимина, он не был добр. Не будет и сейчас. — Хочешь осквернять богов — придумай что-нибудь поизобретательней заброшенного храма неизвестного небожителя.       — Как грубо! — шипит тварь, но когда Чонгук делает шаг вперед, сразу же перемещается глубже во тьму, чтобы остаться неувиденным. При желании — а оно уже начинает нарастать внутри — бывший бог мог бы разнести здесь все, но это потратит добрую часть его сил, поэтому он сдерживается. — Бог войны, генерал Шень Цююань, носитель меча Юэюань, вероломный мясник, уничтоживший целую страну! Как смеешь ты считать себя лучше меня?       Чонгук теряет землю под ногами — тело совсем ватное. Он не слышал этих слов добрые двести лет кряду: ни своего китайского имени небожителя, ни имени своего клинка — и хоть для Чонгука он навсегда остался Пак Чимином, верной правой рукой при генерале Чон Чонгуке, на небесах их неукоснительно звали именно так. Боги войны Востока — Шень Цююань и Юэ Юэюань.       — Откуда тебе известно, кто я?       — Как же не знать! — рычит нечистый, и скрежет заполняет всю пещеру — наверное, вонзает свои когти в камень, борясь с гневом. — Я здесь из-за вас!       — Не помню, чтобы встречал таких слабачков когда-либо, — насмехается Чонгук и складывает руки на перебинтованной груди, не прикрытой одеяниями. — Ты когда врешь, ври поубедительней.       — Скажи это Чжан Тяньши! — ревет демон, и Чонгук непонимающе наклоняет голову. Причем тут она? — Так ты не знаешь… Ах-ха-ха-ха! Тебя низвергли, а ты даже не знаешь, за что! — демон, что до недавнего времени от ярости тлел, сейчас от смеха просто разрывается — смеется так заливисто, что по ушам режет. — Какой позор! Бог, что провел на небесах тысячу лет… Не в курсе! Ха-ха-ха!       Чонгук не дурак — верить всему, что говорят подобные отродья, не имеет никакого смысла. Пока не заключишь с ними сделку, ничего правого от них услышать не удосужишься — более того, Чонгук прекрасно знает, за что его сослали наземь, а Чимина казнили, и не собирается обдумывать это снова.       — Я теряю терпение. Прими бой, — чеканит он и позволяет цепям, обернутым вокруг запястий, ниспасть так, чтобы замотанные ладони взяли обе рукояти кинжалов. Лязг привлекает внимание демона, и он успокаивается, поняв, что его истерию не поддержат.       — Просто поразительно. Неужели ты не знаешь? — изумленный тон твари ездит по мозгам Чонгука — в этом нечистые непременно хороши. Забалтывают, чтобы схватить в свои сети, и из их лжи трудно выпутаться после — лучше даже не начинать их выслушивать, — и Чонгук весьма многословно направляет правый кинжал в трещину, за которой спрятался демон. — Ты знал небожителя по имени Сюй Хэйбо?       — Разумеется. Бог богатства, что был сослан на землю за вмешательство в войну своего народа.       — Как думаешь, в чью именно войну он вмешался? — цедит демон, и вокруг Чонгука начинает сгущаться дым, который он тут же развеивает взмахом кинжалов, спустив цепи еще свободнее так, что они стали больше похожи на змей.       — Я так предполагаю, ты и есть бог, которого мы сокрушили, будучи смертными? — скучающе спрашивает он. Ему неинтересны, как он уже упоминал ранее, слабаки, а еще меньше волнения он испытывает по поводу врагов, свергнутых им. За все его долгое существование он прервал столько жизней людей и нелюдей, что жалеть о них нет никакого смысла. — И как это связано с изгнанием? Между этими двумя событиями временной интервал в десять веков.       — Не могу дать тебе такую роскошь, как знание!       Длинный, с вывернутыми суставами конечностей и мордой, напоминающей оплывшую восковую маску, демон бросается навстречу с захлебывающимся воем. Тварь голодна — ее брюхо, прикрытое лоскутами истлевшей одежды, ходит ходуном, а из раззявленной пасти вываливается сизый язык. На руках демона висят обрывки веревок — видимо, брат той девчушки связал его перед смертью, да только путы не сдержали беса.       Два серебряных лезвия мелькают перед глазами, и в следующий миг Чонгук прошивает врага насквозь, вспоров гнилую плоть от грудины до паха. Вместо крови наружу брызгает черное облако спор. Скверна взвивается к потолку пещеры грибовидным столбом и принимается оседать на камнях мерзкой изморосью.       Тварь рухнула и заскребла когтями по земле, силясь уползти поглубже во тьму, но Чонгук наступает ей на спину — туда, где у человека располагаются почки, — и надавливает. Позвоночник хрустит со звуком, который он ненавидит больше всего — это звук срастания его собственных костей после низвержения. Это звук, с которым ломались запястья Чимина, когда того приколачивали нефритовыми кольями. Отвратительный звук, и Чонгук не хочет его больше слышать.       — Падшего бога Сюй Хэйбо казнит такой же падший бог Шень Цююань… Какая ирония, да ведь? — глаза за сипушиной маской сверкают багрянцем, и в следующий момент водоворот начинает завихряться перед ним, переливаясь размытыми сполохами света.       Чонгук пытается смахнуть наваждение, но это лишь пускает рябь в бурлящем барьере. Магия утягивает его внутрь, но он крепче сжимает руки, увенчанные кинжалами — цепи с металлическим лязгом скользят по запястьям, сплетаясь в его руках, пока не достигают полной длины.       С толчком Чонгук бросает их в водоворот. Лезвия пронзают преграду, входя в пелену портала с оглушительным гулом, и чудовищное напряжение от мощного рывка чуть ли не согнуло ему позвоночник. Кажется, что его кожа вот-вот начнет трескаться под натиском.       Почуяв освобождение, демон рванулся вверх с невероятной скоростью, разрушив последние клочки барьера. Водоворот остается позади, раскрыв путь к открытому миру.       Каменные плиты, покрытые трещинами и обвитыми мхом, простираются вдоль берега, где едва виднеются низкие розовые деревья. Малолюдно. Лишь несколько фигур небожителей — их силуэты кажутся эфемерными, и Чонгук понимает, что это иллюзия или, скорее, воспоминание, потому что место кажется невероятно знакомым.       Эта безбрежная гладь моря, разделенная на две половины, между которыми зияет огромная пропасть, зовется на небесах ущельем бога океана. Волны застыли в воздухе навечно, нарушая все известные простому люду законы науки.       Чонгук по привычке прячет оружие под рукава — в городе Небожителей запрещено ходить с обнаженными лезвиями наперевес, и хоть многие правила божественности бывший бог презирает, конкретно с этим он смирился, потому что даже Чимина не носил здесь в ножен — ходил с ним плечом к плечу.       Неужели тот демон, Хэйбо, сохранил в себе столько энергии, чтобы быть способным на такое сильное колдовство? Все кажется таким реальным — ноги ходят по плитке, и в перебинтованные ступни впиваются маленькие камушки. Эта боль делает Чонгука живым и напоминает ему, что летать, подобно богу, он больше не может.       Мимо него проходят небожители — знакомые и нет. Во многих религиях считается, что бог — это единственный первовиновник бытия, но на самом деле небеса бесконечны. У любой вещи, что кажется незначительной, есть свой бог — даже насекомые, что комарами достают фермеров, существуют благодаря покровительству бога. По его же воле те или иные крылатые гады поедают или же не поедают урожай людей.       Так что имен всех он не упомнит, но одного конкретного замечает — верховный владыка, Шанди — государь над всем парит вдоль ущелья.       Если сравнивать его с Нюйвой, то по могуществу они примерно равны — разве что первый решил разделить бразды правления на множество небожителей, в то время как Нюйва, создав человечество, ушла в глубокое затворничество, разочарованная в своих детях. Туда же и Чжан Тяньши — разве что она своих демонов плодить не прекращает и по сей день, но ее тоже давно не видели.       Даже будучи богом войны, Чонгуку до них было как до луны — точнее, до луны-то ему было как раз ближе, чем до трех владык. И если раньше он Шанди исключительно уважал, сейчас белоснежные одеяния и длинные косы верховного бога вызывают в нем лишь ненависть.       Он много раз представлял себе, как возносится и первым делом вызывает Шанди на дуэль, чтобы пронзить его своим клинком. Месть — вещь коварная, но это в природе Чонгука. Он богом войны был, богом войны и останется. Даже если это лишь иллюзия, созданная демоном из страха погибнуть, Чонгук такой возможности не упустит — он несется вперед, навстречу парящему в окружении свиты Шанди, и не жалеет магических сил, заряжающихся в его кинжалах с глухим гулом.       — Мой генерал!       Такой знакомый голос пригвождает к земле, и Чонгук застывает как вкопанный. Как жестоко, бог богатства Хэйбо! Как жестоко, ты, демон, что заставляет встретиться лицом к лицу с ним.       Он разворачивается и видит Юэ Юэюаня — своего Пак Чимина.       Небожитель стоит на каменных плитах, и ветер — будь он неладен, этот повелитель стихий, вечно балующийся не ко времени, — подхватывает белые волосы, рассыпая их по плечам. Черное чанпао, никогда не застегнутое на груди — нельзя застегнуть, когда по коже, точно живое кружево, раскинулись иероглифы оружейного орнамента, позволяющие ему воплощаться мечом в руках своего бога.       Он не парит над плитами, как прочие небожители, — стоит обеими ногами на земле, и в этом он весь. Чимин никогда не любил высоту. Боялся ее до дрожи в коленях — Чонгук помнит, как подшучивал над ним, а потом нес на руках через пропасть, и Чимин цеплялся за его плечи и ругался сквозь зубы, обещая, что однажды сбросит его с небес самолично.       Он не сбросил его в итоге, но сделал что похуже — погиб.       Ноги подкашиваются, и Чонгук падает на колени. Неподобающе и просто немыслимо. Бог, пусть изгнанный и опозоренный, не опускается на колени ни перед кем, кроме верховного владыки, да и то лишь в час присяги. Но перед Чимином — можно. Более того, нужно.       Тот подходит ближе — ближе, еще ближе. Останавливается в полушаге, и Чонгук видит руки, что целовал в ночь перед казнью, зная, что это в последний раз.       Он прижимается губами к протянутым ладоням. Кожа Чимина пахнет жасмином и металлом — клинок всегда пахнет металлом, сколько его ни омывай благовониями, — и Чонгук знает: он целует руки мертвеца.       Это воспоминание, зачем-то выдернутое из прошлого и брошенное ему под ноги, как кость голодному псу, так очевидно хочет спутать сознание, но он скучал. Так скучал, что ребра сводит, так скучал, что дышать больно, так скучал, что даже сейчас — зная, что целует пустоту, — он не может оторваться.       — Ты чего? — Чимин смеется тихо. — Это что за кошмар? — пальцы касаются волос — Чонгук зажмуривается, потому что боится, что этой ласки он не выдержит, — и зачесывают растрепанные пряди за уши. Движение такое родное, как будто и не было этих минувших двух сотен лет; как будто он все еще Шень Цююань, и клинок его при нем, и все еще впереди. — Ты где был? — Чимин хмурится, оглядывая его с ног до головы. — Что за маска? Ты ранен? Почему ты в этом? Где твои одеяния? Генерал, я тебя спрашиваю.       Он говорит так, будто это Чонгук пропал на все двести лет, а Чимин ждал его здесь, перебирая в пальцах край чанпао и всматриваясь в горизонт. Будто время для него не шло. И Чонгук понимает — ведь не шло; для этого Чимина не было ни казни, ни изгнания.       — Я… — голос срывается, и Чонгук прокашливается, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость достоинства. — Я был занят, клинок мой.       — Да? — Чимин приподнимает бровь. Вечный скептик, не верящий ни единому слову — даже слову Чонгука. — Ты ушел на рассвете, сказал, что к полудню вернешься, а сейчас уже вечер. Я тебя обыскался. Думал, ты опять ввалился в какую-нибудь драку. И без меня!       — Какой сегодня день? — он не нарочно игнорирует претензии Чимина, но разыгрывать сценку из прошлого ему совсем не хочется.       Чимин склоняет голову набок, и белые пряди соскальзывают с плеча, падая вниз, к самой земле. Ветер подхватывает их и путает — Чонгук ловит себя на привычной мысли оттаскать бога стихий за уши, а потом вспоминает, что он здесь ненадолго.       — Одиннадцатый день пятого месяца, — говорит он и треплет Чонгука по голове. — Год Быка. Доброе утро, генерал, тебя в бездну кинули, что ли?       Бездна — ничто иное, как жилище небожителя забытья. Все неважные воспоминания людей, которые те ищут в закромах памяти, хранятся именно там. Интересно, сколько всего Чонгук упустил из своей головы, пока жил на земле? Вернет ли он бесценные крупицы знаний, что раньше казались такими очевидными?       — Погоди, тысяча первый день с нашего вознесения? — Чонгук вскидывает брови, и Чимин улыбается.       — Все так, мой генерал.       Одиннадцатый день пятого месяца года Быка — за два дня до того, как владыка объявит приговор. За три — до казни. Чонгук боится, что он здесь застрянет мухой в янтаре — покинуть время, в котором все было так хорошо, он не решится, искушенный тем, чего хочется больше всего, — Чимина рядом.       — Мой клинок, — он поднимается с колен — ноги слушаются плохо, но он заставляет себя встать во весь рост — чтобы быть с ним лицом к лицу и видеть каждую ресничку. Запомнить получше серебряные нити кос в белых прядях и черточки иероглифов на открытой груди. — Обними меня?       — Ты странный сегодня, генерал, — отзывается он, но руки уже тянет вперед, и теплые ладони ложатся Чонгуку на плечи. — Хочешь обнять — просто обнимай, и все. С каких пор тебе нужно мое благословение? — под конец он срывается на смешок, но давится им, когда Чонгук резко прижимает его к себе.       — Да, — выдыхает в ответ. Чимин в его руках — тонкий, как меч, и такой же несгибаемый. Он обнимает его так нежно, запуская пальцы в спутанные чонгуковы волосы и прижимаясь щекой к его виску. — Я потерял тебя двести лет назад, ты знаешь?       Чимин замирает. Чонгук чувствует, как его дыхание сбивается — короткий вдох, пауза, еще короче выдох. Он не понимает — не может понять, потому что для него еще ничего не случилось, и Чонгук не может за это на него обижаться.       — Ладно, — шепчет он наконец. — Больше не пропадай так надолго, хорошо? А то мне скучно без тебя.       — Не пропаду, — обещает Чонгук, зная, что лжет. Через три дня Чимина не станет, а сам он упадет с небес, переломав себе хребет — такой вот невеселый расклад их судеб.       — Меня Чжуцюэ достала! — Чимин отстраняется, и Чонгук не без сожаления отпускает его. — Опять сожгла наш дворец!       Мало какие небожители делят одну усадьбу в обители богов на двоих, но так как Юэюань — в первую очередь чонгуков клинок, а потом уже божество, владыка дал добро на совместный быт. Сколько же историй породил их маленький каприз — кто бы мог подумать, что Чонгук, столь искусный в готовке, в итоге будет перебиваться пойманной сырой дичью после низвержения, а Чимин, что своими руками мог сыграть на совершенно всех инструментах, уступая в мастерстве разве что богу музыки, окажется больше никогда не способным касаться струн гуциня.       — Ты в шоке? Сожгла, говорю! — вырывает его из мыслей Чимин, дергая за рукав.       Чонгук моргает.       — Опять?       — Опять! — Чимин всплескивает руками, и рукава чанпао взлетают, обнажая запястья. Чонгук отводит взгляд. — Я ей говорю: «Чжуцюэ, почтенная, ну нельзя же вить гнездо в опочивальне, мы там спим», а она мне: «Вы боги, вам спать необязательно». Представляешь?       — Представляю, — эхом отзывается Чонгук, и губы его сами собой растягиваются в улыбке. Огненный феникс, покровитель Юга, древнейшая из птиц, которую Чимин как-то подобрал с перебитым крылом и выходил, считала их дворец своим и регулярно спала в самых неподходящих местах — то в чане для омовений, то в сундуке с одеждой, то, как выяснилось, прямо у них над изголовьем.       — Ты бы видел ее гнездо, — Чимин качает головой, и белые волосы метут по плечам. — Ты же знаешь, она обожает твои карты.       — Она сожгла мои военные карты?! — и хоть для Чонгука они более не имеют никакой важности, это не значит, что те не отзываются в его сердце в виде драгоценностей.       — Дотла, — радостно подтверждает Чимин. — А еще занавески. И твой халат. И подушку.       Чонгук трет переносицу.       — И где она сейчас?       — В саду. Обиделась, — Чимин пожимает плечами. — Я ей сказал, что если она еще раз устроит пожар в усадьбе, я попрошу бога кузнечного дела сковать ей клетку. Золотую, — добавляет он поспешно. — Я не зверь. Но она все равно обиделась. Сидит теперь на твоем любимом персиковом дереве и не разговаривает.       — Пойдем, — говорит Чонгук вдруг, протягивая Чимину руку. — Пойдем посмотрим.       Чимин удивленно моргает:       — На Чжуцюэ?       — На персиковое дерево, — поправляет Чонгук. — Хочу убедиться, что она его не подожгла.       Чимин смотрит на него — и Чонгук помнит этот взгляд. Чимин смотрел так на него в битве при Цзинчжоу, когда Чонгук приказал поджечь вражеский флот и стоял на холме, глядя, как горят корабли. Чимин смотрел так, когда они впервые вошли в город Небожителей и стражи расступились перед ними, признавая новых богов войны. Как же назвать этот взор… прошивающим насквозь, видящим суть?       — Хорошо, — говорит он наконец, и его пальцы переплетаются с пальцами Чонгука. — Прогуляемся.       Они идут вдоль ущелья, и застывшие волны нависают над ними двумя стенами — слева и справа, переливаясь всеми оттенками синего и зеленого. Забавно, что, когда Чимин стал небожителем, то обнаружил, что здесь все парит, и во владения бога океана без Чонгука не совался вовсе.       — Помнишь, как мы впервые сюда пришли? — спрашивает Чимин, будто читая его мысли.       — Это было очень давно, — признается Чонгук и этим выдает свои провалы в памяти после двухсот лет в изгнании. Детали тысячелетней давности для него уже покрыты пеленой из пыли, и он надеется, что Чимин поможет их сдуть.       — Мы были как дикари, — Чимин фыркает и пихает его локтем в бок — туда, где под бинтами скрывается кровоточащая золотом рана от нефритового копья, которым его пронзили при низвержении. Чонгук не вздрагивает только чудом. — Я все еще не разумею, каким образом море не смыкается само по себе.       — А ты прямо хочешь, чтобы нас затопило? — язвит он, пряча боль от неосторожного тычка в подколах.       — Тебя не потопишь, мой генерал. Знаешь, что не тонет?       — Давай без твоих отвратительных каламбуров, которых ты понабрался у наших почитателей… — Чонгук сжимает чужую руку в своей сильнее.       Чимин смеется, запрокидывая голову, и где-то в вышине грохочет гром — повелитель стихий, вечно сующий нос не в свое дело, явно прислушивается к их разговору. Чонгук ловит себя на том, что улыбается в ответ.       Как же ему этого не хватало — не великих битв и поклонения; не силы, текущей по венам золотой кровью, а Чимина, который пихает его локтем под ребра, помнит каждый неловкий момент их тысячелетней жизни и который сейчас, в этом украденном у времени дне, еще жив.       Они доходят до сада — вернее, до того, что когда-то было садом при их усадьбе. Персиковое дерево, любимое дерево Чонгука, действительно цело, хотя и выглядит слегка подпаленным по краям. На нижней ветке восседает Чжуцюэ.       Феникс прекрасна — как и все, что связано с огнем и гибелью. Ее оперение переливается алым, золотым и оранжевым, а глаза — два тлеющих угля — смотрят на них с выражением глубочайшего неодобрения. Она явно еще не простила Чимину угрозу клеткой.       — Она толще, чем я помню, — замечает Чонгук.       Чжуцюэ издает возмущенный клекот.       — Но ты же ее вчера видел? — уточняет Чимин, и Чонгук прикусывает язык. Тот подходит к дереву и протягивая руку. Феникс демонстративно отворачивается, но через секунду все же клюет его в ладонь. — Твои карты все равно были ужасны, — резонно констатирует он, почесывая фениксу горло. Та блаженно прикрывает глаза.       — Ни один картограф не знает местность лучше меня, — вздыхает Чонгук и подходит ближе, но руку к птице не протягивает — боится, что сил демона на такую детализированность не хватит, и его лицом окунут в осознание, что любое сражение заканчивается. Любое перемирие временно. И любой морок, каким бы сладким он ни был, однажды рассеется. Чжуцюэ недовольно клекочет, но не улетает, и персиковое дерево роняет лепестки им на головы.       — Ага, господин мы-провели-три-дня-в-тине, потому что кое-кто перепутал запад и восток, — фыркает его клинок, и Чжуцюэ издает звук, подозрительно похожий на смешок. Чонгук переводит взгляд с феникса на Чимина и обратно — вечно они спеваются и подшучивают над ним. — Кстати, ты где был? От тебя ужасно пахнет. Такое ощущение, что ты годами валялся в погребальной яме…       И слов не хватит, чтобы все рассказать. Интересно, если вмешаться в это воспоминание, изменится ли будущее? Есть ли у Чонгука такая власть — предостеречь Чимина от того Совета в центре города, на котором Юэюаня приговорят к казни?       — Ты знаешь, где сейчас Нюйва? — переводит тему он. Рисковать он не хочет — он за два века слишком близко подобрался к своей цели, и надеяться на это наваждение нельзя.       Чимин замирает — впрочем, как и Чжуцюэ.       — Зачем тебе эта отшельница? Я даже с лезвием у горла бы к ней не полез, — морщится он, и Чонгук его понять может — по рассказам небожителей постарше них она настолько нелюдимая, что боги после встречи с ней сами принимали решение покинуть небеса.       — Не поверишь, воскресить кое-кого хочу, — говорит правду, но звучит это как шутка.       — Ага, а владыку Шанди низвергнуть не хочешь? — насмехается над его великим планом Чимин, но как же он удачно попал прямо в точку — Чонгук и вправду хочет.       — Несомненно, только ему не говори, — заговорщически шепчет он, и тут же разражается гром — бог стихий находит их беседу крайне занимательной, и у Чонгука сдают нервы. — Гуафэн! Будешь подслушивать — и я твой дворец располовиню!       Сверкает молния — и гроза утихомиривается. Как хорошо, что тот не знает, что Чонгук более на такое не способен — а если и способен, то потом будет вынужден с десяток лет провести в обличье сипухи.       — Всегда работает, — одобряет Чимин. — А по поводу Нюйвы спроси у владыки. Вряд ли кто-то, кроме него, в курсе, где она.       Чонгук кивает — разумеется, кто, как не Шанди, знает, где находится верховная богиня. Но идти к нему, зная, что произошло в будущем — все равно что добровольно сунуть голову в пасть тигра. Однако Чонгук лишен такой роскоши, как выбор — не к Чжан Тяньши же обращаться, верно?       — Но перед тем как предстать перед владыкой, — голос Чимина вырывает его из раздумий, — помойся хотя бы, — стоит, скрестив руки на груди — там, где иероглифы складываются в слово «верность», — и смотрит на него оценивающе.       Точно — Чонгук же сейчас больше похож на беспризорного бесенка, нежели на бывшего достопочтенного небожителя. На земле ему не до красоты — даосские практики отнимают все его свободное время, а в занятое он забирается в жилища к демонам, которые про гигиену не слышали с момента, как попали в обитель повелительницы демонов.       — Нет времени.       — В смысле нет? Есть еще как.       Чонгук осекается — для Чимина в этом воспоминании нет никакой срочности. Для него Чонгук просто ушел на рассвете и грязный, пахнущий не пойми чем, вернулся к вечеру — и теперь упирается, хотя им всего-то нужно дойти до купальни.       — Ладно, — сдается он.       И Чимин тянет его за рукав — прочь из сада, мимо Чжуцюэ, которая провожает Чонгука долгим нечитаемым взглядом, — в усадьбу.       Внутри все точно так, как помнит Чонгук. Запах жасмина и старого дерева. Свитки с литературой, разбросанные по низкому столику. Ширма с журавлями, которую Чимин собственноручно расшивал три года и страшно гордился каждой птахой. В очаге еще теплится огонь — Чжуцюэ явно устроила там лежку перед тем, как перебазироваться в сад.       Чонгук застывает на пороге, не в силах сделать шаг. Он не был здесь двести лет! Он помнит каждую трещинку на полу, каждую царапину на лакированной мебели. И оттого еще больнее.       Чимин не замечает его замешательства — манит за собой, и Чонгук подчиняется. Они выходят из усадьбы со стороны двора и идут по тропинке вглубь сада — туда, где за зарослями пионов прячется купальня.        Чимин взмахом руки наполняет ее водой, и пар начинает подниматься к безоблачному небу. Чонгук тоже так умел до низвержения — наверное, он был даже сильнее Чимина, потому что часто перебарщивал и затапливал всю округу. Ирония — Чжуцюэ все поджигала, а Чонгук — заливал водой.       Тогда никто из небожителей не понимал, зачем им купальня в целом — боги не потеют, не пачкаются, их тела не знают усталости, — но Чимин любил воду и лежать в ней часами, закрыв глаза, и слушать, как шумит ветер в кронах персиковых деревьев. Чонгук иногда составлял ему компанию. Чаще — просто сидел на бортике, свесив ноги, и смотрел за любимым.       — Ну? — Чимин оборачивается и приподнимает бровь. — Сам разденешься или тебе помочь?       — Было бы неплохо, — бормочет Чонгук себе под нос, но руки уже тянет к завязкам одеяния.       Старая, штопаная-перештопанная ткань соскальзывает с плеч — ни следа былой роскоши. Чонгук стягивает ее и остается в одних бинтах — они обматывают его от пояса до шеи, кое-где проступают бурые пятна — и свободных черных штанах.       Чимин подходит ближе и протягивает руку к краю бинта у плеча, но не касается.       — Можно, мой генерал?       — Конечно, — выдыхает он.       Чимин щелкает пальцами — и бинты сами собой распускаются, сползая вниз, и ложатся на каменный пол мягкими змеями. Чонгук остается стоять перед ним обнаженный по пояс, и Чимин сдавленно охает — и прикрывает рот ладонью.       — Генерал, — шепчет он сквозь пальцы, — ты болен марой?       Меч бога войны, как никто, разбирается в ранах и в том, как они выглядят.       Чонгук опускает взгляд. Да, точно. Перед низвержением богиня изобилия Яоши по воле владыки одарила его своим «благословением». Падая на землю, боги перестают быть бессмертными — их тела становятся уязвимы, их кости ломаются, их плоть стареет. Но мара не дает им умереть — прорастает сквозь кожу губительной язвой, пускает корни в золотую кровь и держит падшего небожителя таковым: ни жив, ни мертв, ни смертный, ни бог. Вечное напоминание о том, что потерял.       Цветы распустились вокруг раны от нефритового копья, и лепестки, похожие на крошечные языки пламени, выглядывают из разорванной плоти. Золотая кровь сочится по ребрам, скатываясь вниз, и исчезает под поясом штанов. Выглядит это чудовищно — Чонгук знает. Он давно перестал смотреть на себя в отражении.       — Прости, — говорит он и отступает на шаг. Хочется прикрыться, замотаться обратно в бинты и следом исчезнуть, пока Чимин не задал вопросов, на которые Чонгук не в праве ответить. — Я отвратителен.       — Стой.       Чимин подается вперед и кладет ладонь ему на грудь — туда, где над самым сердцем распустился самый крупный, ядовито-желтый цветок. Пальцы его касаются окровавленных лепестков, и Чонгук зажмуривается.       — Не надо, — шепчет он, перехватывая руки Чимина и сжимая их в своих.       — Мой генерал, ты прекрасен, — говорит Чимин так, будто это непреложная истина — такая же, как, например, то, что солнце восходит на востоке. — Сходим потом к Яоши, пусть заберет свой огород с твоего тела.       Это невозможно — если небожители иногда и подхватывали эту болячку, то богиня излечивала их без вопросов, но низвергнутым такой милости не сыскать и вовек. Эта дрянь пропадет только, если он вознесется вновь, а для этого ему нужно… Да — снова его мысли возвращаются к Нюйве и тому, что Чимина больше не существует.       И оттого нежные прикосновения пальцев по коже кажутся такими болезненными. Чимин из воспоминания любит его сильнее всего — и за это его казнят.       — Иди ко мне, — ласково говорит Чимин и тянет его за руку.       Чонгук сбрасывает остатки одежды, ступая в обжигающе горячую воду, но его коже, привыкшей к куда более страшным мукам, это кажется лаской. Пар оседает на лице, смешиваясь с потом и грязью, которая копилась на нем даже не дни — годы. Как унизительно — богам не нужно задумываться о такой вещи, как чистоплотность, а он потеет и устает, как самый обычный смертный.       Он заходит по пояс, затем — по грудь, а потом опускается на каменное дно купальни и выдыхает. Вода принимает его — и Чонгук закрывает глаза; на мгновение ему кажется, что он действительно вернулся домой.       Чимин садится на бортик — и его теплые ладони ложатся на плечи Чонгука, начав разминать забитые мышцы.       — Бог ткачества вчера три часа спорил с Гуафэном. Опять он все изделия сдул! А Гуафэн говорит, что Цайши сам виноват… — приговаривает он — он всегда был больше включен в происходящие на небесах события, в то время как Чонгук все внимание уделял своим почитателям и войнам, сотрясающим государства. Конечно, напрямую вмешаться он не мог, но исключительно по его хотению побеждали те или иные страны Востока — то, что касалось сражений, было его стихией. Народ, что сделал больше подношений Шень Цююаню, как правило и выходил из битвы с щитом, а не на щите.       Чонгуку нравилось быть богом войны — нравилось чувствовать, как армии сталкиваются на поле брани, и знать, что исход битвы зависит от его расположения.       — И чем же все закончилось? — без особого интереса спрашивает он. Он так устал, что тяжело даже языком ворочать.       — Все закончилось прилетом Чжуцюэ.       Чонгук открывает один глаз.       — Что?       — Она сожгла беседку, где они спорили.       Чонгук негромко смеется, а Чимин осуждающе цокает языком. Его пальцы поднимаются выше, к затылку, запутываются в мокрых волосах и начинают методично перебирать пряди. Чонгук чувствует, как напряжение уходит из него — Чимин всегда так на него действовал. Прожив бок о бок тысячу лет, они научились развеивать чаяния друг друга не то, что прикосновениями — зачастую хватало и одного взгляда.       Как же Чонгук по этому тоскует.       — Божественные дела, — вздыхает Чимин, и Чонгука эта интонация возвращает во времена, когда в их общей спальне посреди ночи его клинку вдруг приходила в голову какая-нибудь мысль о природе вещей. — Ты когда-нибудь задумывался, почему мы вообще их творим?       — М-м? — Чонгуку слишком хорошо, чтобы отвечать связно. Чиминовы пальцы у него в волосах — это единственное, что сейчас имеет значение.       — Божественные дела, — повторяет Чимин задумчиво. — Мы судим смертных, посылаем им знамения, принимаем подношения. Караем. Милуем. А потом — что? Возносимся выше? Бесконечная лестница в небо. Мы тысячу лет на ней стоим и не сдвинулись ни на ступень.       — Мы боги — и все, — бормочет Чонгук, и с этого хочется горько усмехнуться — ему до возвращения в пантеон небожителей еще столько всего нужно сотворить, а сейчас он — не больше, чем жалкая пародия того, кем был.       Чимин фыркает, но пальцы его не останавливаются. Они гладят висок, заправляют мокрую прядь за ухо, спускаются ниже — к основанию черепа, и Чонгука пробирают мурашки.       — «Мы боги — и все», — передразнивает Чимин, и Чонгук без труда слышит закатанные глаза в его голосе. — Знаешь, за что я не люблю божественные дела? За то, что они бессмысленны. Вот смотри: приходит смертный в храм, кланяется, просит победы. Ты даешь ему победу. Он выигрывает битву, возвращается домой, рассказывает детям, что ему помог бог войны. Дети вырастают, строят новый храм, просят новой победы. И так поколение за поколением — колесо крутится, а ты стоишь на месте и смотришь.       Чонгук замалчивает весь свой запас слов.       — Но самое смешное, — продолжает тот, и пальцы его замирают на виске, — что без их веры мы гаснем. Наша сила в каждом крестьянине, который шепчет имя бога над горстью риса. В каждом солдате, который сжимает амулет перед боем. Мы питаемся их надеждой, мой генерал. Боги — паразиты на теле человеческой веры.       Чонгук знает это лучше, чем кто-либо. Когда он упал с небес и переломал хребет, две недели пролежав в болоте и молясь о смерти, — его храмы еще стояли, и в них дымились благовония на алтарях. Но он стал не способен посылать знамения, и люди ушли. Боги держатся только на внимании. Лишившись паствы, они превращаются в тени — Чонгук прошел через это на собственной шкуре.       Именно поэтому он так хочет вернуться.       — Мне нужно идти, мой клинок, — шепчет он, чувствуя, как проваливается вглубь темноты, где нет ожидания скорой разлуки. Не стоит в этой иллюзии терять рассудок — демоны нередко пользуются такими уловками, чтобы занять чужое тело. Конечно, из Чонгука сейчас кандидат на подселение не самый завидный, но Хэйбо, видимо, движется к исполнению мести за поражение в войне.       — Тебе надо отдохнуть, — Чимин гладит его по голове. — Ты загнал себя.       — Но у меня нет времени отдыхать, — он пытается встать, но руки удерживают его за плечи — вода плещется о каменные бортики и переливается за края.       — Глупости! — смеется Чимин. — У вас, богов, полно времени.       — У меня… — начинает Чонгук и не договаривает: «У меня — нет». Это отчасти ложь, ведь он все же сохранил свое бессмертие, но неизвестно, сколько еще его человеческая оболочка выдержит мару. Пусть он и накопил энергию ци, в этом сосуде он постоянно теряет свои силы песком сквозь пальцы.       — Чонгук, — голос Чимина посерьезнел. Тот редко обращается к нему по смертному имени — и бывший бог войны даже вздрагивает, открыв глаза следом.       — Да, хён? — как же долго он не говорил этого слова! С момента, как тот стал его мечом, Чонгуку казалось таким дорогим обращение «мой клинок», а Чимин в принципе не называл Чонгука никак, кроме как «мой генерал» с момента, как Чонгуку дали это звание. Сколько же веков они отжили вместе, что даже смертные обращения кажутся такими далекими и чужими?       Молчание длится долго. Вода в купальне стала неподвижна — пар рассеялся, и теперь поверхность ее гладкая, как зеркало. Он видит изможденного себя, но также видит и чарующее отражение Чимина за своей спиной — тот сидит на бортике, положив голову на голову Чонгука, и волосы его, белые, точно лунный свет, спадают вниз, касаясь воды.       Чимин наконец говорит:       — Не ходи к Нюйве.       — Почему? — спрашивает Чонгук и хочет обернуться.       Не может, что странно — он уверен, что чувствует чиминовы руки на своих плечах, но что тогда держит ему голову? Он снова опускает взгляд на водную гладь, и это отнимает весь воздух его груди. У Чимина четыре руки — одна пара действительно на плечах, другая — держит Чонгука за щеки.       Такого быть не должно — явно иллюзия скоро развеется. Время в этом отрезке прошлого подошло к концу, и он потратил его на то, чтобы провести время со своим божеством — на разговоры о пустяках, на тепло купальни, на прикосновения, от которых таяло сердце, вместо того чтобы приблизиться к своей цели. Какая досада. Какая непростительная, глупая, постыдная слабость. Он, бывший бог войны, позволил демону водить себя за нос, как несмышленого мальчишку, потому что слишком сильно хотел увидеть Чимина. Слишком сильно хотел услышать его голос.       И тогда Чимин произносит:       — Потому что я ее убил.       Сердце Чонгука обухом прыгает ему в желудок, и он на секунду забывает, как дышать.       Ему наконец позволяют развернуться, и он сразу же пользуется этой возможностью, но встать не получается — вода настолько тяжелая, что он может лишь перекрутиться на месте.       Четырехрукий Чимин выглядит иначе: его фигура стала тоньше, и он прибавил в женственности. Наверное, это какой-то другой демон? Чонгук не понимает, что ему делать — энергию ци не получается высвободить; кинжалы остались там же, где и одежда. Он может лишь смотреть в эти серьезные глаза, напряженно дыша, и надеяться, что демон не решит свернуть ему шею или запечатать с колом в груди под землей. Чонгук от этого, конечно, не умрет, но и годами ждать восстановления своего тела ему тоже не хочется.       — Что ты такое? — рычит Чонгук. Его просто трясет от осознания, что какое-то грязное отродье пародирует его клинок. Его Чимина. Непозволительная наглость — если бы Чонгук только мог, он бы снес этой твари голову с плеч.       Лже-Чимин улыбается ласково, совсем как он, и говорит:       — Вернувшись, призови Чжан Тяньши. И тогда мы увидимся вновь.       Вопрос «Зачем?» застревает внутри, потому что его лишают возможности говорить — одна из четырех конечностей надевает ему маску сипухи на лицо. Чонгук даже не заметил, когда лже-Чимин стянул ее с него, но теперь все встало на свои места — артефакт призван защищать его от воздействия темных сил, и без нее он гораздо уязвимее. Будь Чонгук нормальным богом, как раньше, никакой демон не смог бы засунуть его в этот морок!       Стоит маске встать на его лице и охватить его своей силой, Чонгук вдыхает полной грудью, но двинуться все равно не получается. Вместо этого он спрашивает:       — Зачем мне призывать ее?       Связываться с матерью всех демонов, будучи бывшим небожителем — практически самоубийство. Вряд ли жалкие артефакты или остатки сил, что он накопил с момента низвержения, помогут ему спастись, если Чжан Тяньши решит его обратить его во что-нибудь, из чего у него не выйдет вывернуться.       — Ты многого не знаешь, мой генерал, — вздыхает четырехрукий… рукая? лже-Чимин, и взгляд становится таким снисходительным, что это даже оскорбительно. — Ты вообще поразительно мало знаешь для того, кто прожил на небесах тысячу лет.       Да что они все заладили — все о незнании, думается Чонгуку. Сначала Хэйбо, теперь этот самозванец. О чем он должен знать? Ему не дают задать вопрос — все идет рябью, и Чонгука опрокидывает прямо в воду, и он давится ей, хотя даже не дышал. Она заливает ему легкие и давит на ребра — руки бьют по поверхности, но не выбраться, и последнее, что он видит — это пролетающую над головой Чжуцюэ перед тем, как наступает полная темнота.       Она быстро кончается — Чонгук подскакивает на месте, и душный запах ладана заполняет легкие. Он прокашливается себе на руки в темноте пещеры, и понимает, что совсем замерз. Физические ощущения слишком часто стали мучить его — и после контакта с нечистью эффект обострился. Он в одежде, но весь мокрый — кажется, то была иллюзия, но почему тогда с него течет вода? Чонгук касается лица, но оно спрятано за маской, и тяжело выдыхает.       На запястьях звенят цепи кинжалов, и Чонгуку кажется чудом, что за время, что он предположительно провел в отключке, Сюй Хэйбо не воспользовался моментом и не прикончил его в демоническом смысле этого слова. Разве что только не телепортировало туда и обратно…       Чонгук решает действительно призвать Чжан Тяньши. Не потому, что доверяет четырехрукому самозванцу, — скорее наоборот. Но это единственная зацепка, которая у него есть. До Нюйвы, кажется, не добраться: даже если богиня жива — а после слов лже-Чимина он ни в чем не уверен, — искать ее вслепую можно еще двести лет. И еще двести. И еще. Может, если он предложит что-то хорошее взамен, Чжан Тяньши вернет его любимого к жизни.       Он не знает, зачем той вообще принимать падшего бога — мать всех бесов не славится гостеприимством. Но выбирать не из чего, потому что, кажется, он упустил что-то в своей жизни небожителя, ибо иначе не понятно, почему каждый указывает ему на его неосведомленность.       С призывом все непросто. Чжан Тяньши — не рядовой демон, которого можно выманить горстью риса и каплей крови. Она — повелительница, древнейшая из древних, и плата за ее внимание должна быть соразмерной. В старых текстах, которые Чонгук когда-то читал, еще будучи небожителем, говорилось о трех подношениях: сто девственниц, жизнь собственных детей или музыкальный инструмент.       Первое отпадает сразу. Его путь самосовершенствования после низвержения — даосские практики, медитации, изничтожение злой нечисти — не подразумевает вредить людям. Он, конечно, бог войны, и руки у него по локоть в крови, но одно дело — убивать на поле брани, и совсем другое — сгонять на убой невинных.       Второе — тоже мимо. Он бывший бог, а значит, бесплоден. Если бы небожители были способны размножаться, небеса бы рухнули от количества голов, на них проживающих: божества живут вечно, и их ряды почти не редеют, зато новые возносятся каждые сто лет.       Остается третье — музыкальный инструмент.       Чжан Тяньши, при всем ее ужасе, известна любовью к музыке. Говорят, в ее дворце стоит целый оркестр из демонических музыкантов, и каждый играет на инструменте, когда-то принадлежавшем смертному.       Еще говорят, что она коллекционирует лица — снимает их с тех, кого сочла красивыми, и носит, как другие носят одежды. Чонгук себя эталоном привлекательности не считает — до богини красоты ему далеко, — но он все равно рад, что носит маску сипухи на постоянной основе. Призывая Чжан Тяньши, снимать ту со своего лица он не планирует. Ни при каких обстоятельствах.       Он выходит из пещеры в лес. Ночь уже опустилась на землю, и луна висит низко, налитая светом. Бамбук растет у восточного склона холма — Чонгук выбирает ствол без трещин, срезает его одним движением кинжала и возвращается в пещеру. Демоническое логово все еще хранит запах скверны, но это даже к лучшему — по соображениям Чонгука, ритуал требует места, оскверненного присутствием нечисти.       Он садится на камень, скрестив ноги, и начинает работать. Пальцы помнят, как вырезать флейту, — странно, конечно, что пригодились знания о том, чему Чимин когда-то научил его. Чимин вообще многому его научил. «Ты должен уметь что-то кроме войны, мой генерал», — говорил он, сидя у окна и перебирая струны гуциня. Чонгук тогда смеялся и отвечал, что ему хватает и этого, а теперь — теперь он вырезает флейту, чтобы призвать мать всех бесов, потому что та, кто могла бы вернуть ему Чимина, мертва. Такая вот черная ирония…       Флейта выходит грубой — не чета тем, что делал Чимин. Но для ритуала, наверное, сгодится и такая? Чонгук вертит ее в пальцах, оценивая, и остается недоволен. Слишком простая. Чжан Тяньши может и не принять такой дар.       Тогда он решает сделать то, чего не делал, наверное, никогда — преподнести демону свою кровь. Левый рукав задирается вверх, обнажая перебинтованное предплечье, и Чонгук берет кинжал, чтобы одним точным движением рассечь кожу от запястья до локтя.       Боль приходит сразу вместе с золотом. Кровь небожителей сияет ярко, и в свете зелени факелов она кажется Чонгуку такой же красивой, сколь и проклятой.       Бамбук впитывает влагу жадно, как песок впитывает воду, и меняет цвет: был бледно-зеленый — становится золотым.       Он не жалеет крови. Рана затянется — не сразу, но затянется; мара позаботится об этом. А флейта, окропленная золотом падшего бога, станет достойным подношением. Когда последняя капля падает на мундштук, Чонгук откладывает флейту в сторону и перевязывает руку обрывком одеяния. Ткань быстро пропитывается золотым, но это не страшно — он привык.       Вот и все. А что дальше? Чонгук всегда пренебрегал требованиями бога литературы изучать язык демонов — он и слова-то на языке преисподней не может сказать. Чимин же владел им в совершенстве, и поэтому Чонгук и не беспокоился о том, что ему когда-нибудь понадобятся эти знания.       — Чжан Тяньши, о Мать демонов, Повелительница нижних миров, Владычица котлов преисподней и всякой твари, что выползла из них. Я, Шэнь Цююань, бывший бог войны Востока, преподношу тебе музыку, рожденную моими руками. Прими ее и явись.       Имя звучит в тишине пещеры довольно громко. Флейта на его коленях начинает светиться — золото разгорается ярче, пульсируя в такт его сердцебиению, и Чонгук замечает, что непроизвольно вложил в нее свою энергию ци.       Он выдыхает и чувствует себя полнейшим дураком: глупо было надеяться, что сама Чжан Тяньши почтит его своим присутствием.       Чонгук встает с колен и пытается потереть рукой лицо. Маска мешает, и он, забывшись, стягивает ее — просто чтобы помассировать глаза, и тут же слышит низкий голос.       — Я здесь.       Он вздрагивает всем телом. Маска едва не выскальзывает из ослабевших пальцев, но он ловит ее у самой земли и медленно поднимает взгляд.       Чжан Тяньши является ему не паучихой, не сороконожкой и даже не окровавленным кошмаром, каким ее рисуют храмовые фрески. Она — четырехрукая — что совпадает с образом из иллюзии, — беловолосая женщина в черных одеждах, с вуалью, закрывающей лицо до подбородка, и оголенной круглой грудью.       — Мне нужно знать, как вернуть к жизни Юэ Юэюаня, — говорит он без предисловий, — он не знает, сколько времени ему отведено. Мать демонов не славится терпением, а Чонгук больше не славится могуществом.       Он смотрит на нее и чувствует странное разочарование пополам с облегчением. Перед ним стоит существо, чья стать напоминает небожителя — или, может быть, падшего небожителя, — и только четыре руки да мужской голос в женском теле выдают ее природу.       Однако Чжан Тяньши не спешит отвечать. Она — или он? как к ней обращаться? — склоняет голову к плечу, и одна из четырех рук тянется к флейте, все еще лежащей на камне.       — Какая прекрасная флейта, — произносит она радостно, и в ее тоне что-то кажется Чонгуку знакомым. — Сам ли ты вырезал ее для меня?       Чонгук сжимает зубы. Его раздражает одна мысль о том, что придется вести светские беседы с матерью демонов — более того, ему некомфортно. Ему противно и немного страшно — и от этого становится еще противней; Чонгук ненавидит свою слабость точно так же, как и чужую, а сейчас он даже по ауре вокруг демона может сказать, что та его даже за противника не считает. Никакой враждебности — хотя они как две полярности. Один — упал с небес, другая вылезла из преисподней.       — Это сойдет для подношения? — спрашивает он сухо.       — Разумеется, — она подносит флейту к вуали и, кажется, рассматривает. Ткань немного колышется, и Чонгуку становится интересно, что за лицо спрятано за ней. Красива ли Чжан Тяньши, или же, как и полагается всем адским отродьям, уродлива? — Но если хочешь знать ответы, тебе предстоит сделать кое-что еще.       — Хитрая плутовка, — цедит Чонгук. — Я думал, силы зла исполняют свои договоры.       Чжан Тяньши смеется — и из-за этого у Чонгука волосы встают дыбом. Неприятное ощущение — стоит женщина, а голос, совсем как у Чимина.       — Я не сила зла, — говорит она, отхохотав свое. — Я родитель демонов. Это немного разные вещи, — Чжан Тяньши молчит с секунду, пока Чонгук думает, что ответить, а потом договаривает тихо: — Такой наивный, мой генерал…       Чонгук застывает. Так его называло только одно существо с момента его вознесения — за всю тысячу лет на небесах, за всю вечность до и после.       — Не смей, — голос его срывается на рык, и цепи на запястьях звенят, когда он сжимает кулаки. — Не смей больше звать меня так. Так меня звал только он.       Чжан Тяньши молчит, а потом поднимает руки — все четыре — и берется за края вуали.       — Тогда у меня есть полное на это право, — и снимает ее.       Чонгук делает шаг назад. Всего один — ноги отказываются слушаться, тело деревенеет, как и в купальне, когда он не смог обернуться; ощущения настолько похожие, что складывается ощущение, что он был там как раз с этим же демоном — и он врезается спиной в каменную стену пещеры. Отступать дальше некуда.       — Ты… — он не узнает собственный голос. — Ты…       Чжан Тяньши — или Чимин? или кто-то, кто носит его лицо? — смотрит на него с той же улыбкой, что и всегда. Невыносимое зрелище. Так больно, что аж перед глазами все плывет.       Глаза, их разрез, изгиб век, пушистые ресницы. Скулы, подбородок, линия челюсти — каждая черта, которую он помнит наизусть и которую уже не надеялся увидеть снова в реальности.       Чжан Тяньши носит лицо Пак Чимина.       — Здравствуй, мой генерал, — говорит она его голосом. — Ты звал меня — я пришел.       Чонгук звереет за секунду. Не задумываясь, он срывается с места — хватит с него надругательства над Чимином. Может, у него и нет шансов в этом бою, но ярость сильнее любой рациональности. Кинжалы ложатся в ладони; цепи звенят, разматываясь с запястий, и он летит вперед, не чувствуя ног. Он в целом не чувствует ничего, кроме слепого, выжигающего все изнутри гнева.       — Ты смеешь являться ко мне, надев на себя лицо моего любимого?! — ревет он, и заносит кинжалы над бесстрастным демоном. Расстояние между ним и Чжан Тяньши — три шага, два, один — и вдруг ноги подкашиваются, и он падает на колени с глухим стуком. Такое ощущение, словно его внезапно покинули все силы, и тело отказывается держать вес своего владельца.       — Я не мог с тобой так поступить, мой генерал, — говорит Чжан Тяньши, и голос ее — его голос — звучит виновато. — Если бы я пришел к тебе, ты бы бросил попытки вознестись во второй раз. Я знаю, как сильно ты любишь бытие небожителя. Ты сиял там, мой генерал. Ты был на своем месте, — она замолкает, и четыре руки безвольно опускаются вдоль тела. — Я — князь нечистых. Мать и отец демонов. Я не хотел тебя бросать, но знал, что, если вмешаюсь, то опорочу тебя и лишу возможности вознестись второй раз. Все из-за того, что я правда убил Нюйву. И меня за это казнили.       Чонгук совсем запутался. Он смотрит на Чжан Тяньши и видит Чимина, и слышит Чимина, и ничего не понимает. В каком вообще смысле? Чжан Тяньши пытается убедить его, что он — она — Пак Чимин?       Это несправедливо и глупо! Даже если Чимин — демон, чего быть никак не может, он бы не стал его обманывать. Уж точно не после тысячи лет бок о бок, но что, если это тот самый призрачный шанс на контакт с ним? Что, если Чжан Тяньши украла лицо Юэюаня, и тот теперь заперт в теле матери нечисти?       — Я все двести лет из кожи вон лез, чтобы вернуть тебя к жизни! — Чонгук дает себе право на крик, потому что он себя чувствует беспомощно и глупо в ногах того, кто называется Чимином. — А ты… Ты даже не потрудился встретиться со мной?! Какой бред! Как ты мог быть тысячу лет моим клинком на небесах и одновременно заправлять преисподней? Ты лжешь! Ты обманываешь меня, демон! Убери личину моего любимого со своей рожи!       Эхо мечется под сводами пещеры, и где-то вдалеке осыпаются камни. Чонгук заканчивает свою тираду, когда зеленые факелы вспыхивают неконтролируемым залпом — он ощущает жар спиной, и это на секунду отрезвляет его.       — Спасибо, что все еще зовешь меня так, — неожиданно говорит Чжан Тяньши, и это звучит так грустно, что у Чонгука встает ком в горле. — Мне этого не хватало… Но тебе не понравится то, что я скажу дальше.       — Говори.       — «Чжан Тяньши», — повелитель демонов делает характерное движение людей — Чонгук не уверен, но они, вроде, называются «кавычки», — это слияние двух начал — мужского и женского, как и Нюйва, как и Шанди. Сначала появились мы трое, потом — Нюйва создала людей. Из них появились демоны — мои детища, а Шанди дал рождение богам. Я давно разделил себя на две части — женщину, что правит преисподней, и на смертного Пак Чимина. Человеческая моя версия впустила тебя в свой дом. Мы пошли вместе в армию, я стал твоей правой рукой, ты — генералом.       Чонгук чувствует, как у него душа уходит в пятки. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Нет. Нет! Это не может быть правдой! Он пытается открыть рот, но не выходит — видимо, Чжан Тяньши заколдовала его, чтобы он не мешал ее речи.       — Уверен, тебе интересно, зачем я разделил себя? — невесело усмехается повелитель демонов, а следом опускается рядом с Чонгуком — не на колени, а вразвалочку — явно чувствует себя совершенно спокойно в присутствии бывшего бога войны. Чонгук не уверен, он больше оскорблен или все-таки рад этому. — Я всегда считал Шанди придурком — не было никакого резона ему делать небожителей такими! Ведь не будь богов в жизнях людей, они бы меньше надеялись на чудо и верили бы в себя. Я хочу свергнуть Шанди и всех богов вместе с ним — ведь их жажда подношений не более, чем способ потешить самолюбие. Это делает их ничем не лучше моих детей.       Чонгук слушает внимательно, и для него сказанное не кажется близким — он провел тысячу лет на небесах, и небожители никогда не казались ему рудиментом. Наоборот — по его мнению, они придают смысл жизни обычным смертным букашкам, которые смотрят вверх и просят даже о такой мелочи, как ясного денька вместо пасмурной погоды.       Тяньши ждет несколько секунд перед тем, как продолжить:       — Единственное, о чем я жалею — это о смерти Нюйвы. Она раскусила, что небожитель Юэюань — это моя половина души, буквально и есть я, и мне пришлось выманить ее на землю и покончить с ее существованием, — лицо Чимина становится тоскливым, и Чонгук жадно вглядывается во влажные черные глаза. Удивительно, как у существа, прожившего миллионы лет, все еще сохранилось в сердце чувство раскаяния. — Так меня и поймал Шанди. Чтобы не ударить в грязь лицом и не дать всему пантеону узнать, что у него под носом тысячу лет шпионила Чжан Тяньши, он казнил меня под предлогом наших с тобой, мой генерал, любовных отношений, а тебя же низверг — я клялся, что ты не был в курсе, но старый хрен совсем помешался, и не дал тебе и шанса продемонстрировать свою преданность.       Просто немыслимо… Чонгук открывает рот, как немая рыба, потому что колдовство все еще не дает ему связать ни слова, но есть у него ощущение — даже будь у него возможность говорить, вряд ли бы он стал. Слишком много абсурда свалилось ему на голову — как это вообще разгрести?       — И за это я прошу у тебя прощения, — смотря Чонгуку прямо в глаза, Чжан Тяньши поводит головой, и наконец тот издает свой первый за последние пять минут звук.       — За что же?! — взрывается Чонгук, и он понимает, что плачет. Он так измотан, уничтожен и унижен, что делает то, чего не делал с казни Чимина — предавался такой жалкой вещи, как слезы. — За предательство?! За убийство Нюйвы?! За то, что тысячу лет водил меня за нос?!       — За то, что не уберег, — шепчет… Чимин? Такие знакомые руки тянутся к лицу Чонгука, и ему хочется отшатнуться, но из-за магии оцепенения он может лишь чувствовать и смотреть, как грустно тот стирает с его лица дорожки. — Хоть Чжан Тяньши для тебя — лишь мать демонов, но я же и отец. Тот, кого ты видишь перед собой — и есть твой клинок, Юэ Юэюань, просто теперь я стал наконец целым. После казни мои два начала вернулись в одно тело, и я снова, как и любой верховный бог, андрогинен. Я даже отдал своей второй половине собственное лицо — и мне пришлось красть чужие, чтобы быть способным в женской своей части разговаривать.       — Почему ты думаешь, что я тебе поверю? — сил на злость не осталось, и Чонгук может лишь сидеть, прижавшись к чужим ладоням, и пытаться себя убедить, что это правда, хотя здравый смысл кричит об обратном. — Если ты — Чжан Тяньши, ты способен буквально на все, что угодно. Ты мог забрать лицо у Чимина и надеть его на себя.       — И какая бы мне была с этого польза? — фыркает он и заправляет выбившуюся прядь Чонгука тому за ухо. — Прости меня за то, что я скажу, но, мой генерал… падший бог для повелителя нечисти — это такое себе развлечение. Зачем мне вообще с тобой возиться?       — Сюй Хэйбо же я насолил каким-то образом, — парирует Чонгук. — Вы же нечисть. Делаете зло во имя зла.       — Сюй Хэйбо? — переспрашивает Чжан Тяньши и наклоняет голову набок, будто и правда не понимает, о ком идет речь.       — Долгая история, — вздыхает Чонгук, и на него смотрят взглядом «А у нас времени, что ли, мало?», но он все равно решает сократить до самой сути: — Демон такой. Говорил, мол, из-за нас его низвергли, а потом отправил меня в какой-то морок.       — А, — вскидывает брови Чжан Тяньши. — Этот неудачник. Я убил его тысячу лет назад. Он обозлился — и стал нечистью, и через его глаза я увидел тебя и забрал в то воспоминание.       — В смысле забрал? В смысле убил? Богов же нельзя убить, если только ты не Шанди, — хлопает глазами Чонгук. Только сейчас он понял, насколько сказанная фраза про «убить Нюйву» нелепа. Убить небожителя? Убить верховного небожителя? Несуразица какая-то.       — Да что ты такое говоришь, — смеется тот и смотрит так нежно, словно Чонгук — дите малое, которому нужно каждую мелочь пояснять. — Я же верховный владыка, просто не на небесах. Земля и все, что под ней, — это мои владения. Хоть и разделив себя надвое, с каким-то посредственным божком справиться не доставило мне никаких проблем.       Чонгук не знает, что и думать. Чжан Тяньши — Чонгуку все еще трудно рассматривать существо перед собой как Чимина — за весь их разговор ни разу не попытался навредить ему, более того — он ведет себя точь-в-точь как его любимый, и это создает странное ощущение в груди. Хочется с одной стороны верить, что это не проделки демона, а правда Чимин, но с другой стороны — какой вообще в этом всем смысл?       — Если ты сам по сути верховный бог, почему тогда просто не убил Шанди, когда был Юэюанем?       Чимин цокает. Чонгук от возмущения давится — чего он такого сказал, что повелитель демонов цокает ему в лицо?!       — Я же сказал — земля и подземье есть мое царство. На небесах я гораздо, гораздо слабее, ведь это святыня Шанди… — судя по тому, как тот морщится, для него крайне унизительным является факт своей беспомощности. В этом они с Чонгуком пугающе схожи.       — Ты поэтому захотел спуститься на землю, когда мы вознеслись? — спрашивает Чонгук, и чувствует, что его тело отпускают — он снова может шевелиться, и сразу же этим пользуется, но не для того, чтобы напасть; он никогда бы не подумал, что будет вести беседу с нечистью, тем более — с Чжан Тяньши, но он в любом случае не может делать ничего, кроме как говорить. Ему только что сказали, что способны на убийство богов — значит, и мара для него не будет помехой.       — До вознесения я был сильнее, чем когда стал небожителем. Чтобы не попасться, я решил заключить себя в твой меч и по сути питался твоей энергией ци, чтобы не свалиться с небес.       Чонгук не знает, что испытывает, слушая это признание. С одной стороны, для него ничего не поменялось, с другой — сам повелитель нечисти пользовался им всю тысячу лет. Все эти долгие века он жил в неведении — глупец с завязанными глазами. Он посвятил свое существование тому, кого даже не знал, и это причиняет боль — знать, что, возможно, Чимин его никогда и не любил по-настоящему.       — И что будет дальше? — выдыхает он. Черные глаза перед ним распахиваются от удивления, и Чонгуку кажется это очаровательным, но он тут же одергивает себя. Это больше не Чимин — по крайней мере, не тот Чимин, в которого он влюбился, это — родитель демонов, и Чонгук не даст себе провалиться в чувствах к тому, кто сеет дьявольщину.       — У тебя много вариантов: вернуться на небеса; попросить меня сделать тебя смертным; спуститься… — Чжан Тяньши загибает свои тонкие пальцы, и Чонгук обрывает его на полуслове, взяв его руку в свою.       — Если ты утверждаешь, что ты Чимин, ответь мне на один вопрос, — Чонгук набирает побольше воздуха в легкие, потому что от мысли, что он скажет дальше, у него все внутри трясется.       — Все, что угодно, мой генерал, — тепло улыбаются ему в ответ.       — Ты меня не любил? — на выдохе.       Он ожидал любой реакции — но не смеха. Нет, правда, сам повелитель демонов хохочет над ним, держась за живот, и заваливается на грязный пол пещеры, из-за чего Чонгук видит стройные женские ноги, выглянувшие из-под одеяния, и… половой член? Мужской? Чонгук тут же рдеет и отводит взгляд. Они, конечно, с Чимином не раз предавались похоти, но теперь, зная всю правду, ему кажется до ужаса смущающим смотреть на того в столь развратном виде.       Чжан Тяньши отсмеивается и приподнимается, уперев ладони за спиной.       — Ну да. Я так сильно тебя не любил, что точно не отдал тебе конскую часть своих сил, чтобы мое вознесение не раскидало нас порознь! — фыркает тот и игриво пихает ногой Чонгука в живот, и этот, казалось бы, невинный жест выбивает весь воздух из его диафрагмы. — Ой, прости… ты и вправду стал очень хрупок после… Ну, сам понимаешь, — Чимин заминается и кладет свою пятку Чонгуку на бедро.       Ему не хочется сосредотачиваться на том, как чужая конечность нагло гладит слишком близко к его мужскому началу, и задает вопрос:       — То есть, я вознесся благодаря тебе? Это даже не моя заслуга?       — Какой витиеватый способ сказать, что ты глупенький, — Чимин закатывает глаза. — Ты привлек внимание самого создателя демонов. Всей преисподней, понимаешь? Я существую дольше, чем весь мир, и влюбился в Чон Чонгука — обычного смертного. Как думаешь, чья это заслуга?       — Чья?       — Твоя, дуралей! — Чжан Тяньши теряет терпение — вот Чонгук сидел напротив, а вот уже он лежит под горячим телом. Голая женская грудь прижимается к его перебинтованной, и это кажется ему непростительно вульгарно — вот так валяться вдвоем бывшему небожителю и демону. — Я хоть и есть само зло и так далее, но я же тоже дышу, ем и даже сплю — и чувствую тоже.       — И что же ты чувствуешь?       — То же, что и всегда, — Чимин склоняется ниже, и белые волосы спадают вниз, касаясь щек Чонгука, и от них пахнет жасмином и металлом, совсем как раньше. — То же, что чувствовал тысячу лет подряд. То же, что чувствовал, когда мы вместе сжигали королевства. То же, что чувствовал, когда меня приколачивали нефритовыми кольями, а ты загибался от боли, но все равно провел последние минуты на небесах со мной.       — Что ты чувствуешь? — повторяет Чонгук и давится, когда чужие теплые губы припечатывают его лоб поцелуем.       — Любовь.       Чонгук смотрит на него — на нее — на них — и перестает понимать, что ему делать. Чжан Тяньши возвышается над ним, упираясь ладонями в каменный пол по обе стороны от его головы, и Чонгук не чувствует угрозы — хотя должен, — только жар чужого тела, от которого мутится рассудок.       — Ну что ты меня так глазами облизываешь? — улыбается Чимин, и Чонгук не выдерживает. Он приподнимается на локтях и подается вперед — самую малость, на какой-то жалкий вершок, но Чимин сокращает расстояние первым. Его губы накрывают губы Чонгука — и у Чонгука звенит в ушах. Он отвечает на поцелуй так, будто задыхается — и действительно задыхается, потому что двести лет без него, без этих рук на плечах и родного дыхания на щеке были для него мукой. Пальцы сами собой запутываются в белых волосах, притягивая ближе, и Чимин тихо стонет ему в рот.       Поцелуй становится глубже, жарче, и Чонгук чувствует, как четыре руки обвивают его — две на плечах, одна на талии, другая запутывается в волосах, — и это должно было бы пугать, но вместо этого он ощущает лишь жадное, голодное желание быть ближе, еще ближе, так близко, как только возможно.       А потом Чимин отстраняется — ровно настолько, чтобы Чонгук увидел его лукавый прищур, — и опускает взгляд ниже.       — Мой генерал, — произносит он вкрадчиво, и бровь его ползет вверх, — ты просто рад меня видеть, или у тебя флейта в штанах?       Чонгук замирает. Потом смотрит вниз — туда, где их тела прижимаются друг к другу, — и чувствует, как лицо заливает жаром. Проклятье. Он даже не заметил, когда успел…       — Это… — начинает он, но Чимин смеется — и не дает ему договорить.       — Я польщен, — мурлычет он и целует его снова. — Право слово, польщен. Двести лет в изгнании, мара, а ты все еще реагируешь на меня, как в первую брачную ночь.       Он не отвечает словами — отвечает ртом и всем телом, и Чимин следует за его жадностью — четыре руки скользят по бинтам, под которыми прячутся цветы мары, и Чонгук на мгновение замирает, ожидая, что его оттолкнут, побрезговав, но Чимин лишь гладит его сквозь ткань и не говорит ни слова — просто садится на бедрах Чонгука.       Он завороженно следит за тем, как четыре руки берутся за края черного одеяния и стягивают его через голову. Ткань спадает вниз, оседая на каменном полу, и Чонгук забывает, как дышать.       Перед ним — Чимин. Не Чжан Тяньши в обличье Чимина, не демон, укравший лицо его возлюбленного, а сам Чимин, его клинок, его единственный. Тонкая талия, знакомая до последнего изгиба, — Чонгук помнит ее руками, как обхватывал ладонями, притягивая ближе в ночи после боя. То же самое мужское естество, которое столько веков подряд Чонгук ласкал в их постели, разве что женская грудь делает его образ немного иным, но тот все равно находит тело Чимина красивым.       — Ты прекрасен, — на выдохе.       Четыре руки на мгновение замирают, а потом одна из них перехватывает его запястье и ведет ниже, к члену, а потом ниже, и Чонгук дергается, когда чувствует кое-что.       — У меня и вагина есть, — произносит Чимин насмешливо и прикусывает губу. — Показать?       Чонгук вспыхивает, как малолетний мальчишка.       — Лексика!       — О-о-о, — смеясь, тянет он. — Ты настолько за тысячу лет отдалился от человечества, что считаешь их ругательства недостойными твоего слуха, — Чимин склоняет голову к плечу, и белые пряди скользят по обнаженным плечам. Чонгуку невероятно хочется зачесать их ему за ухо, что он делает с лаской. — Может, мне спустить тебя с небес на землю?       Он играючи набрасывается на Чонгука — но точно не рассчитав свою демоническую силу, о которой Чонгук, впрочем, тоже на мгновение забыл, — и припечатывает его спиной к каменному полу. Лопатки бьются о холодный камень, и Чонгук не успевает сдержать стон боли. Мара простреливает тело, цветы на груди сжимаются, и на бинтах проступает свежее золото.       Все четыре руки отдергиваются, и Чимин приподнимается на локтях, заглядывая Чонгуку в лицо с тревогой.       — Прости, — шепчет он, и в голосе его — раскаяние. — Прости, я забыл. Это из-за мары, да?       Он отстраняется ровно настолько, чтобы положить две ладони ему на грудь, поверх бинтов, и Чонгук чувствует мягкое тепло, прямо как от горячего источника, в котором они — как оказалось — сидели вдвоем.       — Я не могу исцелить ее, — говорит Чимин тихо, и пальцы гладят следы от золотой крови. — Так как мара — это не проклятие, а благословение Яоши, я могу лишь убрать боль на время. Хочешь?       — Хочу, — говорит он честно. — Очень хочу.       — Слушаюсь, мой генерал, — мурлычет Чимин и проводит руками по его груди, и боль исчезает, как будто ее никогда и не существовало. Чонгук от облегчения стонет и наконец понимает, как же он устал от ноющего тела за двести лет в изгнании. — О, мой генерал… Я только что отдал приказ своим демонам сжечь каждый храм Яоши по всему свету.       Чонгук смеется, думая, что Чимин шутит, но когда он встречается своими багровыми с черными — и крайне серьезными — глазами любимого, оперативно замолкает. Так Чжан Тяньши все-таки настолько силен?..       — Но зачем? — моргает Чонгук, приподнимаясь на локтях так, чтобы Чимину было удобнее снять стянуть с него красное одеяние.       — Она обязательно придет жаловаться на моих детей, и тогда я скажу ей освободить тебя от мары, — Чимин оставляет поцелуй на скуле, который переходит в широкое облизывание до уха, и Чонгук рвано выдыхает.       — Какое коварство, повелитель демонов, — морщится он, но тут же расслабляется, когда получает нежный поцелуй теплых губ в висок.       — Мара — гораздо худшее зло, чем все, что я когда-либо делал за все свое существование, — Чимин обнимает его, и из-за четырех рук кажется, что его тело — часть Чжан Тяньши, и они сплавлены воедино настолько, что границы между ними больше нет. Они так близко, что Чонгук чувствует чужое сердцебиение, и для него становится открытием, что верховный владыка преисподней теплит в себе жизнь. — Как она выполнит свою часть уговора и освободит тебя от этого недуга, мои дети все отстроят заново.       — Но без мары я тогда стану смертным? — бывший бог войны оглаживает грудь повелителя демонов, руками спускаясь ниже, и впивается пальцами в мягкие бедра.       Чимин сдавленно стонет — Чонгук нетерпеливо толкается своим пахом в чужой, и на мгновение они оба забывают, о чем говорили.       — Ну… — выдыхает он наконец, запрокидывая голову, чтобы подставить шею под поцелуи, — это минус. Но если хочешь — я сделаю тебя нечистью, и ты проживешь еще не одну тысячу лет со мной рядом.       — Какой хитрый план пополнить свою обитель еще одним демоном, — морщится Чонгук, но губы его дергаются в улыбке, и Чимин тепло смеется ему в сгиб плеча.       — Да, именно за этим я и пришел, — саркастично замечает Чжан Тяньши и тут же щипает ойкнувшего Чонгука за нос. — Поверь, мой генерал, если бы я хотел сделать тебя таковым, мы бы здесь не лежали.       — А где бы мы лежали?       Чимин улыбается и склоняется ниже, и белые волосы падают вперед, занавешивая их лица от остального мира.       — В моей постели, — шепчет он, и губы его касаются мочки чонгукова уха, — в самой глубокой преисподней, куда никому не добраться. Там темно и тихо, и никто не посмеет нас потревожить. Я бы уложил тебя на шелка и целовал бы каждую твою рану, пока ты не забыл бы, что такое боль.       Чонгук сглатывает. Картинка встает перед глазами слишком ярко: Чимин, ласкающий его всеми четырьмя руками — полуженщина, полумужчина; настолько идеален в своей несовершенности, что и представить сложно, чтобы он был иным.       — Звучит как соблазнение, — выдавливает он.       — А это и есть соблазнение, — смеется Чимин и отстраняется ровно настолько, чтобы Чонгук увидел его раскрасневшееся лицо. — Я соблазняю тебя, мой генерал? — Чонгук любуется своим любимым — и не находит слов. Чимин наклоняется и целует его нежно и благоговейно; совсем не так, как целовал минуту назад. — Тогда позволь мне, — шепчет он в губы, — позаботиться о тебе.       Четыре ладони скользят по его телу, бережно разматывают бинты вручную виток за витком, — и когда последний слой падает на камни, Чонгук лежит перед ним обнаженный и беззащитный.       — Вот так, — ласково говорит Чимин. — Вот так. Мой генерал. Мой бог Шень Цююань. Мой Чонгук.       Он целует его в лоб, в веки, в скулы. Спускается ниже — к шее, к плечам, к груди, туда, где над сердцем распустился самый крупный цветок мары. Касается его губами нежно — и Чонгуку слезы застилают глаза.       — Хён, — выдыхает он, — я так скучал.       — Знаю, — шепчет тот в ответ. — Я тоже.