Золотой мальчик

Автобус выплюнул Оливера на остановке вместе с толпой потных тел, и он едва не споткнулся о бордюр, поправляя лямку рюкзака, которая вечно норовила сползти с худого плеча. Вокруг — кампус. Огромный, старый, дорогой. Швейцарские альпы виднелись на горизонте, пока он шёл по аккуратной плитке к главному корпусу. Стеклянные двери, герб университета на фасаде — каждое здание здесь пахло деньгами. Элитное образование для элитных людей. Оливер в этом списке был лишним. Чёрные волосы торчат в разные стороны, под глазами тени, щёки впалые. Дешёвая толстовка с капюшоном, потёртые джинсы, кроссовки, которые он уже дважды клеил суперклеем. Он шёл, опустив голову, но краем глаза видел, как группа студентов в поло бросает на него взгляды. Один из них — светловолосый, холёный — усмехнулся, когда Оливер проходил мимо. — Эй, ворона! Каркни, если хочешь есть! Парни засмеялись. Оливер сжал зубы и ускорил шаг. На первом курсе его били. Регулярно. Подкарауливали после пар, зажимали в туалетах, вытряхивали из рюкзака тетради, смеялись, когда он подбирал их с пола мокрыми от воды из унитаза. Сейчас — просто обзывают, но не трогают. Прогресс на лицо. Оливер усмехнулся. Он зашёл в корпус бизнес-факультета, поднялся на третий этаж, занырнул в аудиторию за минуту до звонка. Сегодня финансы. Профессор — лысый мужчина в очках — уже проматывал слайды на проекторе. Оливер сел в последний ряд, у стены, открыл тетрадь. Час пролетел незаметно. Он записывал всё. Каждую формулу, каждое замечание. Голова работала чётко — пока мысли не перекинулись на расписание, которое он держал в голове, как боевой план. Лекция до 11:30. Потом бесплатный обед в столовой для студентов — с 11:45, надо успеть, потому что в 12:30 ещё одна пара, а в 15:00 смена в кофейне до закрытия. Если опоздать на обед — останусь без еды до вечера, а в кофейне разрешают брать только напитки, не еду. Он покосился на часы на стене. Осталось пятнадцать минут до конца. Успеет. И тут — тык. Что-то мягкое ударило его в спину и упало на пол. Комок бумаги. Оливер замер. Опять... Он медленно наклонился, поднял записку, развернул. Почерк — размашистый, наглый, каждая буква будто кричит. «После пары. Study room, третья комната. Не задерживайся, принцесса.» Ни подписи, ни имени не указано. Оно и не нужно. Оливер сжал бумажку в кулаке. Вздохнул — тяжело, со свистом, и закрыл глаза на секунду. Прикинул новый план в голове. Обед смещается. Если Феликс не задержит его больше, чем на полчаса… может, он успеет перехватить бутерброд из автомата. Не бесплатно, но дёшево. Пара закончилась. Профессор закрыл ноутбук и вышел, отпустив студентов. Все зашумели, собирая вещи. Оливер не торопился. Ноги несли его на второй этаж, к комнатам для самостоятельной работы. Третья дверь слева. Стеклянная, матовая. Он толкнул её. Внутри — просторное помещение, белая доска на стене, стол, стулья, и трое парней, стоящих у окна с таким видом, будто они владельцы этого здания. А в центре, развалившись на стуле закинув ноги на стол, сидел Феликс. Золотой мальчик. Его волосы сияли расплавленным солнцем под лампами — идеально уложенные, мягкие, как у рекламной модели. На нём была дорогая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая загорелую ключицу, и часы на запястье, за которые Оливер мог бы год питаться. Но самое обманчивое — глаза. Медовые. Тёплые. Когда Феликс хотел, он выглядел невинным, как ангел с картины. Добрым. Ласковым. Оливер знал: внутри — он просто животное. — Наконец-то, — протянул Феликс, не убирая ног со стола. Он смотрел на Оливера с ленивой усмешкой, пальцем крутил ручку. — Пёсик опоздал. Двое прихвостней у двери закрыли её. Щелчок замка прозвучал громче, чем надо. Оливер остановился посередине комнаты. Рюкзак висит на одном плече. Руки опущены. Он смотрит на Феликса — без страха, без злости. Только усталость виднеется на дне карих глаз. — Я пришёл, как только смог, — сказал он ровно. — Недостаточно быстро, — Феликс поднялся, ноги со стола убрал, но сделал это театрально медленно. Шагнул к Оливеру. Остановился в полуметре. Медовые глаза зажглись — внутри мелькнуло что-то тёмное, голодное. — Как будешь извиняться, а? Оливер промолчал. Феликс наклонил голову, улыбнулся — мягко, почти ласково. Но в этой ласке чувствовалась удавка. — Я жду. Оливер перевел взгляд на пол. Недолго думал. — Прости. — А? — Феликс поднёс ладонь к уху, картинно. — Не слышу. У нас тут что, принцесса разучилась говорить громче комариного писка? Один из прихвостней хмыкнул. Второй сложил руки на груди, наблюдая с любопытством. Оливер повторил, чуть громче: — Прости, что задержался. Феликс смотрел на него несколько секунд. Медленно, смакуя каждое мгновение тишины. Оливер стоял перед ним — тощий, бледный, с этими вечными тёмными кругами под глазами. Смотрел прямо. Без страха. Просто устало. Это бесило. Но Феликс знал, как выбить эту усталую пустоту. Он шагнул ближе — почти вплотную, так что между ними остались сантиметры. Взял Оливера за подбородок — пальцы сжали кость, заставляя поднять лицо. Кожа под пальцами была прохладной, гладкой. Феликс почувствовал, как дёрнулся кадык Оливера, когда тот сглотнул. И тогда Феликс засунул два пальца ему в рот. Медленно. Без предупреждения. Просто втолкнул их между сухих губ, надавил на язык. Оливер дёрнулся — всего на миллиметр, но Феликс почувствовал это кончиками пальцев. Влажное тепло рта, сопротивление языка, который пытался оттолкнуть вторжение, но Феликс надавил сильнее, проталкивая пальцы глубже, к горлу. — Тсс, — выдохнул Феликс, почти ласково. — Не кусайся. Он пошевелил пальцами внутри, играя с языком — водил по нему туда-сюда, чувствуя, как тот подчиняется, как слюна начинает течь по пальцам, делая движения скользкими. Глаза Оливера оставались открытыми, тёмными, без блеска, но Феликс видел, как расширились зрачки. Видел, как напряглись скулы. Красиво. — Кожа у тебя бледная, — проговорил Феликс, не вынимая пальцев. — Губы сухие. Надо бы увлажнить. — Он усмехнулся собственной шутке. Он вытащил пальцы медленно, с влажным чмокающим звуком, и вытер их о щёку Оливера — оставив мокрый след. — Ты смотришь на меня, как на мусор, — тихо проговорил Феликс, почти шёпотом. Его дыхание пахло мятой и кофе. — Ни страха, ни сопротивления. Скучный ты, Сноу. Я надеялся, ты хоть дёрнешься. — Дёргаться бесполезно, — ответил Оливер так же тихо. — Ты всё равно возьмёшь своё. От этих слов по позвоночнику Феликса пробежала дрожь. Не от смысла — от тона. Оливер говорил это так, будто знал что-то, чего не знал Феликс. Будто он уже всё просчитал и просто ждал, когда игра закончится. Как же это бесило. Но и заводило. Феликс замер на мгновение, чувствуя, как кровь приливает к члену. Потом его губы изогнулись в улыбке — не доброй, не злой. Хищной. — Умный пёсик. — Он отпустил подбородок, похлопал Оливера по щеке — два раза, не больно, но унизительно. Звук шлепков разнёсся по комнате. — Ладно. В качестве извинений, можешь встать на колени. Оливер опустил рюкзак на пол. Медленно, без спешки, будто это было частью его плана. Он опустился на колени — джинсы натянулись на тощих бёдрах, колени глухо стукнули о паркет. Феликс смотрел на него сверху вниз. На тёмную макушку, на линию позвоночника, выступающую под тонкой тканью футболки. Как он стоит на коленях. Как смирно сложил руки на бёдрах. Мой. — Хм, — протянул Феликс, пряча руки в карманы брюк. Он медленно обошёл Оливера вокруг, разглядывая его со всех сторон. Тощий зад в дешёвых джинсах. Узкие плечи. Шея, открытая и беззащитная. — Давай, извиняйся, пёс. — Прости, что опоздал, Феликс. Голос ровный. Даже скучающий. Феликс поморщился. — Нет, не так. Ты же пёс. Как песики извиняются? Лай. Тишина. Феликс видел, как напряглась спина Оливера. Как сжались пальцы на коленях. Никто из свиты не произнёс ни слова — только дыхание троих богатеньких студентов за спиной, замерших в ожидании. — Я жду, пёс. Не слушаешься? Непослушных надо наказывать. Оливер выдохнул. Тихо. Обречённо. И Феликс почувствовал, как от этого выдоха у него самого перехватило дыхание. Сейчас. Сейчас он сломается. — Ваф. Ваф! Ваф. Три коротких, сдавленных звука. Тихие. Будто каждое «ваф» вырывалось из горла через силу, сквозь стиснутые зубы. Свита за спиной Феликса взорвалась хохотом. — Действительно лает как пёс! Ахахаха! — гоготали три других богатеньких студента, переглядываясь и тыкая пальцами в коленопреклонённую фигуру. Феликс не обернулся к ним. Он смотрел на Оливера. Смотрел, как тот сидит на коленях с опущенной головой, как дрожит его кадык, когда он сглатывает. Как краснеют кончики ушей — единственное, что выдаёт его стыд. Феликс чувствовал, как тяжелеет в паху. Как член наливается кровью, упираясь в ткань брюк. Он сжал зубы, чтобы не выдать себя, но голос сел, стал ниже, хриплее. — Да, хороший мальчик. — Он растянул слова, смакуя их, будто пробуя на вкус. — Теперь виляй задом и дыши как пёс. Оливер прикрыл глаза. Всего на секунду. Феликс заметил это движение — дрожь тёмных ресниц, лёгкое сжатие губ. А потом Оливер подчинился. Задвигались бёдра. Медленно, неуклюже — задница начала вилять из стороны в сторону, неестественно, вынужденно. Язык высунулся наружу, влажный и розовый на фоне бледной кожи. Дыхание стало тяжёлым, рваным — грудная клетка вздымалась в такт, и с каждым выдохом с губ срывался хриплый звук. Феликс смотрел, как виляет этот тощий зад. Как джинсы натягиваются на ягодицах при каждом движении. Как язык блестит от слюны. Как Оливер дышит — часто, поверхностно, как настоящая собака после бега. Хотелось трахнуть его прямо здесь. Прямо сейчас. Спустить штаны и вбить в этот грязный пол, пока свита смотрит. Пока Оливер скулит и задыхается. Феликс представил, как раздвигает эти бледные ягодицы, как входит в него — сухо, грубо, без подготовки. Как Оливер кричит, царапает пол пальцами, пытается уползти, но Феликс держит его за бёдра и вбивается снова и снова, пока тот не начинает умолять о пощаде. Член дёрнулся в штанах, и Феликс шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Хорошо. — Голос сорвался на хрип. — Теперь целуй мои ноги. Лижи. И продолжай вилять задницей. Оливер замер на мгновение. Феликс увидел, как сжались его кулаки на коленях — до побелевших костяшек. Но тот не посмел ослушаться. Оливер наклонился вперёд. Медленно, словно каждое движение давалось ему через силу. Губы коснулись кожаного мыска. Влажный язык скользнул по чёрной полированной поверхности, оставляя мокрый след. Феликс смотрел вниз, на этот жалкий, вынужденный жест, и чувствовал, как возбуждение пульсирует в висках. Задница Оливера продолжала вилять. Движения стали более ритмичными — то ли от усталости, то ли от отчаяния. Язык облизывал туфли по кругу, оставляя длинные влажные дорожки. Оливер дышал тяжело, прерывисто, как загнанный зверь, и каждый выдох отдавался влажным теплом на коже Феликса. — Отличная задница, — прошептал Феликс, скорее себе, чем кому-то ещё. — Надо будет ею заняться. Он сделал шаг назад, чтобы Оливеру пришлось тянуться за его ногой, выгибая спину ещё сильнее. Язык скользнул по подошве, и Феликс почувствовал, как по телу пробежала дрожь от этого зрелища: Оливер на коленях, вылизывающий его обувь, с высунутым языком и виляющим задом, как настоящая сука. Стук в дверь прервал фантазию. Феликс дёрнулся, моргнул, выныривая из своих мыслей. Секунда — и он уже собрал лицо в обычную надменную маску. Но член всё ещё ныл в штанах, требуя разрядки. — Ладно, хватит. — Голос прозвучал резче, чем хотелось. — У меня ещё куча дел, песик. Оливер оторвался от туфель. Губы у него блестели от слюны, подбородок был влажным, а в тёмных глазах — унижение и стыд. Наконец, та скука и пустота исчезла из глаз. Феликс неторопливо нажал на экран телефона— завершить запись. Видео сохранилось. Он улыбнулся уголками губ, глядя, как Оливер замечает это движение. Как дёргается его лицо. Как сжимаются кулаки. — На память, — пояснил Феликс, убирая телефон обратно. Наслаждаясь тем, как побледнел Оливер. — Чтоб не забывал, чей ты пёс. Он развернулся на каблуках и направился к двери, жестом подзывая свиту за собой. Но в голове уже прокручивал кадры: влажный язык на коже, виляющий зад, опущенные ресницы и сдавленное «ваф». Вечером он пересмотрит видео в спальне. Дроча и представляя, как насаживает Оливера на свой член, пока тот скулит и просит пощады. Как трахает его в рот, пока тот стоит на коленях, как тогда. Как кончает ему на лицо, смешиваясь со слюной и слезами. О да. Сегодняшний день определённо удался. --- Оливер выбежал из корпуса, чувствуя, как горят щёки. Слюна Феликса всё ещё сохла на коже. Он вытер лицо рукавом, не сбавляя шага. Столовая находилась в соседнем здании. Он влетел в раздаточную, сжимая в кармане студенческий — талон на бесплатный обед для малоимущих. Но за стеклом уже убирали подносы. Повариха, грузная женщина с усталым лицом, покачала головой. — Всё, милый. Через пять минут закрываемся. Завтра приходи пораньше. Оливер посмотрел на пустые контейнеры. От запаха еды, который ещё витал в воздухе, свело желудок. Он кивнул, выдавил благодарность и вышел. Надо было поесть. Впереди смена в кофейне — шесть часов без перерыва. Он достал из рюкзака потрёпанный кошелёк, пересчитал мелочь. Хватит на сэндвич в круглосуточном магазине. Он забежал в ярко освещённый minimarket, взял с полки сэндвич с ветчиной и сыром, резиновое тесто и тонкий ломтик пластиковой ветчины. Заплатил, оторвал упаковку зубами и вышел на улицу, жуя на ходу. Хлеб был сухим. Колбаса — безвкусной. Но Оливер жевал, почти не чувствуя вкуса, думая о другом. «Надо будет ею заняться». Слова Феликса застряли в голове, как заноза. Он сказал это про его задницу. Сказал с той улыбкой. Оливер перестал жевать на секунду, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Игры становятся серьёзнее. Опаснее. Раньше это были просто пинки, крики, тычки. Унижения на публике. Феликс любил демонстрировать власть при свидетелях — чтобы все видели, кто здесь хозяин. Но сейчас... сейчас он начал переходить границы. Пальцы во рту. Колени. Приказы лаять. Вилять задом. Лизать обувь. И эта фраза про «заняться задницей». Оливер сглотнул ком в горле и заставил себя жевать дальше. Надо было работать. Он не мог позволить себе думать о Феликсе. Не мог позволить себе думать о том, что будет дальше. Он добежал до кофейни за пять минут до смены, натянул фартук, спрятал рюкзак в подсобке и встал за стойку. Клиенты уже толпились — студенты, офисные работники, парочки. Заказы сыпались один за другим. — Двойной латте с миндальным молоком. — Капучино с корицей, пожалуйста. — Один американо и круассан с шоколадом. Оливер работал на автомате: кофемашина шипела, молоко взбивалось, чашки звякали о стойку. Он принимал заказы, пробивал чеки, вытирал стойку. Сменщик, Энтони, кивнул ему, но разговаривать было некогда — очередь росла. Ближе к восьми вечера, когда наплыв спал, Оливер выдохнул и прислонился к стене за стойкой, чувствуя, как гудят ноги. Часы пробили восемь. Ещё четыре часа до закрытия. Телефон завибрировал в кармане. Оливер вытащил его. Старый смартфон с треснувшим экраном — единственное, что осталось от прошлой жизни, от детдома, от всего. На экране высветилось уведомление: сообщение от неизвестного номера, но Оливер знал, кто это. Он открыл. Видео. Его собственное лицо на экране. Он стоит на коленях. Высунутый язык, тяжёлое дыхание. Он виляет задом, облизывая чёрные кожаные туфли Феликса. За кадром слышен смех прихвостней. Голос Феликса, смакующий каждое слово: «Хороший мальчик. Лижи. Ещё». Оливер почувствовал, как кровь отливает от лица. Руки задрожали. Он сжал телефон так, что побелели костяшки. Следом пришло второе сообщение: «Песик, тебе тоже на память. Смотри и тренируйся дома, чтобы в следующий раз лучше вылизывал.» Оливер смотрел на экран. На свои же губы, прижатые к туфле. На свой же язык, скользящий по коже. На свой же зад, виляющий как у собаки в течке. Он хотел выкинуть телефон. Разбить об стену. Стереть это видео, стереть себя с лица земли. Но он не мог. Если он разозлится, Феликс выложит это. Если он пожалуется — Феликс выложит это. Если он попытается сбежать — Феликс найдёт его и выложит это. Видео было предметом шантажа. Ошейником. Уже ничего не поделаешь. Он не сможет ничего исправить. Оливер сунул телефон обратно в карман и вернулся к стойке. Сжал зубы так, что заболела челюсть. Кофемашина зашипела паром, и он отвернулся, чтобы никто не увидел дрожи в руках. Смена закончилась в одиннадцать. Оливер снял фартук, повесил его на крючок, взял рюкзак и вышел на ночную улицу. Сегодня закрывал кофейню Энтони, так что можно пойти домой пораньше. Воздух был прохладным — Швейцария, даже летом вечера зябкие. Он застегнул куртку и пошёл по освещённой улице, пока не свернул в переулки. Район, где он жил, не был похож на открыточные картинки Цюриха. Ни аккуратных домиков с цветами на подоконниках. Ни дорогих машин у подъездов. Здесь были облезлые стены, мусорные баки, разбитые фонари и тёмные подворотни и куча имигрантов. Похоже на Американское Гетто. Кто бы мог подумать, что в Швейцарии есть гетто? Но Оливер не жаловался. Повезло, что у него хоть какая-то квартира есть. Ему, как бывшему детдомовцу, выделили это жильё бесплатно. Маленькая однушка — и то хорошо. Не надо платить за аренду и можно откладывать на будущее. Он шёл, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Но они его заметили. Опять эти гопники-мигранты из ближнего востока. — Эй, шваль. Трое. Вышли из тени подворотни — спортивные штаны, капюшоны, на лицах ленивые улыбки хищников. Один из них — здоровый, с бычьей шеей — шагнул к Оливеру. — Бабло есть? Оливер остановился. Хорошо, район маленький, всех в лицо можно запомнить. С этой шайкой он уже был знаком. Несколько раз они уже отбирали у него мелочь. Он молча полез в карман и вытащил несколько купюр — жалкие франки, остаток после сэндвича и проезда. — Это всё? — Бык взял деньги, пересчитал и скривился. — Пять франков? Ты шутишь? — Это всё, что у меня есть, — тихо сказал Оливер. Удар пришёлся в живот. Оливер согнулся пополам, ловя ртом воздух. Лёгкие обожгло болью. Он рухнул на колени — и от этого движения у него в голове вспыхнула картинка: он на коленях перед Феликсом, лижет туфли. — А ну обыщи его, — лениво сказал Бык, пиная Оливера носком кроссовка в плечо. Второй парень подошёл, наклонился и начал хлопать Оливера по карманам. Другой проверил сумку. Оливер не сопротивлялся. Он лежал на асфальте, глядя в грязную лужу, и ждал, когда это закончится. — Смотри, телефон. Парень вытащил старый смартфон из заднего кармана джинсов. Оливер дёрнулся — единственный инстинктивный порыв, — но тут же замер, увидев, как напряглись руки парня. — Заберите телефон, — выдохнул Оливер. — Только не трогайте меня. Слова вышли хриплыми. Сдавленными. Почти умоляющими. Парень посмотрел на телефон, на разбитый экран. Хмыкнул. — Говно какое-то. Даже продать западло. Но он сунул телефон в карман своей толстовки. Бык удовлетворённо хмыкнул. — Ладно, валим. Они ушли так же внезапно, как и появились — растворились в темноте переулка, оставив Оливера на грязном асфальте. Он поднялся медленно. Всё тело болело. Живот ныл. Ладони были содраны до крови. Он вытер их о джинсы и побрёл дальше. Ключ, подъезд, три лестничных пролёта, обшарпанная дверь. Он вошёл в свою однушку — крошечную студию. Оливер не включал свет — просто закрыл дверь, прислонился к ней спиной и опустил голову. Телефона больше нет. И хорошо. Пусть уносят. Пусть забирают. Зато видео останется только у Феликса и тот больше не будет донимать его сообщениями. В темноте он прошёл к раковине, открыл кран и напился воды из-под крана. Жадно, большими глотками. Потом достал из шкафчика пачку дешёвой лапши быстрого приготовления. Пока вода закипала, он открыл ноутбук — старый, потрёпанный, но единственное, что у него осталось ценного. Хорошо, что он не носит его с собой. Иначе отняли бы и его, и как бы он тогда учился? Сейчас все материалы, все лекции, все задания — онлайн. Он заварил лапшу, сел за стол, открыл документ — репорт по экономике нужно было сдать к понедельнику. Пальцы дрожали, когда он печатал. Клавиши залипали. Но он писал. Потому что больше ничего не оставалось. Есть. Работать. Учиться. Выжить. Через два года он закончит университет. Уедет отсюда. Найдёт нормальную работу. Обустроится и забудет этот город. Забудет Феликса. Забудет всё. Два года. Он выдержит. Он доел лапшу, вымыл чашку и лёг на продавленный диван. Часы показывали половину первого. Завтра в девять утра пара. Надо было купить будильник. Телефона-то нет. Он лёг на спину, глядя в потолок. Мысли ворочались тяжело, как камни. Унижение Феликса. Удар в живот. Сломанный телефон. Завтрашний день. Он закрыл глаза, надеясь, что проснётся сам и не проспит. Уснул он быстро — усталость взяла своё. В тёмной однушке, под шум проезжающих машин, Оливер Сноу спал, сжавшись в комок на продавленном диване, надеясь, что завтра будет лучше.

***

Дом Адлеров стоял в престижном районе Цюриха — вилла с собственной парковкой, садом, бассейном и видом на озеро. Но Феликс не замечал этой красоты уже много лет. Она приелась. Стала фоном. Его комната находилась на втором этаже — огромное помещение с высокими потолками, лепниной, тяжёлыми портьерами и антикварной мебелью. На стенах висели картины, которые стоили больше, чем Оливер зарабатывал за год. На полу лежал пушистый ковёр ручной работы, в углу стоял рояль, за которым Феликс не играл с детства. Сейчас в комнате было темно. Только свет от экрана ноутбука освещал лицо Феликса. Он сидел в глубоком кожаном кресле, откинувшись на спинку, расстегнув джинсы. Штаны были спущены до колен. Рука двигалась ритмично, медленно, со смазанной ленивой жестокостью. На экране — видео. Оливер на коленях. Оливер виляет задом. Оливер облизывает туфли. Оливер смотрит в камеру со смесью страха, отвращения и подчинения, которое Феликс выбил из него за эти недели. Феликс смотрел на это уже четвёртый раз подряд. Он не уставал. Каждое движение языка Оливера по чёрной коже, каждый всхлип, каждый сдавленный вздох — Феликс ловил их, как наркоман дозу. Член стоял твёрдо, влажно блестя в тусклом свете. Феликс провёл большим пальцем по головке, размазывая каплю предэякулята, и зашипел сквозь зубы. — Чёрт... — выдохнул он, ускоряя темп. На экране Оливер поворачивался на коленях, демонстрируя задницу, обтянутую дешёвыми джинсами. Он вилял ею по приказу — неуклюже, сгорая от стыда, но послушно. — Хороший мальчик, — прошептал Феликс, глядя в мутные от возбуждения глаза на экране. — Мой хороший пёсик. Кулак сжался вокруг члена быстрее. Феликс откинул голову, закрыл глаза, позволяя образу Оливера — покорного, дрожащего, с мокрым от слёз лицом — заполнить сознание. Он представил, как трахает этот зад. Как Оливер кричит под ним. Как умоляет остановиться — и как Феликс не останавливается. — Да... — выдохнул он, чувствуя, как приближается разрядка. — Да, сука... Он кончил резко, с глухим стоном, выплёскиваясь на собственный живот и руку. Тёплые капли упали на ковёр. Феликс тяжело дышал, глядя в потолок, пока последние судороги пробегали по телу. Несколько секунд он сидел неподвижно, чувствуя, как пульс замедляется. Потом открыл глаза, вытер руку о салфетки и перевёл взгляд на экран. Видео всё ещё шло. Оливер, стоя на коленях, смотрел в объектив с пустым, разбитым взглядом. Феликс нажал паузу. В комнате стало тихо. Он поднялся, застегнул джинсы, подошёл к столу. Там, на чёрной лакированной поверхности, стояла бархатная коробочка. Феликс взял её в руки — она была маленькая, тяжёлая, с золотым тиснением по краям. Он открыл. Внутри, на тёмно-бордовом бархате, лежал ошейник. Тонкая чёрная кожа, шириной в два пальца. Мягкая, но плотная — такая, что не сотрёт шею, но не даст забыть, что ты в нём. С внутренней стороны — серебряная заклёпка, чтобы подогнать по размеру. А спереди, на тонкой цепочке, свисал медальон. На медальоне было выгравировано: «Собственность Феликса» Он представил, как затягивает ошейник на тонкой шее Оливера. Как тот вздрагивает, когда пряжка защёлкивается. Как медальон ложится в ямочку между ключицами. Феликс усмехнулся. Он вернулся к ноутбуку, открыл папку с фотографиями. Там были не только свежие видео — он собирал их давно. И вот — первое видео. Там, где Оливер впервые встал на колени. Это было давно, еще в самом начале учебного года. Феликс и его компания окружили Оливера во дворе, начали толкать, дразнить. Кто-то крикнул: «Поставьте его на колени, как собаку!» Феликс толкнул Оливера — и тот упал. Сначала просто на асфальт. А потом Феликс наступил ему на плечо, прижимая к земле, и сказал: «Стоять. Не вставай, пока я не разрешу». Оливер стоял на коленях три минуты. Пока прохожие оборачивались. Пока прихвостни Феликса смеялись и снимали на телефоны. Феликс пересмотрел это видео раз сто. Ему нравилось смотреть, как Оливер сжимает кулаки, как он кусает губу, чтобы не заплакать вслух. Он закрыл ноутбук. Положил ошейник обратно в коробочку, закрыл крышку и убрал в ящик стола. Там же лежали другие игрушки — но они подождут. Пока что ошейник — главное. Он лёг на кровать, не раздеваясь, глядя в потолок. На губах играла лёгкая улыбка. Оливер не знал, что ошейник уже ждёт его. Не знал, что завтра Феликс придёт в университет с твёрдым намерением сделать следующий шаг. Феликс перевернулся на бок, сжал подушку и закрыл глаза. Утро приближалось.