Шанс

Занавес только что опустился под оглушительные, хотя и несколько удивленные, аплодисменты. Для Дугласа это был не просто выход на сцену, а прыжок в ледяную воду. Он дышал тяжело, еще чувствуя на лице жар софитов и сценического грима, слипшегося у висков. В образе Эдит Пиаф он мог быть кем угодно: страдающей, могучей, хрупкой. В своей коляске за кулисами, стирая тушь салфеткой, он снова был просто Дагом. Человеком, которого никто не должен был видеть. Он уже ждал, когда затихнут последние голоса и можно будет незаметно выкатиться через черный ход к фургону, где в темноте терпеливо ждали его единственные настоящие зрители. Но тишина не наступала. За кулисами, всегда шумные после шоу, сегодня гудели по-особенному. Смех, восклицания, звон бокалов — здесь собиралась своя богема, актеры, музыканты, завсегдатаи. Даг старался смотреть в пол, становясь невидимым. И тут ее голос разрезал воздух прямо над ним — звонкий, как хрусталь, и теплый, как летний вечер. — Простите! Это было невероятно! Вы — новое лицо, да? Он поднял голову. Перед ним стояла девушка. Каштановые волосы, собранные в небрежный, но изящный пучок, из-под которого выбивалась упрямая челка, падавшая на бровь. Большие карие глаза смотрели на него с неподдельным, живым интересом и... восхищением? Он моргнул, ожидая, что взгляд проскользнет мимо, опустится на колеса и затуманится привычной неловкой жалостью. Но взгляд не опускался. Он ловил его, задерживался на еще не до конца стертых чертах Пиаф, на его собственных глазах. — Я... Да. Первый раз, — пробормотал Дуглас, и его голос, только что могущественный и плачущий на сцене, прозвучал хрипло и тихо. — Угадала! Я Диана, — она улыбнулась, и ее улыбка казалась источником света в полумраке закулисья. — Я тут частый гость. Знаю почти всех, но вас — точно вижу впервые. Вы ворвались сюда, как ураган. «Non, je ne regrette rien» — у меня до сих пор мурашки! Она говорила быстро, легко, жестикулируя. На ней была немного потертая кожаная куртка поверх яркого платья, а в руках — потрепанный блокнот, из уголка которого торчали концы цветных карандашей. — Дуглас, — наконец выдавил он из себя, чувствуя, как привычная броня отчуждения дает первую трещину под этим напором искренности. — Дуглас, — повторила она, как бы пробуя имя на вкус. — Мне очень понравилось. Я художница, и меня всегда завораживают люди, способные так... трансформироваться. Вы как живой холст сегодня. Он только кивнул, не зная, что сказать. Комплименты были ему в диковинку. Любопытство — подозрительно. Он привык, что его или боялись, или жалели, или не замечали. Такой прямой, солнечный интерес был сродни ослепляющей вспышке. — Спасибо, — сухо сказал он, начиная отворачивать коляску. — Мне нужно... — Уже уходите? — в ее голосе прозвучала неподдельная досада. — Эх, а я надеялась немного поговорить. Тут такая духота после выступления. Может, выйдете ненадолго подышать? Я знаю отличное тихое местечко во дворике за углом. Там даже звёзды иногда видно, если небо не в тучах. Предложение повисло в воздухе. Дуглас замер. «Прогулка». Обычное, такое простое слово. Для него оно всегда было связано с планированием маршрутов, бордюрами, взглядами прохожих. А тут — импульсивное, легкое приглашение от незнакомой девушки, которая смотрела на него так, будто не замечала ничего, кроме самого интересного человека в комнате. Его внутренняя сирена завыла тревогой. Осторожно. Зачем ей это? Что она хочет? Скоро станет скучно, неловко, она убежит. — Мне... будет неудобно, — пробормотал он, имея в виду не физические препятствия, а барьер собственной настороженности. — Да ладно! — Диана махнула рукой, будто отгоняя его сомнения, как надоедливую муху. — Там ровный асфальт, и ступенек нет. Я вас проведу. Ну пожалуйста? Всего на пятнадцать минут. Я обещаю, буду хорошим гидом и перестану болтать, если надоеду. В ее тоне не было ни капли снисхождения или принуждения. Была азартная, почти детская надежда и какая-то потрясающая, обезоруживающая простота. Она не предлагала «помочь», она предлагала «составить компанию». Дуглас посмотрел на свои руки, все еще дрожащие от адреналина выхода. Посмотрел на ее открытое лицо. И, к собственному удивлению, кивнул. Коротко, почти неразборчиво. — Хорошо. На пятнадцать минут. Ее лицо озарилось такой яркой улыбкой, что на мгновение ему показалось, будто софиты снова включили. Она ловко расчистила путь, шутя перебрасываясь фразами с проходящими артистами («Привет, Клод! Отличный сет сегодня!»), и они выкатились в прохладную ночь. Воздух действительно был свеж и сладок после спертой атмосферы кабаре. Она шла рядом, не пытаясь толкать коляску, просто сопровождая его. И говорила. Говорила о выставках, о странных заказчиках-коллекционерах, о том, как однажды рисовала фреску на стене заброшенного завода. Ее мир был полон красок, людей, движения, шума — полная противоположность его тихому, выверенному царству запахов, лая и лунного света в заброшенной школе. А Дуглас молчал. Но это было новое молчание — не уход в себя, а прислушивание. Он ловил обрывки ее жизни, как человек, вышедший из долгого заточения на яркий, шумный рынок. И с каждым шагом, с каждым ее смехом, его осторожность не таяла, но меняла форму. Она превращалась из щита в тонкий, настороженный фильтр. Он боялся поверить в эту искренность, но уже не мог просто оттолкнуть ее. Кто ты такая? — думал он, украдкой глядя на ее профиль, освещенный фонарем. И зачем тебе я, Диана? Он не знал ответа. Но впервые за долгое время ему было... интересно его узнать.